Этомидат

      — Бесит…       Звон бокалов гудит в висках, терпкий алкоголь оседает горечью на корне языка и обжигает пищевод.       — Бесите… все…       Попса, раннее неприятно врезающаяся в барабанные перепонки, отошла на второй план, вытесненная тактильными ощущениями от холодного стакана и капелек конденсата на нем. Они неторопливо скатываются по стеклу, словно в замедленной съёмке, как и весь остальной мир — скатываются к чертям собачьим вместе с трезвостью.       — Занка, что ты там опять бормочешь? — Энджин сплевывает косточку оливки, отвлекаясь на какую-то обтянутую узкими джинсами женскую задницу, маячущую неподалеку.       — Бесите!.. — Занка в каком-то странном, известном одному ему протесте взмахивает рукой и тыкает пальцем сбоку от себя, — особенно ты!       Рудо, до этого спокойно потягивающий кровавую мэри через трубочку, мгновенно закашлялся и чуть не опрокинул коктейль.       — Что я сделал?!       — Да брось, Рудо, он ж перебрал как не в себя, — Рию цепляет шпажкой дольку лимона и с невозмутимым видом отправляет в рот, — я предупреждала. Занка ведь вообще пить не умеет.       Ниджику зарывается пальцами в волосы, протяжно стонет и в попытке упереться лицом в ладони лишь сползает вниз, глухо ударившись лбом о столешницу под сдавленный смех Рию. Может, он действительно малость увлекся, но Рудо все равно невероятно его бесит.       Семь минут. Ровно семь минут заняли раздумья Занки о сегодняшнем вечере — сумбурном и внезапном, таком же, как слова Энджина о том, что ему хочется развеяться в баре после «необычайно изматывающей работы от Сэмиу», зазывая таким образом на попойку своих дражайший коллег. Рию согласилась сразу — ее можно было и не спрашивать, Рудо на протяжении пяти минут выпытывал у Энджина, что значит слово «лаунж», пока не был благополучно заткнут телефоном и открытой на нем страницей гугла. Занка же молчал до самого конца, пока Рию не подала голос за него:       — Занка, ты тоже пойдешь? Ты, кажется, не особо дружишь с алкоголем.       И она, несомненно, была права. Ниджику совершенно не дружит с алкоголем. Он собирался открыть рот, возразить, мол, это пустая трата времени, которое можно было бы занять чем-то чуть более осмысленным и полезным, а не просиживать штаны бог знает где, надираясь в десна как в последний раз (зная Энджина, это — единственная доступная опция). Он правда собирался высказать то, что думает, пока широкая ладонь с силой не хлопнула его по плечу, а звонкий голос не разрезал тишину:       — Конечно, пойдёт! Занка же у нас тот ещё работяга, заслужил хорошо время провести!       Энджин по-отцовски треплет ему волосы, взъерошивая уложенные назад осветленные пряди и Занка напрочь забывает, о чём думал несколько секунд назад.       — Мгм, пойду.       И сейчас, спустя три часа бессвязного трёпа и нескончаемых шотов, Занка едва способен держать спину ровно сидя за столом, язык натурально заплетается в трубочку, а голова раскалывается от выпитого пойла и недавней затрещины от Энджина, когда Занка не глядя потянулся за солью, но перепутал баночки и намешал текилу с соевым соусом. А затем командир вновь увлекся болтовней с Суребреком.       Рудо устроился в ФДМА через два года после Занки. В рваном тряпье, босиком посреди зимы — Энджин спешно затащил его в департамент под чужие вопросительные взгляды и чьи-то выкрики. По пути набирая номер Сэмиу Энджин, таща за собой безвольное худощавое тельце, налетел на Занку и только тогда Рудо поднял взгляд. Темные глаза со слипшимися от грязи и уличного холода ресницами, наполненные леденящей пустотой и чем-то еще, странным и неосязаемым, проникающим в самую толщу сознания, устремились прямиком в лицо Ниджику, от чего тот неосознанно выпрямился. Энджин лишь бросил короткое «извини» и скрылся за дверьми ближайшего лифта, направляясь в кабинет начальства.       Назойливо гудящие лампочки под потолком казались тогда особенно надоедливыми. Занка нервно отбивал пальцами сбивчивый ритм по собственному плечу, стараясь успокоиться, а стоящая рядом Рию монотонно опустошала бумажный стаканчик дешевого американо из автомата с напитками. Ночная смена была в самом разгаре, а Энджин так и не объявился ни через час, ни через два.       — Что он там так долго там возится с этим идиотом? — Занка цыкает языком.       — Не знаю. Корвус же сейчас весь в отчетах, ему вообще не до вот этого всего, может, морозится долго, — Рипер безмятежно потягивается, громко хрустнув позвонками, — чего ты так переживаешь? Из-за парня того, что ли?       Занка задерживает дыхание на секунду и расправляет плечи, принимая более расслабленную позу.       — Волнуюсь, как бы на нас не скинули документацию, которой в это время должен заниматься Энджин.       — Ага, как скажешь. Пойду проветрюсь.       Занка ещё какое-то время разглядывал захлопнувшуюся дверь, сильнее вжимаясь спиной в пошарпанную стену кабинета, желая слиться с ней воедино. Злость накатила новой волной, когда Энджин, вернувшийся спустя дополнительные тридцать минут, совершенно буднично, между делом так сказал, мол, этот оборванец задержится здесь на неопределённый срок. Привыкайте к нему. Сука.       Если б Занка с самого начала знал, что легко устроиться на хорошую работу можно будучи бездомным сиротой без единого гроша в кармане, он бы ещё в детстве сбежал из дома к чертовой матери. Рудо, их новый «помощник», выполнял в основном мелкую, грязную работу и таскался собачонкой за теми, кто приласкает и еду протянет — на это было жалко смотреть и Ниджику из раза в раз воротил нос, лишь бы не видеть, не слышать, не замечать. Притвориться, будто этого парня не существует и он не занимает своим присутствием всё пространство, не приковывает к себе любопытных рабочих зевак, не вертится вокруг Энджина день и ночь, боясь шаг лишний сделать.       Занка болезненно кусает губы до покраснения, когда вызывают не его, когда говорят не с ним, когда кого-то ставят выше него. Занка в тихой ярости снова и снова бьет кулаком по раковине в ванной общежития, когда Энджин берет Рудо наблюдателем на срочный вызов в Сибуе после аварии на железнодорожных путях. Занка чисто физически не выносит этого. И, тем не менее, Суребрека утвердили на официальную должность спустя полгода, пока Ниджику по сей день не могут нормально трудоустроить. А теперь эти двое, Энджин и Рудо, болтают меж собой, прикидываясь закадычными друзьями. Что за отстой.       — Выйду покурить, — Занка вяло поднимается со пригретого места, параллельно прихватывая наполовину пустую бутылку алкоголя.       — Подержать тебе волосы, пока будешь блевать? — Рию хихикает в ладонь и наигранно-кокетливо хлопает глазками.       — Обойдусь.       Неоновое свечение болезненно резануло по глазам, когда Занка вышел на улицу, а голова закружилась от контраста между душным помещением и прохладным уличным воздухом. Он опирается рукой о стену, сжимая ослабевшими пальцами бутылку, а второй хлопает себя по карманам брюк, не без труда выуживая из-за спины пачку сигарет с ментолом и электрическую зажигалку. Синий индикатор быстро вспыхивает и сменяется красным, оповещяя о низком заряде батареи. Занка щелкает ею несколько раз, в попытке ухватиться за ту пару секунд, что появляется огонек, зажимая сигарету в зубах до скрипа фильтра и случайно прокусывает кнопку раньше времени. После череды неудач и ругани Занка озлобленно швыряет так и не использованную сигарету в мусорку.       Глоток текилы застревает в горле, спирт забивает носоглотку и Занка давится, сплевывая остатки на землю, после зажимая рот ладонью, подавляя рвотные позывы.       Паршиво. Тошно. Он не хочет возвращаться — мысль уйти домой посетила его ещё час назад, но Занка себя слишком переоценил. Выпрямившись и рассеянно посмотрев на вход пару мгновений, парень развернулся и побрел вдоль переулка на еле сгибающихся ногах. Желания думать не осталось.       Уличные фонари в этом районе работают плохо. Они жалобно мерцают, готовые в любой момент потухнуть, а под их слабым светом все равно собираются кучки москитов, кружась на одном месте. Занка останавливается возле угла какой-то многоэтажки и поднимает голову вверх, закрывая глаза и вдыхая полной грудью, позволяя себе впасть в короткое забвение под сверчковую трель и легкий ветер. Этажи между высотками пестрят дешевыми вывесками, а уже ободранные бумажные фонарики переплетаются своими креплениями со случайными проводами, торчащими тут и там. Под ногами вместо чистого асфальта — разбросанный редкий мусор и Занка не помнит, когда успел свернуть не туда. Алкоголь закончился.       Шаги где-то слева раздаются чересчур внезапно для того, чтоб Занка успел как-либо отреагировать. В него влетает чья-то туша и Ниджику, выругавшись, наобум хватается за электрощиток на стене сбоку, вырывая проржавевшую дверцу с петель.       — Упс, — напротив звучит хрипловатый голос, — не стой на проходе, мешаешься. Тут же люди ходят, в конце концов.       Скользящая на чужих губах усмешка и панибратский хлопок по плечу вызывают внутри смесь отвращения и неоправданно сильной агрессии.       — И не сказал бы, что в этом районе безопасно греметь бухлишком посреди ночи, — он кивает в направлении правой руки Ниджику.       Незнакомец намеренно пихает Занку плечом, когда обходит его. Алкоголь ещё не выветрился.       — А извиниться ты не хочешь?       Дреды чуть качнулись вперёд, когда парень замер на месте.       — За что? За то, что какая-то пьяная шваль преградила мне дорогу?       Незнакомец оборачивается вполоборота и в безучастном жесте сует руки в карманы широких джинс.       — Катись отсюда, чмо.       И легко улыбается, снисходительно так, словно увидел брошенное, ободранное, бездомное животное.       Что-то очень громко щелкает в голове Занки, когда осколки стекла мелкой крошкой осыпаются на собственные кроссовки. Удар пришелся по макушке и тело перед ним опасливо качнулось вперед. Собственное дыхание надрывистое и тяжёлое, а похолодевшие пальцы сильнее стискивают горлышко разбитой бутылки. Незнакомец, держась за стену, сжимает опорную руку в кулак, соскребая пальцами старую штукатурку и медленно поднимает взгляд: осоловелый, поплывший. Струйка крови стекает по лбу, обрамляет переносицу и исчезает в уголке губ, которые растягиваются в улыбке, обнажая окрасившиеся в алый зубы. Внутри всё обрывается и Занка замахивается вновь.       Они вечно смотрят свысока. Всегда считают его никем, пустым местом — куклой, с которой можно играться, а при поломке заменить старые части на новые: на те, которые устраивают больше. Болванка, которую можно менять под себя, ломать, собирать и выворачивать шарниры до хруста. И этот отброс ничуть не лучше. Жгучая обида вырывается наружу криком и эхо его тонет в бесконечном потоке проезжающих неподалеку машин. От повторного удара парень таки падает, ударяясь затылком о здание.       От бутылки не остаётся ничего, кроме части, скрытой за ладонью. Занке хочется острой частью продырявить чужую черепушку. Незнакомец захлебывается вдохом, когда Ниджику пинает его ногой в живот, затем ещё, ещё, ещё и ещё. Спустя пару секунд Занка уже не понимает, куда и кого он бьёт.       Его лодыжку перехватывают, из-за чего Занка теряет равновесие на миг и нависает сверху, уперевшись предплечьями в бетонную поверхность. Глаза цвета фуксии слабо отражают свет, будто пеленой покрытые, и глядят на него снизу вверх, пока Занку натурально труханит. От чужого возбужденного вздоха сводит желудок неприятным спазмом и Ниджику сжимает челюсть в омерзении.       — Кто… кто ты вообще такой? — вопрос повисает в воздухе и Занка оставляет его без ответа.       Тошнота подступает к горлу, вынуждая вывернуться в сторону под неудобным углом за мгновение до обжигающей пищевод рвоты. Занка сплевывает густую, кислую слюну и заторможенно опускается на колени, даже не заметив в какой момент его отпустили. Остаточным спазмом выходит только желчь и головная боль мерзопакостным импульсом прошибает всё тело, от чего Ниджику взмокшим лбом упирается в стену рядом с другим человеком и натужно сопит.       — Что-то ты совсем плохой, — тихий смешок, свистящие вдохи и выдохи, шуршание одежды и обуви по асфальту нарушают образовавшуюся тишину. У Занки не осталось сил и трезвого рассудка даже на то, чтоб просто открыть глаза: он упускает миг помутнения остального мира и погружается в темноту, заваливаясь вбок.

***

      Запахи этилового спирта, марли и чего-то еще, к чему рецепторы уже пару лет как потеряли чувствительность, щекочут ноздри, заставляя морщить нос и периодически чихать. Холодный больничный свет яркой лампы стекает по белым стенам и от ощущения стерильности становится противно до скрипа зубов.       — Я же п-просила, столько раз просила! — Аеша дрожащей рукой держит чужое запястье, аккуратно обрабатывая химический ожог комочком ваты в дезинфецирующем средстве на пинцете, — п-пожалуйста, соблюдай технику б-безопасности! Почему т-ты никогда меня не слушаешь?!       — Бла-бла-бла, — Джаббер закатывает глаза и демонстративно цокает языком, — достала. Ты мне мамка, что ли?       — Носи перчатки, н-надень маску на глаза! — Аеша продолжает причитать, хмуря светлые брови и меняя пропитавшуюся кровью вату на новую, — т-ты всех подставляешь! А что, если к н-нам проверка вдруг нагрянет? Что тогда?!       Джаббер мучительно вздыхает и подпирает подбородок ладонью, упираясь локтем в колено. Вот же надоедливая девка, вечно её всё не устраивает!       — Да помолчи ты, уши вянут тебя слушать.       Аеша шмыгает и обиженно поджимает губы, накрывая рану марлевой салфеткой и фиксируя ее медицинским скотчем. Джаббер же наконец блаженно хрустит затёкшими пальцами. Он хмыкает, когда Аеша молча впихивает ему пластинку обезболивающего и торопливым шагом уходит из медпункта, оставив Джаббера наедине с собой. Некоторое время он разглядывает отданные девушкой таблетки, а затем по новой открывает убранную ею аптечку, закидывая их к остальным лекарствам.       Производственные травмы в химической лаборатории — не редкость. Вернее, так хотелось бы сказать. Не редкость только то, что Джаббер пренебрегает правилами и искренне плюет на них с высокой колокольни, извечно огребая за это от Аеши, которая любезно подчищает грязь за ним по воле старой дружбы. Цены б ей не было, делай она это молча. Теперь из-за Стильзы Джаббер вынужден завязывать волосы в ненавистный пучок и если с этим он ещё готов смириться, то с остальными требованиями — увольте. Подумаешь, ожог от фенола, бывало и жёстче: когда Вонгер только-только начал гордо носить звание химика-инженера он, спустя, ну, часа два-три от работы заглянул в кабинет Аеши, безмятежно улыбаясь и показывая руку, обожженую кислотой. Не сильно, чуть-чуть совсем, но и этого хватило для панического женского визга и принудительной госпитализации. А ведь было даже не больно. Почти. Врач сказал, что у Джаббера случился болевой шок и до предела повысился адреналин, но что он вообще понимает?       По правде говоря, Джабберу скучно. До омерзения скучно в этой блядской лаборатории и он готов лезть на стены от всепоглощающей стабильной рутины. Разравнивая белую дорожку по исцарапанному столу и скручивая видавшую виды бумажную купюру он думает только о том, как хочется уйти в угар и как не хочется продолжать трястись с утра в метро, поскольку заправить машину средств всё нет и нет. После череды попыток закурить косяк прямо на работе во время обеденных перерывов в мозг ударило болезненное понимание того, что если он хочет и дальше получать хоть какие-то гроши, придётся проявить терпение. А Джаббер ненавидит терпеть. Джаббер сходит с ума и впадает в прострацию; он расчесывает ногтями старые шрамы и давит лезвием на предплечье сильнее, ведет медленно, глубоко — до жировой прослойки и залитой кровью ванны, лишь бы прийти в себя. Лишь бы быть здесь и сейчас, в моменте, в экстазе.       — Как твоя рука? — Аеша выходит на улицу следом за Джаббером, когда смена подходит к концу.       — Всё путём, — дым со вкусом табака и шоколада заполняет легкие и Джаббер выпускает его кольцами.       — Тогда хорошо, — Стильза опускает голову и заходит в приложение онлайн такси, — кстати… т-тебя Август неоднократно звал в гости. Может, всё-таки заглянешь к н-нам как-нибудь? Давно мы вот так не собирались…       Вонгер прислоняется плечом к колонне на входе и задумчиво крутит фиолетовый под в руке.       — Не. У меня другие планы были.       — Оу, п-понятно…       До приезда вызванной машины остаток времени проходит в молчании: у Джаббера — в равнодушном, у Аеши — в напряженном, как и всегда. Махнув девушке рукой на прощание Вонгер обречённо вздыхает и пинает ногой ближайший камень.       Ничего не меняется, абсолютно ничего. Каждый день — ебучий день сурка. Дни сливаются в недели, недели в месяцы и так год за годом, год за годом, год за годом! Кокаин обжигает слизистую носа, от экстази хочется блевать, а от алкоголя скручивает кишки в плотную петлю, на которой хочется повеситься и сдохнуть. А Джаббер не хочет умирать, нет-нет, он хочет жить. Жить также, как раньше, когда неизвестность будоражила, а каждый миг был как последний; когда грязное удовольствие растекалось по венам, возбуждением пульсируя в штанах от мощных ударов со стороны и в ответ. Скука, скука, скука, полнейшая, блять, скука! Она пропитала его жизнь насквозь, стала неотъемлемой частью существования, стирая всё то, чем Джаббер наслаждался. Пустила корни, вросла в подкорку и начала сжимать черепную коробку до оглушительного треска.       И спустя семь минут пути от лаборатории до квартиры, столкнувшись лбами со случайным пьяным прохожим за углом в тёмном переулке, Джаббер получил внезапное озарение. Если, конечно, откровенно бессовестный удар бутылкой по голове можно назвать озарением.       Джаббер видел замах, видел стекло, сверкающее в тусклом свете. Он бы мог дать сдачи. Мог ударить в ответ. Мог достать кастет с шипами из заднего кармана штанов, но не стал. Не стал сопротивляться, говорить — не стал в принципе что-то делать, ведь делать не хотелось. Внутри что-то зашевелилось — любопытство, апатия — и он замер, подставляя макушку.       Гортанный смех вырывается сам по себе, когда очередной удар ногой в живот задевает кишечник. Внутренности горят, плавятся, и с губ слетает хриплый стон, сменяющийся влажным кашлем. Джаббер держится за чужую щиколотку как за последний якорь трезвости и оплот ясности. Сквозь пот и кровь он видит взгляд — мутный, совершенно ненормальный, искрящийся злобой и отвращением. Наконец-то.       — Кто… кто ты вообще такой? — кровь скрипит на зубах.       Джабберу не отвечают. Говорить давно надоело. Ему приходится отпустить парня, когда нависающее сверху лицо стремительно бледнеет. Запах желудочного сока и спиртного смешивается с железом. Джаббер поворачивает голову и улыбается: нежно, почти что искренне. Он убирает прилипшие к лицу дреды, пропитавшиеся красным и не без труда поднимается на ноги, отмечая у себя головокружение и саднящую боль в ребре. Трещина, что ли?       — Что-то ты совсем плохой, — Вонгер оборачивается в тот же момент, когда незнакомец безвольно падает на асфальт. Какая прелесть, — эй, ты че, уже закончил? А я только во вкус вошёл.       Джаббер трясёт его за плечо и переворачивает на спину. Ладонь впивается в челюсть и вертит её из стороны в сторону, большим пальцем надавливая сильнее на скулу, очерчивая линию вниз: тело под Вонгером в бессознательном жесте дергается. Звонкая пощечина отскакивает повторным шлепком от стен и незнакомец мычит что-то нечленораздельное. Джаббер присвистывает:       — Вот это ты накидался. Давай-ка тебя поднимем.       Вонгер усаживает парня у стены, фиксируя его голову прямо, чтоб не свалилась. Он еле разлепляет глаза и раскосым взглядом смотрит сначала перед собой, а затем на Джаббера.       — Свали… — хрипло выдыхает и нелепо шлёпает себя ладонью по лицу в попытке убрать чёлку.       Джаббер прикусывает язык, лишь бы не рассмеяться в голос. До чего потешный попался паренёк — сам начал, сам гонит. Очаровательно.       — Если будешь послушным и скажешь свой адрес, — Вонгер цепляет кончиком пальца чужой подбородок и поднимает его вверх, — то я, так уж и быть, оплачу тебе такси. В благодарность.       Его руку слабо отпихивают, бурча что-то себе под нос. Джаббер молча наблюдает за тем, как незнакомец, прикладывая, кажись, титанические усилия, поднимается на ноги и шатко ковыляет к ближайшей освещенной дороге. Даже не обернулся.       У Вонгера внутри всё скручивается не то от остаточной боли, не то от давным-давно забытого чувства, название которого он сейчас и не вспомнит. Мелкая дрожь в плечах отзывается негой в конечностях и Джаббер не может сдержать восторженный вздох, крепче сжимая осколки стекла пальцами.

***

      — И потом этот псих кинулся на меня с бутылкой, прям по макушке вмазал! А затем отпиздячил ногами так, что у меня трещина в ребре осталась!       — Что за жесть, чувак, — Август открывает третью банку пива, — ты хоть в больнице был?       — Ну, пришлось, — Джаббер едко хихикает и также тянется за новой жестяной баночкой.       Аеша на кухне бросает косые взгляды и охает в своей привычной беспокойной манере.       — Доиграешься же, — она протирает вымытую тарелку полотенцем и ставит в шкафчик над раковиной, — н-надо заявление писать на таких. Ты хоть помнишь, как он выглядел?       Джаббер на секунду замирает, прокручивая в голове события минувшей три дня назад ночи.       — Зачесанные назад светлые волосы с каким-то тупым скрытым окрашиванием, голубые глаза, жидкие темные брови, серьги с кисточками в ушах, — он прерывается на глоток хмельного, — ах да, он ещё был в хаори. Кто вообще сейчас носит хаори?       Чашка вылетает из девичьих рук и разбивается прямо в раковине. Август чуть не давится пивом и медленно снимает солнцезащитные очки, которые вечно таскает на себе даже в помещении.       — По… полагаю я догадываюсь, о ком ты говоришь.       — Оу.       Надо же. Какая неописуемая удача.