Невский Вигилант

Надъ Санктъ-Петербургомъ простерлось небо цвѣта несвѣжаго сливочнаго масла, тяжелое и липкое, точно пропитанное чадомъ дешевыхъ свѣчѣй. Въ Заячьемъ кварталѣ, что примостился подлѣ самой Петропавловской крѣпости, воздухъ сгустился до предѣла. Поговаривали, старый пророкъ-кроликъ, чья шкурка давно обратилась въ прахъ отъ старости, возвѣстилъ: «Падетъ колонія, и камня на камнѣ не останется, ибо гниль вошла въ самое сердце заячье». Жители, охваченные суевернымъ ужасомъ, заколачивали окна. Но были и тѣ, чьи помыслы занимала не мистика, а суровый свистъ нагаекъ тайной полиціи. Ищейки Третьяго отделенія, подобные гончимъ псамъ въ чиновничьихъ вицмундирахъ, вынюхивали малѣйшій слѣдъ вольнодумства. Стоило кому проронить слово объ отмѣнѣ крѣпостного права — этого священнаго столпа Имперіи — какъ за нимъ захлопывались двери «чернаго воронка». Емельянъ Поляковъ, поправивъ свои круглыя очки, стоялъ у кромки воды. Утро выдалось сквернымъ. На отмели, среди мусора и битаго льда, нашли мертвымъ почтеннаго банкира. Зрѣлище было тошнотворнымъ: несчастному отсѣкли саму его мужскую суть, оставивъ окровавленный обрубокъ какъ нѣмое предостереженіе. Толпа гудѣла. Кто-то кричалъ о кавказской ссылкѣ, кто-то порывался бѣжать на Уралъ, а иные уже паковали чемоданы для миграціи въ туманный Альбіонъ. — Глядите, — шепнулъ кто-то въ толпѣ, — британскій корабль! Дѣйствительно, въ гавани, покачиваясь на невской волнѣ, застылъ величественный деревянный фрегатъ. На палубѣ его, облаченный въ расшитый мундиръ, стоялъ юный британскій принцъ — породистый лисъ съ безупречными манерами. Взоръ его былъ прикованъ къ молодой славянской зайчихѣ. Златовласая, съ лицомъ столь юнымъ и блѣднымъ, что оно казалось выточеннымъ изъ слоновой кости, она застыла въ нерешительности. — Miss, — произнесъ принцъ съ тягучимъ акцентомъ, — сiя земля болѣе не сулитъ вамъ покоя. Позвольте мнѣ стать вашимъ проводникомъ въ Лондонъ. Тамъ нѣтъ цѣпей, тамъ лишь свобода и туманы, подобные вашимъ волосамъ. Зайчиха вздрогнула. Страхъ передъ государевымъ окомъ боролся въ ней съ жаждой жизни. Но когда тени жандармовъ мелькнули на набережной, она протянула лапку. Корабль поднялъ паруса, унося ее прочь отъ гибнущаго квартала. А въ подвалахъ Заячьяго острова уже зрѣлъ бунтъ. «Новые декабристы» — существа разнаго толка, отъ тощихъ крысъ-конторщиковъ до дюжихъ быковъ-кузнецовъ — шептались о конституціи. Они мечтали сбросить ярмо, но всякій разъ при упоминаніи «полковскихъ волковъ» — элиты императорской гвардіи — сердца ихъ уходили въ пятки. Емельянъ слушалъ ихъ съ горькой усмѣшкой. Онъ одинъ зналъ правду. Онъ зналъ о «Сашѣ», молодомъ царевичѣ, чьи мысли были заняты реформами, но не могъ открыть сей тайны соплеменникамъ. Скажи онъ сейчасъ — и начнется хаосъ, подобный тому, что погубилъ Павла Петровича. Тѣнь заговора и крови пугала его болѣе, чѣмъ кнуты. Въ это же время, въ своей уединенной каморѣ, Гавріилъ Степановичъ Мракъ перелистывалъ страницы «Мертвыхъ душъ» Гоголя. Летучій каратель читалъ не для забавы — онъ искалъ въ строкахъ чертежи человѣческаго паденія. Весь этотъ «бизнесъ» на душахъ казался ему омерзительнымъ наростомъ на тѣлѣ державы. Его прервало дѣло. Одинъ знатный баринъ-отецъ, промотавъ состояніе въ карты, инсценировалъ ограбленіе собственнаго сына, подставивъ невинныхъ слугъ подъ каторгу. Гавріилъ явился къ нему в полночь. — Семья, милостивый государь, — прошепталъ Мракъ, нависая надъ дрожащимъ родителемъ, — есть первѣйшій притонъ беззаконія. Вы сожрали будущее своей крови ради мимолетной страсти. За симъ — приговоръ. Судъ былъ скорымъ. Родъ былъ истребленъ морально, а тѣло отца нашли на утро съ печатью позора. Гавріилъ вѣрилъ: если корень гнилъ, древо должно пасть. Но вечеромъ карателя ждала иная пытка — ужинъ въ родительскомъ домѣ. Отецъ Гавріила, старый, обрюзгшій нетопырь въ орденахъ, съ первыхъ минутъ началъ поучать сына «семейной чести». — Ты — позоръ нашего герба! — кричалъ старикъ, брызгая слюной на крахмальную скатерть. — Ты — тѣнь, а не офицеръ! — Ваша «честь», батюшка, — холодно отвѣчалъ Гавріилъ, не касаясь жаркого, — пахнетъ нафталиномъ и ложью. Вы взрастили меня въ страхѣ, называя это любовью. Оскорбленный до глубины души, старикъ сорвалъ перчатку и бросилъ ее въ лицо сыну. — Дуэль! Завтра же, на Черной рѣчкѣ! Гавріилъ понималъ весь абсурдъ происходящаго. Онъ не хотѣлъ убивать отца, ибо зналъ — мать не перенесетъ сей утраты, и гнѣвъ ея будетъ страшнѣе пуль. Весь слѣдующій день онъ медлилъ, бралъ съ собой охранника, пытался приостановить ходъ часовъ. Но утро настало. На снѣгу двѣ тени разошлись на десять шаговъ. Гавріилъ поднялъ пистолетъ. Его рука не дрожала, но сердце сковалъ ледъ. Онъ выстрѣлилъ плохо, намѣренно не цѣлясь въ жизненно важныя мѣста. Пуля прошла навылетъ сквозь плечо старика. Отецъ упалъ, теряя кровь — медленно, точно сами годы вытекали изъ него вместе съ багряной влагой. Его увезли въ имперскую больницу, а Гавріилъ навсегда покинулъ родные стѣны. Онъ скрылся въ лабиринтахъ города, мечтая лишь о томъ, чтобы мать забыла его имя. А в это время, въ роскошномъ особнякѣ, Аполлонъ Карловичъ фонъ Кошкинъ вѣлъ свою игру. Очередная юная душа была затянута въ его паутину. Котъ поправилъ эполеты, глядя на заплаканное дитя. — Не плачьте, душенька, — мурлыкалъ онъ, и въ его голосѣ слышалась вся мерзость «Матроскина», ставшаго демономъ. — Вѣдь вы просто попали въ плохой моментъ воспитанія. Я — лишь продуктъ своего вѣка, а вѣкъ нашъ, сударыня, не терпитъ невинности. Такъ начиналась исторія. Городъ спалъ, объятый туманомъ и предчувствіемъ великой крови.