Глупый Арлекин.

После репетиции в фургоне никого не было. Мальвина осталась в театре, подшивая корсет для костюма, Пьеро — там же репетировал на рояли. Напряжение актеров чувствовалось даже в пустом помещении. Сегодня кое-кто очень разозлил отца. Дверь фургона со скрипом открылась, и в нее зашел Артемон, помогающий Арлекину дойти до кровати. —Спасибо за помощь, можешь идти, — хриплым голосом говорит Арлекин, присаживаясь на тонкий матрас, слегка корча лицо от боли. —Нет. Я никуда не уйду. Натура Артемона была настойчивой и немного наглой в вопросах, связанных с заботой о близких. Парень не мог себе позволить оставить друга одного в таком состоянии, даже не попытавшись помочь ему. Спорить с ним в такие моменты было бессмысленно. —Тебе необязательно делать все это, — шут опустил голову, смиренно приняв ответ Артемона. Знал он его хорошо. Многие годы проведенные под одной крышей заставили актеров выучить характер друг друга. И Арлекин знал, что Пёс не оставит его в покое. —Обязательно, — Артемон стягивает грязную рубашку с друга, — на тебе же живого места нет. Как завтра будешь репетировать? Он тебе поблажек не даст. Арлекин же устало вздохнул, позволив Артемону позаботиться о нем. —Не дергайся, — Артемон протирал руки Арлекина какой-то жидкостью с неприятным запахом, вытащенную из полупустой аптечки. Парень сразу подметил для себя, что следующую зарплату потратит на лечебные средства, продолжая заботиться о пострадавшем друге. Артемон видел лишь руки и грудь Арлекина, покрытые синяками и небольшими порезами. Сердце сочувствующе сжималось каждый раз, когда взгляд скользил по раненому телу. —Тебе не стоило делать это, — обратился к Шуту парень, доставая из аптечки бинты. —Мне стоило смотреть, как он сходит с катушек? Он и так перешёл черту.

***

По походке отца стало сразу понятно: проснулся он не в настроении. Он размеренно прошел в зал, шаги отдавались тревожным эхом и стуком каблука, медленно присел на свое кресло перед сценой, сузив взгляд и опустив брови. По этому лицу сразу стал понятен настрой Карабаса. Каждый из артистов знал, к чему могла привести ошибка, но морально подготовиться к этому никто не успел. Карабас был недоволен игрой актеров. Стресс от перерастающих в оскорбления слов отца противно сжимал желудок, заставлял руки дрожать, а мозг полностью отключаться. Работать было невозможно. Ошибался каждый, и с каждой ошибкой раздражение отца перетекало в гнев. Застывшие навеки в памяти словесные унижения перетекали в удары тростью. Губы молвили гадостные оскорбления, а рука поднималась и била по спине. Опять все сначала. Снова неверный аккорд, деревянные движения, опоздание, упавший реквизит. Острый конец трости стучал по полу, шаги становились все более пугающими. Глаза опускались в пол, руки беспорядочно дрожали и судорожно трогали ткани одежды в надежде почувствовать безопасность. Звук шагов становился громче. —Сколько ещё раз вы хотите повторять одно и то же? Разве с первого раза было непонятно, что нужно сделать? Ничтожные бесталантные дети, от вас никакого толку. Трость резко поднимается и замирает в воздухе. Ожидание удара мучительное, длится почти вечность. Но удара не последовало. Трость замерла в воздухе. За нее крепко держался Арлекин, загораживая собой Артемона, который должен был первый получить удар. Репетиция была окончена. Карабас увел Шута в кабинет, оставив артистов с четким заданием: к завтрашнему дню привести пьесу к идеальному состоянию. Артемон притаился за дверью кабинета. Он хотел помочь, но не мог. Страх был сильнее. Он слышал приказ раздеться, слышал стук трости по голому телу, слышал каждый удар сапогом. —Даже не думай пытаться дать мне отпор. Я твой отец, я тебя воспитал. Ты должен быть мне благодарен, что я дал тебе дом, дал возможность играть на сцене, дал тебе любовь и заботу. Ты никогда не получишь ее ни от кого, кроме как от меня. Арлекин лежал на полу, пока Карабас бил его ногами. Он не издавал никаких звуков, кроме тяжёлого дыхания, принимая свою учесть. —Ты никому не нужен. И никогда не будешь любим. Запомни это и цени то, что я тебе даю.

***

Артемон перевязывал руки Арлекина. Порезы слегка кровоточили, оставляя на бинтах красный след. —Он бы никого из нас до такого состояния не избил. Зачем ты это сделал? —Зато вы почти не пострадали. Я ни о чем не жалею. Парень разочарованно вздохнул, отрезая кусочек бинта, который тут же перевязался вокруг плеч. Синяки уже проявились на рёбрах и спине Арлекина, пальцы Артемона легонько коснулись их. —Тебе же больно. —И хорошо, что только мне. Артемон провел холодными пальцами по ребру, особенно пострадавшему от ударов носком кожаного ботинка и расстроенно поджал губы. Арлекин смотрел в сторону, всё ещё недовольный тем, что друг так заботится о нем. В груди разрасталось чувство вины. Он вздыхал сквозь зубы каждый раз, когда дрожащие пальцы Артемона растирали мазь по синякам. С каждым вздохом парень действовал аккуратнее, заботливо поглядывая на лицо Арлекина. Средства были сложены в аптечку и убраны в тумбочку. Артемон хотел уйти, чтобы больше не нервировать друга. Но Арлекин схватил его за запястье. —Подожди. Побудь тут ещё немного. Парень замер, но противиться не стал. Он сел на кровать, повернувшись лицом к другу. —Тебе ещё больно? —Уже нет, — спокойно сказал Арлекин, повернувшись к Артемону. Его рука забралась в кудри парня, слегка путаясь в них. —Спасибо, что защитил. Но тебе правда не стоило. —Я ни о чем не жалею, — резко сказал Арлекин, посмотрев на Артемона. Взгляд, как у пса: большие зрачки, карие глаза. Кудрявый, как пудель, витилиго, как у пятнистой собаки. Артемон был похож на щенка, такой же наивный, заботливый и преданный. Рука опустилась с головы на плечо, слегка притянув его ближе. Артемон обнял Арлекина легко и нежно, чтобы не сделать больно. Объятия были тёплыми, ладони поглаживали спину. Парни посмотрели друг на друга, отражая в своем взгляде всю любовь, направленную друг на друга. —Глупый ты, Арлекин, — Артемон улыбнулся, продолжая гладить Арлекина по спине, а затем по рукам. Шут никак не ответил на это. Лишь ответно ухмыльнулся, а затем поцеловал его. Жест был наполнен искренней любовью, которая должна была оставаться в секрете. Но это их сейчас не тревожило. —И я тебя люблю, Артемон.