Гарри Поттер и сибирская школа выживания

В доме на Тисовой улице пахло лекарствами, кипячёным молоком и чем-то ещё — неуловимым, как тень, как предчувствие. Гарри спал, свернувшись под старым пледом, который когда-то принадлежал Лили. Петуния гладила его по волосам, тонким, спутанным, как у больничного ребёнка, и ловила каждый его выдох, будто боялась, что следующий может не наступить. Врачи были вежливы, но беспомощны. Диагноз, поставленный ещё в младенчестве, звучал как приговор, обёрнутый в медицинские термины. Они говорили о сбоях, о врождённой слабости, о том, что «нужно готовиться к худшему». Петуния не готовилась. Она боролась. Сначала — с Верноном, потом — с системой, потом — с собой. Она продала украшения, заложила дом, отказалась от отпуска, от новой машины, от всего, что когда-то казалось важным. Дадли рос в тени этой борьбы — обиженный, забытый, но всё ещё любимый, пусть и не так ярко, как раньше. Петуния знала это. И ненавидела себя за это. Но не могла иначе. — Там-то он точно станет на ноги, — сказала она однажды вечером, когда Вернон вяло возился с чемоданами, перебирая галстуки. Он не ответил. Только посмотрел на неё — устало, с тем особым выражением, которое появляется у людей, давно переставших верить, но всё ещё идущих рядом. Потом кивнул. И пошёл собирать вещи. Сборы были быстрыми. Петуния действовала с холодной решимостью. Она уже всё решила. Посёлок Таёжный — крошечная точка на карте, затерянная среди бескрайних лесов. Там не было больниц, но был воздух, о котором писали в статьях: «целебный», «чистейший», «восстанавливающий». Там не было врачей, но были травницы, охотники, старики, которые помнили, как лечили до антибиотиков. И главное — там не было Лондона, не было Тисовой улицы, не было этой тягучей безнадёжности. Дадли ворчал. Он не понимал, зачем им ехать «в какую-то Сибирь, где даже Wi-Fi нет». Петуния не отвечала. Гарри — тем более. Он просто смотрел в окно, как будто уже знал, что за ним — не просто лес, а что-то большее. Что-то, что ждёт. Поезд шёл долго. Потом был автобус, потом грузовик с ржавым кузовом, в котором пахло соляркой и рыбой. Потом — тишина. Посёлок Таёжный встретил их морозом, который пробирал до костей, и небом, таким чистым, что казалось — оно настоящее только здесь, а в Лондоне был всего лишь потолок. Дом, в который их поселили, стоял на краю деревни, у самой кромки леса. Скрипучий, с покосившейся верандой, с печкой, которую приходилось топить каждые три часа. Но в нём было что-то живое. Что-то, что Петуния почувствовала сразу, как только переступила порог. Как будто сама тайга впустила их — неохотно, но без вражды. На третий день Гарри попросил выйти на улицу. Это было впервые за много месяцев. Он стоял на крыльце, закутанный в шерстяной шарф, и смотрел на лес. Снег хрустел под ногами, воздух был таким чистым, что кружилась голова. Он сделал шаг, потом ещё один. Потом — остановился, прислушался. Где-то в глубине леса что-то хрустнуло. Не ветка, не зверь. Что-то другое. Как будто сам лес дышал. Петуния смотрела на него из окна, прижимая к груди чашку с остывшим чаем. Она не знала, что будет дальше. Не знала, простит ли её Дадли. Не знала, выживет ли Гарри. Но впервые за десять лет ей казалось, что она сделала что-то правильно.