Тайна небес

Он пришел к ней не в облике Каина, а в своем. Баал в простых, почти аскетичных одеждах, которые делали его неестественным, как хищник в овечьей шкуре. В руках он нес не угощения, а старую, потрепанную карту, свернутую в трубку, и небольшую шкатулку из темного дерева. — Сегодня мы не будем играть в тени, Лэйн, — сказал он, его голос был лишен привычной сладости, в нем звучала почти научная строгость. — Сегодня мы обратимся к архивам. К первоисточнику твоей боли, которая сделала тебя такой… восприимчивой ко мне. Он развернул карту на столе. Это была детальная схема горной местности. В центре — узкий, коварный проход, отмеченный кроваво-красным значком. «Перевал Драконьего Хребта». Рядом — синим, убористо, пометки, знакомым Лэйн почерком Каина: «засада вероятна», «фланги уязвимы», «требуется скорость». Ее собственный желудок сжался спазмом узнавания. Это было то самое место. — Вспомни, — приказал Баал мягко, но непререкаемо. Его палец лег на красную отметку. — Не то, что ты привыкла вспоминать. Вспомни кожей. Запах влажной земли и железа. Крик ворона. Тяжесть доспеха на раненом плече. Она зажмурилась, и память, неподдельная, хлынула на нее. Жаркое солнце, сменившееся ледяным горным ветром. Шум потока внизу, заглушающий шаги. И потом — ад. Свист стрел из ниоткуда. Крики. Каин, рычащий приказы, его фигура, заслоняющая ее от первого удара… острый, жгучий взрыв боли в бок, где чужой клинок нашел щель между пластинами. Падение на колени. Горячая кровь, стекающая под кольчугу. — Хорошо, — прошептал Баал, наблюдая за ее лицом. — А теперь вспомни, что было после. После того, как они отступили. После того, как ты очнулась у потухающего костра. Лэйн помнила. Смрад крови и пота. Стоны раненых. Каин, перемещающийся от одного бойца к другому, его лицо — маска сосредоточенной усталости. Он подошел к ней. Его пальцы, грубые и быстрые, разорвали ткань, осмотрели рану, засыпали ее жгучим порошком из походной аптечки. Боль заставила ее вскрикнуть. «Терпи, — сказал он, даже не глядя в глаза. — Сквозная, чистая. Повезло. Отдохнешь — пойдешь сама». И он ушел. К следующему. К стратегии. К долгу. Слезы выступили на ее глазах тогда. От боли, от слабости, от страшного одиночества посреди своих же людей. Она уткнулась лицом в плащ, чтобы никто не видел. — Вот он, момент, — голос Баала прозвучал прямо у ее уха. Он стоял сзади, не касаясь ее, но его присутствие было осязаемым, как давление перед грозой. — Он увидел кровь, но не увидел слез. Он обработал рану, но не прикоснулся к тому, что болело внутри. А теперь… открой шкатулку. Руки Лэйн дрожали, когда она щелкнула крошечным замком. Внутри, на бархатной подложке, лежал смятый, пожелтевший от времени и, казалось, от сырости, платок. На нем были вышиты синие незабудки — мотив, который она любила в юности. И бурые, неотстирываемые пятна — следы слез и, возможно, крови. — Подними его к лицу, — сказал Баал. Она повиновалась. Запах. Слабый, едва уловимый — горной полыни и той самой мази, которую использовал Каин. И еще чего-то… ладана? Нет, это был его запах, запах Баала, тонкий и неуловимый, но уже знакомый ее запутанным чувствам. — Я был там, — заговорил он, и его слова текли прямо в мозг, вливаясь в поток воспоминаний. — Я стоял в тени скал, наблюдая. Видел, как он тебя ранил еще больше своим равнодушием. И когда ты отвернулась, чтобы заплакать… я подошел. Невидимый для других. Положил тебе на колени этот платок. Ты схватила его, сжала, как утопающий соломинку. Ты уткнулась в него лицом. Ты вдыхала мое утешение. А я… я положил руку на твою голову, вот так. Его ладонь легла ей на темя. Холодная, тяжелая. И в памяти Лэйн вспыхнула новая картинка, наложившись на старую. Не просто платок на коленях. Рука, осторожно гладящая ее спутанные волосы. Шепот сквозь шум в ушах: «Молодец. Ты была так храбра. Отдыхай теперь. Я здесь». И чувство… чувство невыразимого облегчения, будто в адской пустыне нашел оазис. — Нет… — простонала Лэйн, но в ее протесте не было силы. Было отчаяние. Потому что это «воспоминание» было объемным, тактильным, пахнущим. Оно было реальнее, чем сухое, болезненное воспоминание о Каине. — Это было. Ты просто вытеснила это. Потому что не могла объяснить. Потому что боялась, что сочтут безумием. Потому что он, твой Каин, никогда не поверил бы, что в его отряде был кто-то еще. Он убрал руку и медленно обошел ее, чтобы смотреть в глаза. — Я начал заботиться о тебе тогда. С этой битвы. С этой раны, которую он даже не попытался исцелить полностью. Все, что было потом — мои случайные слова поддержки, которые ты принимала за свои мысли, мою незримую защиту в других стычках, мое присутствие в твоих снах… все это корнями уходит в Перевал Драконьего Хребта. Он оставил тебя истекать кровью у костра. Я подобрал. И вот мы здесь. Лэйн смотрела на платок в своих руках. Эта физическая «улика» была мощнее любых слов. Ее разум, измученный и сломанный, капитулировал. Да, было логично. Да, это объясняло ту странную тоску, ту уверенность, что где-то есть кто-то, кто понимает ее лучше. Это объясняло, почему образ «спасителя» в ее фантазиях всегда был таким… осязаемым. Она подняла на Баала взгляд. Слез больше не было. Была пустота, в которой тлела лишь одна искра — признание. — Так это… правда. — Единственная правда, что у тебя осталась, — поправил он, и в уголках его губ дрогнула удовлетворенная улыбка. — Он дал тебе долг и боль. Я даю тебе истину и наслаждение. Выбор был сделан тобой самой давным-давно. Теперь осталось лишь принять его осознанно. Он взял платок из ее ослабевших пальцев и бережно положил обратно в шкатулку, как священную реликвию. — Отдыхай. Перевари это. Завтра… завтра мы поговорим о том, что было перед битвой. О том, как он на самом деле получил информацию о засаде. И о той цене, которую заплатил не он, а ты. Когда он ушел, Лэйн осталась сидеть, уставившись в пустоту. Стена между прошлым и настоящим рухнула окончательно. Перевал Драконьего Хребта больше не был просто тяжелым воспоминанием о битве. Он стал местом ее предательства по отношению к Каину. Местом, где она, пусть и неосознанно, выбрала другого. И самое ужасное было в том, что, глядя на закрытую шкатулку, она чувствовала не отвращение, а странную, гнетущую благодарность. Благодарность за то, что кто-то, наконец, показал ей, как все было «на самом деле». Даже если эта реальность была ледяной и безжалостной, она была ее. И ее творцом был Баал.