Мгла Пламенных Небес

Дети хватали друг друга за руки, толкали и пытались повалить. Красноволосый воришка силился нанести удары по красивому личику своего врага, но тот оказался куда более изворотливым и сильным, чем казался на первый взгляд. Оно и немудрено — точка кипения была достигнута давным-давно. Всякий раз сталкиваясь с нападками и оскорблениями других детей-беспризорников, подобных красноволосому воришке, мальчик терпел и не понимал. Не понимал, что он такого-то, собственно, сделал, что приковывает к себе внимание всякого малолетнего разбойника. Не понимал, что с ним самим не так и где он провинился, раз постоянно попадает в такие вот переделки, постоянно получает и остаётся ни с чем, горько рыдая над ранениями и украденными деньгами. Не понимал, почему в людях вокруг так много зла. Непонимание это, наполненное такими взрослыми и сложными вопросами, выродилось в обыкновеннейшую детскую экспрессию — в обиду, перемешанную с гневом. В то самое состояние, в котором ребёнок стучит ножками и лупит кулачками, захлёбываясь собственным рёвом. Мальчик с силой швырнул в сторону воришку, что был на полголовы ниже его самого. Подойдя и наклонившись к нему, он начал трясти его за грудки. — Я что тебе сделал?! А?! Что я тебе сделал?! Что я тебе сделал?! Скажи! Мальчик заплакал, капая слезами и соплями на лицо воришки. В мгновение потерявшие злобу красные глаза теперь смотрели удивлённо. Воришка молчал. Издав громкий всхлип, мальчик отпустил обидчика и ушёл из зала в комнату родителей, что была параллельно столу, громко хлопнув дверью. Бросившись лицом в мягкую подушку на кровати, мальчик принялся давиться слезами обиды и непонимания.

***

В мире хватает всяких разных людей. Кто-то, столкнувшись с напастью, бедой, грубеет — будто корка чёрного хлеба, оставленная иссыхаться на обеденном столе. Это, разумеется, наиболее логичный и применимый к реальной жизни вариант. Та самая доля ожесточения, которая в час нужды помогает человеку справиться с горечью или страхом, как говорилось ранее, является неотъемлемым атрибутом крепкого духом человека. К сожалению или счастью, крепкими не рождаются, а порой и не стают таковыми по жизни; даже после ситуаций, когда точно стоило бы, казалось, ожесточиться, обрасти толстой кожей, да немного остудить свою кровь... Мальчик с длинными светлыми волосами был таков. Когда его колотили на улице хулиганы, те, что так походили манерами и го́вором на красноволосого воришку, обзывали и портили одежду, он из раза в раз сносил весь ушат этой детской жестокости. Когда он узнал, что мама с папой больше не вернутся, он бился в слезах, но долго не мог принять эту данность. Продолжал прибираться в покинутом доме и причёсывать свои длинные волосы, будто также надеясь, что однажды дверь скрипнет, и на пороге окажется мама — погладит его по голове, не запутавшись пальцами в волосах, улыбнётся, похвалит за опрятность и обнимет... Когда он понял, что больше дома есть нечего, не пошёл он в приют — отказывался принимать, что стал сиротой. Пошёл на улицу, насмотревшись на бродячих артистов, и пытался дарить людям добро, надеясь хоть на крошечку доброты в ответ. Он продолжал мечтать. Продолжал плакать. Продолжал верить и надеяться. Иными словами — совершенно не был готов к выживанию. Однако, всё ещё продолжал жить. Это ли не чудо? Во всяком случае, сейчас мальчик с длинными волосами вновь переживал те же проблемы, что и сотню раз ранее — переживал по причине своего доброго сердца. Переживал, ведь опять не надел железный доспех, и удар пришелся прямо по мягкой коже. Доверился оборванцу, который в обычный день вытер бы об него ноги, да пошел дальше, усмехнувшись. Мальчик обнял подушку рукой, как делал всякий раз, когда на сердце ему было тоскливо, и задумался. Не был то, разумеется, сложный и объемлющий монолог учёного. Были то образы: картинки и мелодии, от вида и звука которых мальчику делалось всё печальнее и печальнее.

«Я же ему... Помочь... А он вот так...»

Думал мальчик, шмыгая носом, да наматывая светлый локон на пальчик. Мгновением позже скрипнула дверь. — А, это... Чай-то можно?.. — донёсся из начала комнаты тихий голос. Даже не понимая этого, такой совсем неуместный в свете произошедшего вопрос, мальчик на кровати счёл своего рода извинением, и на душе ему сделалось легче. Точнее, не сам вопрос, а интонацию, с которой говорил красноволосый воришка. В интонации этой, невзирая на годы, мальчик почувствовал сострадание. Но обида была слишком свежей. Посему ответ был краток: — Пей. В такой тишине стало слышно, как в трещины наконец стал задувать ветер. Разгорячившись дракой и посиделками у камина, щёки мальчика на кровати порозовели. Воришка ещё потоптался у входа, когда дверь начала тихо скрипеть. И прекратила. — Как звать-то тебя? Миг! Мальчик на кровати сначала захихикал, а потом и вовсе разразился звонким смехом. — Чё ты ржёшь? — чуть громче и увереннее обратился воришка. — Мы, — пытался мальчик говорить сквозь хохот, — весь день, то туда, то сюда, — снова рассыпался колокольчиком. — А имён друг у друга не знаем! Воришка помолчал, казалось, вникая, прыснул и тоже рассмеялся. — Тупость! — Ага! Дети хохотали так, будто или не будто последний раз так хорошо смеялись лишь в прошлой жизни. — Меня зовут Аллен. А́ллен Бёлдоран. А тебя как? — закончив наконец смеяться, обратился мальчик на кровати. — Меня Ринн. Велларт Ринн, — ответил красноглазый воришка, бессознательно попытавшись повторить манер. — Ого, ты что, реально Велард? У тебя родители с острова Маррвбьёр? Имя ещё иностранное! Ты не из Зимовилля? — Сам ты марвёр, марбёр! Глухой что ли?! Вел-л-ларт, — говорил Ринн, протягивая согласную и делая акцент на глухой "Т" в конце. — Ты не из Зимовилля? — повторил вопрос Аллен, толком не вслушавшись в предыдущий ответ. — Из Зимовилля! — крикнул Ринн. — Понял... Пошли пить чай с сахаром! Мальчик с длинными волосами подскочил с кровати.

***

Посиделки двух детишек за столом плавно перетекли в посиделки у камина. Ринн сидел в кресле отца, а Аллен — матери, слева. Первый с чувством триумфа дожёвывал кусок ветчины, с которым ему не удалось расправиться по дороге. Голубые глаза быстро стрельнули. — И чё, нормально тебе в таверне платят? — Ринн, а как ты... Красные глаза недоумевающе покосились. Лицо малолетнего вора выглядело особенно забавно с набитым ртом. — Фё? — озадачился он, проглатывая куски мяса, по размеру едва уступавшие его собственному кулаку. — Как ты мясо у меня в сумке спрятал? Озадаченность сменилась хитрой ухмылкой. — Ловкофть рук! Уфифь, фалага! — гордо заявил Ринн, театрально задрав нос. Голубые глаза прищурились. — Не воруй больше. Я буду давать тебе еду. По какой-то причине Ринн счёл такое предложение оскорбительным. То был второй укус пирожного. Он прожевал, прежде чем заговорить: — Не твоё дело, понял? Ты мне не мамка. Красные глаза отдались влиянию луны и вновь сделались волчьими. Жуткий вид злого Ринна Аллен едва сносил. — Пошли со мной в таверну работать лучше! Я вот за день заработал пятнадцать сотинов! И Терри очень добрый, хоть и ворчит... — Сколько? Ринн почему-то уставился перед собой, прежде чем заговорить вновь. — Я не лошара как ты, не хочу потешать пьяномордых. Да и петь не умею. — Так может другая работа будет, — ответил Аллен, проигнорировав оскорбление. — Отвали, а? Воцарила тишина. Аллен, потянувшись, дошел до своей кровати за креслами и плюхнулся. Ему не давало покоя это чувство... Чувство, что если он сейчас промолчит, то произойдёт нечто необратимое. — Живи тут, со мной! — пытался он придать уверенности своему голосу, но вышло нелепо. Немного помолчав, Ринн спросил: — А спать где? — В той комнате, — указал Аллен рукой вправо, будто Ринн умеет смотреть спиной. — Там мои родители раньше спали... Снова обработав услышанное, Ринн ответил: — Не-е, я лучше тут. — Где? — Ну в кресле, ты тупой что ли? — Почему я тупой-то? Ты ведь в кресле спишь! — воспротестовал Аллен. — Ничё я не сплю! Да иди нахер, короче, — Ринн продолжил что-то бубнить себе под нос. — Сам иди! — внезапно обнаружилась в Аллене нотка жёсткости, что он даже привстал на локоть. — Ну и спи в кресле! — Ну и сплю! Отвали! Вновь тишина. Аллен лёг обратно. Несмотря на проблемность новоявленного гостя, он испытывал те же чувства, какие испытывал за ночь до празднества Дня Рождения, или Праотцова Гала в первые дни зимы. Впервые за долгое время, ему было не одиноко. Пожалуй, ещё одно благо, что стаёт роскошью для сироты, как и сытость — компания. Не сказать что Ринн испытывал схожие чувства. Всё красноглазому волчонку было в диковинку и поэтому несколько пугающе. Приученный гвоздям, во всём он искал какую-то скрытую подлянку. Особенно в своём новом чувстве к тому тупице на кровати. Но, обо всём по порядку! Голубые глазки подрейфовали вдоль оконных рам, полов камина и спинки отцовского кресла, да пропали в сладкой дрёме.

«Однажды, мы с Ринном вырастем и прекратим все войны в мире...»

Такая прекрасная мысль прочиталась в тех голубых глазках, прежде чем их спрятали веки. Мгновением позже и веки на красных глазках стали непосильно тяжёлыми. Всё же, они были всего лишь дети, а позади остался насыщенный день. Окошко белёного истукана мерцало тусклым теплом. Милела ночь.