Почему?

Тилл странный. Ну, по скромному мнению Ивана. Он сидит на своей кровати почти не двигаясь, вставая только на обед, хотя даже там ест пару ложек и возвращается на кровать смотреть в одну точку. Это нормальное состояние для людей в психиатрической больнице, но в Тилле определенно что-то не так. Взгляд не привычно пустой и депрессивный, а сломленный. Будто он хочет закричать, заплакать и начать биться в истерике, но что-то не позволяет. Здесь за такое не будут ругать. Введут транквилизатор и продлят ещё на две недели. Иван знает. Видел таких тысячи раз. Впервые он видит Тилла вне кровати и столовой ночью на пятый день нахождение того в больнице в туалете. Он молча смотрит в окно и курит сигарету. — Брось, — мягко говорит Иван, — если они учуют запах, то наругают и запрут в одиночной палате. — Мне плевать. Тиллу, наверное, и правда плевать. В его больничной рутине ничего не изменится. Он не зачитывается книжками, не раскрашивает картины по номерам, не общается с другими пациентами. Просто смотрит в никуда. Что-то осмысляет. Сдерживает что-то, что хранится глубоко в душе. Иван не пытается настаивать. Не забирает сигарету. Он не санитар, а такой же пациент. Ему нет смысла никого ругать, но, наверное, он беспокоится. Боится, что Тилл столкнется с гневом работников. Это не частная клиника, чтобы санитары и медсестры были добры. Они кричат, срываются на пациентов, а пару раз Иван видел, как те, кто уже ничего не понимают, получали танком по голове. Он знал: им не больно. Они ничего не чувствуют. Это овощи, которые могут ходить в туалет и в лучшем случае не под себя, есть с помощью сотрудников или пациентов, которые помогают, и так же тупо смотреть в стену как Тилл. Но тот живой. Иван знает. Что превратило их в таких ходячих трупов? Конечно, принято считать, что пациенты поступили сюда уже в таком состоянии и просто коротают свое скудное существование в стенах больницы. Но те, кто здесь давно или не первый раз, видели этих людей в нормальном состоянии. Просто иногда они были очень буйными. На них кричали, издевались морально и физически, а потом закалывали сомнительными препаратами. Иван знал, что это не какой-то яд. Не наркотик. Но и не то, чем должны лечить в двадцать первом веке. Это временное успокоение, которое постепенно превращает покой в перманентное состояние. «Тебе не помогут» — шепчут стены больницы. Если Тилл продолжит молча бунтовать, его тоже заколят. Даже за простую сигарету. — Это правда опасно. — Мне плевать, — безразлично повторяет парень и тушит сигарету о подоконник, а потом смывает бычок в унитаз. Уходит, оставляя Ивана наедине с едким табачным запахом и размышлениями о пустоте чужого взгляда. Почему Тилл здесь? Почему ему плевать? Почему он глотает таблетки, не спросив названия? Почему отвечает на вопросы врачей о его состоянии так односложно? О чём думает, когда смотрит в стену? Иван не надеется получить ответы на эти вопросы. Но интерес остаётся. Встречи в туалете повторяются. Их кровати почти рядом, и сквозь бессонную ночь Иван слышит, как Тилл встаёт и роется под матрасом. Он молча идёт следом и больше не пытается остановить чужое нарушение правил. Зато пытается заговорить. — Почему ты здесь? — Я болен. — Чем? — Психическим расстройством, дубина. Как и ты. — Каким? — Это не важно. Но это важно. Иван сам не понимает, почему интерес так прожигает. — А у меня шизофрения. Я голоса слышу. Вообще-то, Иван никогда никому толком не говорил, из-за чего он в больнице. Это достаточно будничный вопрос ото всех пациентов: «что с тобой?», но он отвечает односложно, сразу переключаясь на болезнь собеседника, и внимательно выслушивает печальную историю. Ему нравится слушать, почему люди оказались в четырёх стенах больницы. Все истории разные и болезненные. Кто-то пытался совершить самоубийство, а кто-то перестал иметь силы даже на то, что бы встать с кровати. Кто-то тоже слышал голоса, у кого-то были галллюцинации. Кто-то оказался в больнице против своей воли, потому что их родные были уверены, что они больны. Почему Тилл здесь? Почему так отчаянно скрывает это? — Перед тем, как я оказался здесь, голос в голове сказал мне убить моего отца, — слова вылетают так легко, будто это та вещь, которую Иван всем рассказывает при знакомстве, — я склонился над ним с ножом, когда меня увидела мама. Она вызвала скорую. Тилл молчит, но переводит взгляд на Ивана, и тот впервые видит в его глазах что-то кроме пустоты. Что-то напоминающее интерес. — Был суд, но меня признали невиновным в покушении на убийство, потому что я на учёте со средней школы. Я честно признался, что мне приказали это сделать. Я должен находиться здесь полгода, в потом будет ещё суд. Иван знает, что всё закончится хорошо. Он послушный пациент. Не бунтует, вежлив с врачами и почти честно говорит о своем состоянии, он добр с другими пациентами, помогает санитарам и создаёт впечатление того, кто здесь по ошибке. Вот только ошибка это он. — Сочувствую, — коротко говорит Тилл, выпуская дым, — ты кажешься здоровым, будто тебя не должно быть тут. Конечно. Иван хорошо работает над образом идеального пациента. Они молчат ещё три минуты, пока Тилл не смывает бычок в унитаз. Он собирается уходить, но его хватают за запястье. — Покушай завтра нормально. Еда отвратительная, но они заподозрит что-то, если ты продолжишь отказываться. Тогда тебя будут кормить силой. — Ладно. Пусти. Пускает.

***

Иван вспоминает свой первый раз в больнице. Ему десять, и он до ужаса боится. Он слышит крик из первой палаты. Ему сходу объяснили, что там те, кому уже не помочь. Первое, что он чувствует, когда заходит в пятое мужское детское отделение, это запах мочи. А затем он видит маленького мальчика, который писает посреди коридора. Ивану до ужаса страшно. В руках у него любимая книжка, а за дверью стоит мама и разговаривает с врачом. Она обещает, что будет приходить каждый день. Мать не пришла ни разу. Это сложно. Иван не понимает, как себя вести в таком страшном месте. Он громко плачет и кричит, что хочет к маме. В палате ещё девять мальчиков, и один из них громко смеётся не прекращая. Медсестра выглядит опасной. Ее голос угрожающе разносится по стенам палаты. — Маленький подонок, если ты не прекратишь плакать, тебе сделают укол! Иван боится уколов как огня и от этого начинает плакать ещё громче и звать маму. Через пять минут его привязывают в жёсткой кровати и вкалывают транквилизатор. Он моментально отрубается на ближайшие два дня. Больше он не кричит. Не бунтует. Урок усвоен, а со своей учестью надо смириться. Он больной. Неправильный. Голос в голове говорит именно это, а ещё приказывает задушить того мальчика, который смеётся так громко, что уши сворачиваются в трубочку. Ночью Иван стоит над его кроватью, а руки крепко сжимают шею. Медсёстры оттаскивают его и снова делают болезненный укол, снова привязывают к кровати. Таблетки начинают помогать только через три недели нахождения здесь, и голос затихает. Иван больше не пытается никого убить. Но голос всё равно регулярно просыпается.

***

Иван молча наблюдает за тем, как на завтраке Тилл впихивает в себя ложки каши. Овсянка на воде и приторно сладкий чай. Мерзость. Иван привык к этой еде. Она перестала казаться отвратительной на третий раз в больнице. Сейчас он здесь в шестой. То, что Тилл послушал его совет, греет сердце. Иван не хочет, чтобы тот сломался окончательно из-за несоблюдения правил. Он не хочет видеть его одним из тех овощей. Обход. Это базовая рутина каждый понедельник, среду и пятницу. Врачи в белых халатах, с мягкой улыбкой и блокнотами. За ними армия из двух санитарок и старшей медсестры с хмурыми лицами. Иван отвечает на их вопросы точно так же, как и обычно. Лишь бы побыстрее поняли, что он почти здоров. — Как себя чувствуешь? — внимательно спрашивает психиатр. — Всё в порядке. Хорошо сплю, голосов нет. — Галлюцинаций не было? Суицидальных мыслей? — Нет. Всё в порядке. Врач делает запись в своём блокноте. — Мы сделаем запрос в суд. Возможно, тебя смогут выпустить раньше. Иван улыбается, обнажая торчащий клык. На самом деле спит он плохо, но в этом едва ли есть вина его психического расстройства. Ему нравится наблюдать за Тиллом именно по ночам, потому что это единственная часть дня, когда он живой. Врач подходит к нему, но Тилл даже не поднимает взгляда. Просто смотрит на своё одеяло и хрустит костяшками пальцев. — Как себя чувствуешь? — Никак. — Спишь нормально? — Не сплю. Засыпаю только под утро, кажется. У меня кошмары, и я боюсь засыпать. Снова запись в блокноте. Психиатр поджимает губы и переглядывается с медсестрой. — Как он ест? — Лучше. Первую неделю съедал едва ли две ложки. Тилл поднимает раздражённый взгляд. — Я увеличу дозу нейролептиков на ночь. Иван смотрит на Тилла, но тот снова разглядывает своё одеяло. Его не колышет, что ему там дают, как он будет чувствовать себя после этих таблеток, и какие у этого последствия. Почему ему всё равно? Что он ощущает на самом деле? Ивану хочется подойти, обнять и разобраться, что же происходит, но Тилл не ответит. Это первая ночь, когда они не видятся в туалете. Тилл посапывает, обнимая подушку, а одеяло валяется на полу. Иван встаёт и на цыпочках подходит к его кровати, а после накрывает дрожащее тело упавшим одеялом. Не спится. Приходит осознание, что Иван буквально привык к этим ночным встречам, в которых даже нет разговоров, и без них... Плохо. Он будто потерял возможность разгадать Тилла. Но тут тот подскакивает и тяжело дышит. По бледным щекам начинают бежать слёзы, и Иван тупо хлопает глазами, стоя у чужой кровати. Тилл раскрывает рот в немом крике и обезнадеженно смотрит на парня. — Эй, — мягко шепчет Иван, — тебе приснился кошмар? Кивок. Парень садится на краешек постели и аккуратно берет чужую ладонь в свою. — Что тебе снилось? — Он. Иван миллионы раз успокаивал других пациентов, потому что это, ну, рутина. Для всех он самый лучший друг. Добрый. Внимательный. Интересующийся. Готовый прийти на помощь. Вот только Ивану почти всегда было плевать на чужие проблемы, но он должен быть хорошим. Приносить хоть какую-то пользу хотя бы в стенах больницы. Но сейчас ему почему-то не всё равно. Искренне хочется помочь Тиллу, который сейчас выглядит абсолютно беззащитным. — Кто «он»? Тот, кто тебя обидел? — Он не обижал меня, — одними губами говорит Тилл, — он любит меня. Это я плохой. Я рассказал всем, что он это сделал. Он страдает из-за меня. Блять. Догадки приходят сами собой, и Иван прекрасно понимает, что расспрашивать бесполезно и пагубно. Навевать на Тилла ещё более болезненные воспоминания сейчас равняется провокацией полноценной сильной истерики. Иван бережно гладит чужую ладонь и шепчет: — Ты не виноват, слышишь? Тебе было больно от его действий? Тебе было страшно? Тилл поднимает запуганный взгляд и долго молчит, сильно сжимая ладонь Ивана. — Да, — надломленным голосом говорит он, — я очень боялся. Я не помню всего, но боль чётко осталась в голове. Я кричал. — Если тебе было больно, то вряд ли это делали от большой любви. Человек, который любит, не будет систематически причинять боль. Иван знает, что его слова едва ли имеют вес. После сексуального насилия разговор с почти незнакомым мальчиком не помогает, не заставляет забыть такой болезненный опыт и отпустить. Но сейчас Тилл потихоньку успокаивается. Слёзы перестают бежать по щекам, и он делает несколько глубоких вдохов. — Ты сможешь уснуть? — Не знаю. Я боюсь, что он опять приснится мне. — Двигайся. Кровать явно не рассчитана на двух взрослых парней, так что Тилл оказывается у самой стены, а Иван едва ли помещается на самом краешек. Он продолжает сжимать чужую ладонь, пока Тилл делает что-то типа дыхательных упражнений. Они лежат молча, повернувшись друг к другу спинами. — Ты правда пытался убить своего отца? — вдруг спрашивает Тилл, не повернувшись. — Да, — просто отвечает Иван, — с чего мне врать? — Ты выглядишь как человек, который всегда врёт. Это не оскорбление, если что. Это правда. Иван погряз в своей лжи, но тогда с Тиллом он был искренним.

***

Тиллу страшно признаваться во всём маме, потому что это чревато. Он грязный. Он мерзкий. Он просто отвратительный. Своё тело ощущается куском мяса, который не должен вот так ходить по земле, не должен общаться с другими людьми и вообще хоть как-то взаимодействовать с миром. Блядский мусор. Он знает, что мама отчима любит. Очень любит. Родной отец Тилла ушёл от них ещё до его рождения, а мама про него говорить не любила. Бабушка рассказывала, что тот не принял факт беременности жены, и дети ему были не нужны. Тилл понял: он случайность. Ио встретила Урака, когда сыну было двенадцать. Это был первый мужчина, с которым она общалась не на уровне друзей, с момента развода, и Тилл был, ну, просто рад за мать. Она достойна быть счастливой. Но Урак точно не тот человек, который это счастье обеспечит. Он пьёт, срывается на жену, снова пьёт и срывается на приёмного сына. Сначала это крики. Потом избиение. А потом то, что Тиллу страшно произнести вслух до сих пор. Изнасилование. Всё началось с мерзких шуточек про то, что Тилл выглядит как блядский гомик. Крашеные волосы, пирсинг, ярко выраженная худоба. Это сложно игнорировать, потому что эти шутки везде. Но мерзко от того, что Урак прав. Тилл хуев пидор. Потом начинаются действия. Сначала ненавязчивые прикосновения: шлепок по ягодицам, пальцы в серых прядях, поцелуи в щёки. Урак говорит, что Тиллу должно это нравиться. Он же педик. Какая разница, какой парень тебя касается? Мальчик с соседней улицы, одноклассник или отчим? Геям это нравится. Но Тилл сдерживает рвотные позывы от любых прикосновений, даже когда это не Урак. Он запрещает трогать себя кому угодно. Кричит, даёт пощёчины, лезет с кулаками. Но дать отпора отчима не хватает воли. Ощущение того, что Тилл чертова случайность усиливалось с каждым днём. Почему он такой мерзкий? Он ненавидел каждый участок своего тела, своей души и ещё сильнее не переносил своё влечение. Свою ориентацию. Это болезнь. Его нужно вылечить. Может любое касание Урака это просто попытки излечить его? Но под конец простыми шлепками всё перестало ограничиваться. Тиллу шестнадцать, когда его затаскивают в родительскую спальню, пока мама на работе. Дальнейшие события стираются из памяти и изредка всплывают в флэшбеках и кошмарных снах. Первое воспоминание Тилла о том, как он кричит и со всей мочи избивает Урака, который даже не успевает надеть штаны. Мама стоит на пороге и плачет. Ей не приходится ничего объяснять. Ио всё понимает. Следующие два месяца проходят в вечных кошмарах и отсутствии желания жить. Тилл не встаёт с кровати, забывает про душ и еду. Он сбрасывает минимум пять килограммов, под глазами вырисовываются тёмные круги, потому что спать не получается. Кошмары заставляют парня вскакивать с громким криком каждый час, а маму прибегать к нему и успокаивать. Жизнь в целом превращается в один большой кошмар, который будто бы никогда не закончится. А потом начинается суд, что пугает ещё сильнее. Тилл боится любой встречи с Ураком, пускай тот и будет на скамейке подсудимых и ничего ему не сделает. Стоит лишь представить в голове его лицо или просто услышать имя, как всё произошедшее всплывает в голове. Тиллу кажется, что он никогда это не отпустит. Никогда не забудет. Мама чётко заявляет, что после суда они идут к психиатру. Тиллу плевать. Его злость, обиду и страх не вылечат никакие таблетки и беседы с терапевтом. Пяти лет в тюрьме не хватит, чтобы успокоить гнев Тилла. Ему жаль, что тогда он не смог добить Урака. Сил не хватило. А может просто времени. Но сильнее отчима, парень ненавидит себя за то, что позволил это сделать. А может он это заслужил? Может это и была та самая любовь приёмного отца? Может он просто хотел сделать ему приятно? Или наоборот излечить от всей мерзости в его душе? Ну. Отчасти излечил. Теперь Тилл не испытывает влечения ни к кому. Ему противен любой тактильный контакт, что же говорить о сексуальном… Урака сажают. В сердце Тилла смесь из безразличия и ненависти. Он будто потерял способность что-то чувствовать. Психиатр, к которому его ведёт мама, ставит депрессию и комплексное посттравматическое стрессовое расстройство и выписывает три препарата. Антидепрессанты и два нейролептика. Помогает? Сомнительно. Теперь Тилл спит сутками и перестает чувствовать даже ту ненависть. В нём притупляются любые эмоции, а от пустоты хочется исчезнуть. Психиатр рекомендует пойти на терапию, но парень отказывается, ссылаясь на то, что даже зубы почистить не может. Мамины уговоры не помогают. Тилл не хочет ни на какую терапию. А в один день он ломается. Бесконечная опустошенность разрывает, выбивает всё желание существовать, потому что бытие Тилла жизнью точно не назовешь. Она ощущается как ком в горле, как что-то тяжёлое в груди, как вечный голод по чему-то несуществующему. Слёзы больше не текут по щекам даже после самых страшных кошмаров, а крик застревает в глотке. Это выматывает, Тилл чувствует первую боль за последние пару месяцев, когда лезвие первый раз проходится по запястью. Раз. Два. Три. Ключ в замочной скважине проворачивается. Парень со страху роняет лезвие, но поднимает его дрожащими руками, желая продолжить начатое. — Милый, ты дома? Молчание. Два новых пореза. — Милый..? Струйки крови стекают на плитку в ванной по запястью, и Тилл вдруг понимает, что совершает необратимую ошибку. Почему он должен убивать себя из-за этого уебка? А ведь маме будет чертовски больно. За два месяца она потеряет не только мужа, но и сына. По бледным щекам начинают стекать слёзы стыда. Тилл не плакал так давно… — Мам! Спустя два дня его выпускают из обычной больницы и переводят в психиатрическую. Начало конца.

***

От прикосновений Ивана почему-то даже не мерзко и не страшно. Они успокаивают каждый раз, когда Тилл просыпается посреди ночи, или когда они вместе сидят в холле. Другие пациенты пугают, хотя с виду ничего плохого не делают, но каждый из них кажется жуткой опасностью. Иван, несмотря на свою липучесть, таковым не кажется. Тилл чётко видит разницу в его поведении с ним и с другими. Он видит эту искренность. Он видит настоящую заботу. Он чувствует что-то странное и необъяснимое. Почему Тилл позволяет доверять? Почему ему безопасно? Но это чувство теплом разливается в груди. Тиллу почти не плохо от чужих прикосновений. Он всё равно ограничивает их, если это не простое держание за руки или слабые, но успокаивающие объятия, потому что переходить границу страшно, и Тилла банально бросает в дрожь, когда Иван касается в слишком интимных местах, а таковыми казались почти все. Но для Ивана Тилл всё ещё не совсем разгаданная загадка. Его рассказы о произошедшем очень обрывистые и нечёткие для того, чтобы собрать полную картину, но сердце греет то, что Тилл доверяет ему. Только ему. Они в шутку обещают, что будут созваниваться после выписки. Исключительно в шутку, потому что, боже, Иван никогда не общался с теми, с кем вместе лежал в больнице и имел подобие дружбы. Но есть нюанс. Всё то общение с другими пациентами строилось на доверие к Ивану, а тот максимум мог назвать код своего заболевания по МКБ, никогда не вдаваясь в подробности. А сейчас доверяли не только ему. Доверял и Иван. Возможно, перспектива дальнейшего общения не так сомнительна. Сейчас они в любом случае в больнице скрашивают скучные и однотипные будни друг друга. И это имеет прогресс. Даже вредные медсёстры замечают, что Тиллу лучше. Почему?