Наши Тени

Вы верите в странные совпадения? Лично я верю только в то, что у Бога самое изощрённое чувство юмора. Никогда не знаешь, в какой момент от свидания с прошлым тебя отделяет всего один телефонный звонок. Меня зовут Кейго, мне 26 лет, и у меня в жизни, в общем-то, всё неплохо, даже хорошо. Работа, дом, отпуск – всё, как у людей. Как сейчас говорят: ходить в офис даже весело, только работа немного раздражает, а в целом вполне ничего. Из однозначных плюсов – частые командировки, не дающие заржаветь на одном месте. Коллеги воротят от них нос, но это, должно быть, потому, что у них дома есть те, с кем это время можно было бы провести куда веселее. По нынешним меркам я, наверное, «ред флаг», потому что к 26 годам за спиной у меня нет брака, да и вступать в него я не шибко тороплюсь, а отношения… ну не будем об отношениях. Я не любитель ворошить былое. Было и было, верно? Меньше думаешь о прошлом – больше сил жить в настоящем. Такого мнения я придерживался до недавнего времени, пока поздним вечером, одним из тех, что я предпочитал проводить в абсолютном гедонизме, мне не позвонили из этого самого прошлого. -Ты не выключил рабочий телефон? –пробурчала Хизер, ворочаясь у меня на груди. -Забыл. Я нашарил телефон в вещах на полу, не глядя взял трубку. Важные клиенты часто считают, что моё личное время – моя личная проблема. -Добрый вечер, чем могу помочь? -Кейго, это ты? Я почувствовал, как Хизер напряглась, услышав из трубки женский голос. Честно говоря, я тоже подсобрался, потому что на выяснение отношений тем вечером я как-то не рассчитывал. -Кто это? И не надо закатывать глаза. Я знаю, о чём вы подумали, но этот голос я действительно не узнавал. -Это миссис Андерсон из частной школы «Феникс». И тут меня выбило из реальности, как пробку из бутылки шампанского. Я затаил дыхание, забыв, что в разговоре обычно нужно отвечать, поэтому она продолжила. -Извини, что так поздно и по такому поводу… на днях умер мистер Браун. Я подумала, было бы правильно сообщить тебе об этом. И, может быть, ты захочешь приехать на похороны. -Когда? -Через два дня. Здесь же, в Коннектикуте. -Может быть, нужна моя помощь? -Нет. До встречи, Кейго. –торопливо попрощалась она и бросила трубку, а я ещё какое-то время держал телефон у уха, как окоченевший. По правде говоря, я не особенно помню и тот разговор, и что было после него. Хизер позже сказала, мне будто стёрли лицо, и я, весь какой-то стеклянный, купил билеты и уехал к себе. Мне казалось, я был обычным, просто немного уставшим. Уже когда я был в автобусе от Хартфорда до «Феникса», к горлу начало подкатывать это странное давящее чувство, словно вот-вот не сможешь вдохнуть. Я не спал всю ночь, теребил в бумажнике полу выцветшую затёртую открытку. Странно признаваться, но я никогда не был на похоронах. С мистером Брауном мы периодически связывались, приятно беседовали, планировали встречи, но так и не встречались. Я был одним из лучших выпускников по социальной программе, и я знал, что в «Фениксе» обо мне помнили, но заставить себя вернуться туда не мог. Обычно я ссылался на работу – и не врал – но тогда, в автобусе, я понял, что это был и страх. И вот сейчас, кажется, пришло время объяснить всё по порядку.

***

Я родился в одном из бедных южных штатов, в Луизиане, и, сколько я себя помнил, нас носило, как сухую листву осенним ветром, занося то в пустующие заброшенные дома, то в ночлежки. В 10 лет я уже умел стрелять из пистолета и ружья и нередко пользовался этим, чтобы добыть хоть какую-то пищу. Отец полушутливо говорил, что я вобрал в себя лучшее: зрение матери и его ловкость. Это было то немногое, в чём он оказался прав – это, пожалуй, действительно было лучшее, что я мог от них взять. Мы познакомились с Тойей, когда мне было 13, а ему 14. В тот элитный лицей-интернат я попал по чистой воле случая, если не сказать по ошибке. Директор наш был известный меценат и благотворитель и владел несколькими подобными заведениями по стране. Он заметил меня в новостях, когда я сдал отца полиции после очередной его вылазки с дружками-подельниками. Это случилось поздним летом. Перед очередным его «дельцем» я подслушал его разговор с напарниками, а на следующее утро, когда он уже ушёл, а мать ещё спала, позвонил в полицию. По голосам полицейских было ясно, что мне не спешили доверять, но, когда отец не вернулся к вечеру следующего дня, как было задумано, я понял, что в какой-то момент его план забуксовал. Мать не находила себе места, а я тихо молился, чтобы он не вернулся. До сих пор помню, как неистово вопили цикады за окном тем летом. Кажется, в этом году они должны были выбраться из-под земли вновь. Когда к нам пришли полицейские, я узнал, что мой звонок спас жизни нескольким случайным жертвам. Полицейские принесли газету, с первых полос которой на меня свирепо смотрел отец. Моя история полюбилась журналистам, и на некоторое время я стал маленькой звездой. Тогда я и подумать не мог, что это приведёт к последствиям большим, чем скандал с матерью и письмо с недвусмысленными угрозами из тюрьмы. Директор мистер Браун пришёл к нам домой через пару недель, сказал, что хотел поговорить со мной. Многозначительно огляделся и только спросил у меня, хочу ли я учиться в его школе. И я, не зная никаких подробностей, ответил «хочу». Ему пришлось долго объяснять матери, что все издержки лягут на школу, прежде чем она согласилась подписать все необходимые бумажки. День, когда меня увезли из того клоповника, что мать ласково называла «домом», я считал, да и до сих пор считаю самым счастливым в жизни. Знал, что так везёт только раз. Ставка в покере, которая сыграла, и теперь твоя задача – не проиграть всё. Тогда мистер Браун встретил меня у резных ворот «Феникса» и со спокойным взрослым сочувствием попросил хоть слегка улыбнуться перед тем, как представить классу. Так мы там и жили: часть – спасённые, часть – дети из обеспеченных семей. Первым делом меня отправили в социальное крыло к детям из семей вроде моей и долго тестировали, передавая от одного кабинета другому. Каждые 3 дня я приходил в кабинет психолога, где рисовал и болтал столько, сколько никогда и нигде не мог себе позволить. Психолог миссис Андерсон принадлежала к той категории людей, с которой я на тот момент ещё не был знаком и потому изучал её с опаской бездомной дворняги. Никогда прежде я не думал, что люди могут обладать таким терпением и неиссякаемым запасом понимания. С искренним любопытством слушая мои рассказы, в обмен на них она отвечала на вопросы о своей работе, об этом месте и обо всём, чего я раньше не знал лишь по той причине, что не у кого было не боясь спросить. Я считал таких людей чьей-то злой выдумкой, созданной лишь для того, чтобы обнадëженные простаки вроде меня их искали и, не находя, искали причины неудачи в себе. Меня распределили в класс «А», к тем, у кого выше шансы перейти в основной корпус. В нём учились отстающие по школьной программе. Со мной были дети, которых так же, как и меня, заметили – за креативность, способности, какие-то поступки. Иногда мы, шутя, называли себя классом Вилли Вонки, где все вытянули счастливый золотой билет, и, я уверен, когда мы замолкали, каждый думал о том, что мог остаться среди тех, кому повезло меньше. Кого не заметили. Физкультура и психология проходили с классом «В» или «С», и этого я, наверное, не забуду никогда. Ученики «В» класса панически боялись резких звуков и накрывали руками головы, когда на физкультуре в их сторону летел мяч, а иногда сразу пускались в слёзы. Самый глубокий шрам на моей детской памяти оставил класс «С», в котором мои ровесники выглядели и говорили в лучшем случае, как 10-летние дети, в худшем – как первоклассники. Заговорить с ними было практически невозможно. Их глаза скользили по окружающему миру, никогда не задерживаясь на чужих лицах, и в них я видел затягивающую, не свойственную детям пустоту. К классу «D» нас не пускали, но по рассказам старожил я выяснил, что учились там подростки, которых миссис Андерсон осторожно называла «сложными». Про них ходили слухи разной степени абсурдности – что кто-то там успел убить человека, что среди них есть потомок Билли Миллигана, что над ними проводят опыты и прочая чушь. Их корпус стоял особняком и от социального, и от главного, а окна прятались за зловещими металлическими паутинками решёток. В моём детском воображении это был Алькатрас, который я ежедневно наблюдал из окна. Я часто и подолгу на него заглядывался, не то пытаясь разглядеть за мутными стёклами людей, не то представляя внутри себя и оттого сразу съёживаясь. Тогда я впервые осознал, насколько не хочу возвращаться к прежней жизни и насколько готов делать всё возможное и невозможное, чтобы этого никогда не произошло. Мы все находились там «временно», пока не догоним остальных, но, как прекрасно известно, нет ничего более постоянного, чем нечто временное. Миссис Андерсон любила повторять, что в жизни нет более важного и сложного навыка, чем искусство быть оптимистом. Она считала это именно искусством, поскольку всякое искусство, как она говорила, закалялось подобно стали в адских температурах и при огромном давлении. И я быстро понял, что это станет моим кредо по жизни. Я основательно взялся за учёбу. Каждый раз, как у меня мелькала мысль задержаться в кровати, я вспоминал как меня лупили за недостаточно заработанное или украденное, и в ногах появлялись силы и энергия, чтобы бежать в любом направлении, удаляющем меня от того места. И результаты не заставили себя ждать: спустя полтора месяца бессонных ночей над учебниками и множество часов бесед с психологом мне одобрили переход в основное крыло. Ребята из класса «В» были там раритетом, а ни об одном счастливчике из класса «С» до самого выпуска я так и не слышал. Оглядываясь назад, я думаю, главной причиной моего перевода всё же было то, что «Фениксу» очень не хватало хороших примеров из социальных классов. Едва оказавшись в главном корпусе, я понял, что мне нельзя упустить ни одной возможности. Я знакомился со всеми подряд, и, вспоминая наставление миссис Андерсон, быстро усвоил, что непринуждённая улыбка и юмор – лучшее противоядие от неловкости. Оказалось, богатые дети нередко охотнее расстаются с деньгами, чем горбатятся над учебниками, поэтому у нас быстро образовался взаимовыгодный баланс: за небольшую плату я делал их домашнее задание, когда им становилось особенно влом даже пытаться списать его. Номинально я был с ними на одном уровне, но фактически никогда прежде вплотную не занимался учёбой. Я часто просил учителей дополнительно объяснить темы, жадно впитывая всё, чему меня могли научить, и подолгу засиживался над домашним заданием. Но не это беспокоило меня – я взял за основу убеждение, что все мои труды в дальнейшем окупятся, и оно никогда не подводило меня. Гораздо тяжелее было, когда мои первые товарищи, узнавая, из какой я семьи, начинали вести себя подозрительно и сдержанно, будто опасаясь своим поведением «пробудить во мне худшее». Я не подавал виду, но замечал, как соседи по комнате прятали ценные вещи, не выкладывали ничего на общее обозрение и временами проверяли портфели и карманы. Мне не оставалось ничего, кроме как шаг за шагом заслуживать доверие. Так мне посоветовала поступить миссис Андерсон, к которой первое время я часто тайком сбегал, и так я и делал. Зла на них я не держал: хоть и с трудом, но я представлял себя на месте мальчишки из обеспеченной семьи, которого по стечению обстоятельств подселили к сыну прожжённого бандита. Я бы тоже вряд ли обрадовался. С пониманием я отнёсся и к тому, что через пару недель двое из них съехали на другой конец коридора. Пробормотав что-то о скандале, который закатили их родители с требованиями переселить своих детей, они исчезли из моей жизни раз и навсегда, и мы больше никогда не общались без острой нужды. С того момента я завёл одно простое, но важное правило: не спешить распыляться о своей биографии. И хотя общался я действительно со многими, моим первым по-настоящему близким человеком стал он. Высокомерный, вечно в наушниках, весь из себя панк. Я сразу его заметил, хотя не заметить его было тяжело. Он питал открытую неприязнь к официально-деловому стилю и постоянно ходил то без галстука, то с галстуком, но таким, что лучше уж без него, то вообще в клетчатых штанах из какой-то пижамы вместо положенных синих брюк. Впервые мы пересеклись на викторине среди 7-8 классов и сразу зацепились языками. Мы проспорили всю игру, будто это были настоящие дебаты, от исхода которых зависел путь развития человечества. Его команда разнесла мою в пух и прах, а он лишь ехидно мне ухмыльнулся и пожал плечами, мол, «не вини себя, это было ожидаемо». Тогда же я впервые узнал о тайных любовных страданиях своих одноклассниц и о том, что этот самодовольный белобрысый перец – сын главы крупной консалтинговой фирмы. А на неделе квартальных экзаменов я увидел его фото в числе лучших по средней школе. Во второй раз мы встретились на школьном концерте в честь Хэллоуина. Народу там было не много: многие разъехались на короткие выходные по домам, зато оставшиеся веселили друг друга, как могли. Я, конечно же, вызвался быть ведущим и имел честь делать то, о чём большинство моих одноклассников тогда лишь мечтали – стоять рядом с красивой старшеклассницей. Ему в тот вечер выпало петь тематическую песню. Никогда прежде я не слышал его пения и едва из колонок донёсся его мягкий чистый голос в сопровождении гитары, меня всего аж прошибло. В тот момент мне пришлось признать, что вышел он не только лицом и умом, а ещё заново собрать обращённые на него влюблённые взгляды девчонок. Когда я объявил последний номер и наконец смог отвлечься на заметно оскудевший стол со сладостями, я наткнулся на него и решил не терять возможность. -Классно спел! Panic at the Disco, верно? Я едва ли разбирался в музыке, но эту песню гоняли на повторе почти весь период подготовки к празднику. -Вообще это была песня из «Кошмара перед Рождеством» Бёртона, но да, Panic at the Disco. -сухо отозвался он, явно не находя ничего по вкусу. Ах, ну да, как же я мог не догадаться. Почему-то его реакция меня ничуть не удивила. Больше меня удивило то, что он первым продолжил диалог: -Ты, кажется, тот новенький из 7 класса?  -Да. -ответил я, уплетая печенье в форме тыквы. -Меня к вам директор пригласил. -Этот зануда? Я думал, всё чем он занят – это слежение за цветом моих штанов и галстука. -Возможно, если бы ты взял это на себя, ему бы жилось чуточку легче. -усмехнулся я и протянул ему печенье. -Пусть мучается, раз ему так принципиально. -он ухмыльнулся, принимая печенье, а я краем глаза выхватил завистливые взгляды одноклассниц по другую сторону зала. -Можно подумать, отсутствие галстука делает из меня тупицу, а его наличие превращает в сверхразума. -Я смотрю, это больная тема для тебя. -Ага, вроде того. Я шутил, но его ответ прозвучал слишком серьёзно, и я быстро понял, что лезть туда сейчас не стоит. -А ты чего не уехал? -Да мне... На самом деле, я мог бы поехать к матери, провести с ней хоть одни выходные, тем более что она регулярно об этом просила и жаловалась на одиночество. Но я каждый раз ссылался на домашку, кружки и усталость, а она каждый раз вздыхала и говорила: «Тогда в следующие, да?». И каждый раз я отвечал ей «да». -Мне некуда. Сказать это оказалось гораздо легче, чем представлялось. Это было проще, чем объяснять незнакомцу, что я панически боюсь и одновременно испытываю отвращение к мысли о возвращении. -Вот и мне некуда. -он протянул мне ладонь. -Тойя. Так и началось наше знакомство: с маленькой лжи друг другу. Я знал, что мы оба врали, но в этом было больше правды, чем в неловких попытках объясниться, оправдаться. -Кейго. -я неуверенно пожал его руку. -Старшие классы собираются устроить показ «Заклятия». Идёшь? -Если бы. -настал мой черёд ревностно смотреть на старшеклассников, отбой для которых наступал в 11 вечера, а не в 9, как у остальных. -Комендант меня метлой в кампус загонит. -Если проблема только в этом, есть один старый проверенный способ. Джей! -он свистнул одного из своих товарищей в компании популярных девчонок явно на год-другой старше. -Постучи, когда проверка уйдёт. Я так и не понял, который из них был Джей, потому что вся компашка показала «Ок» и тут же вернулась к разговору, а Тойя, взглянув на приближающуюся к времени отбоя младших и средних классов минутную стрелку, решительно зашагал в сторону коридора. -Твой план – это переждать в туалете? -с насмешливым скепсисом спросил я, когда он распахнул дверь уборной. -Зря смеёшься, он меня ни разу не подводил. И, если ты сможешь сидеть тихо, не подведёт и в этот раз. Если ты просто боишься напустить в штаны на фильме, так и скажи.  Его уверенность заражала, и я решил, что попробовать всё же стоит. Привыкший к беспризорно-свободной жизни, я до сих пор с трудом принимал комендантов с их странными требованиями, чтобы я непременно ложился спать не позже 10 вечера. Мне регулярно прилетало от них, потому что я нередко беседовал с соседями по комнате, а то и вовсе сидел у кого-то «в гостях». Вокруг было столько всего интересного и неизведанного, а мне предлагали отложить это всё до утра и просто скучно спать? Ну уж нет! И я подумал: что я теряю, в конце концов? В тот момент меня совершенно не волновало, что ещё пару недель назад я клялся, что в следующий раз точно надеру ему задницу на викторине. -И часто ты тут прячешься? -Нет, конечно, иначе меня бы давно раскусили. -деловито пояснил Тойя, запирая кабинку изнутри. -Иногда пережидаю здесь историю или социальные науки, а потом говорю, что мне стало плохо и я бегом отправился в туалет, а потом в комнату. -Неужели сидеть в туалете целый час интереснее, чем просто отсидеть урок? -Уж точно не скучнее, чем бубнёж про кодексы и войны. Тихо! В коридоре послышались грузные шаги нашего престарелого коменданта, и мы оба, как по команде, притихли, словно застигнутые врасплох мыши. -Ты куришь? -принюхавшись, прошептал я. -Хочешь, и тебя научу? -усмехнулся Тойя, прижавшись ухом к двери. -Сгораю от нетерпения. -невпечатлённо закатил глаза я. -Не завидуй. Когда-нибудь, возможно, тоже научишься быть лучшим без особых усилий. Я возмущённо открыл рот, собираясь оспорить его звание лучшего (вообще-то, справедливо завоёванное на осенней неделе контрольных), но шаги в коридоре остановились, и он приложил палец к губам, а мне не осталось ничего, кроме как молча капитулировать. Бешено колотящееся от страха сердце разгоняло и без того подгоняемую возмущением кровь, и я чувствовал, что готов вот-вот взорваться от его неприкрытого самодовольства и ужаса быть пойманным. Шаги удалились, скрылись за поворотом, а мы продолжали молчать. -Что, обиделся? -наконец подал голос Тойя, обернувшись ко мне. -Я ведь просто пошутил. -Ты слишком высокого мнения о себе. Мы с тобой второй раз в жизни говорим. Его глаза насмешливо сверкнули: он не поверил, но мой ответ показался ему забавным. В дверь грубо постучали, и на мгновение я инстинктивно вжался спиной в холодную стену и затаил дыхание. -Выходите давайте, там уже всё начинается. -раздался мальчишеский голос. Я облегчённо выдохнул, а Тойя, к моей величайшей радости, не стал больше давать остроумных комментариев. Спрятанные толпой старшеклассников, мы сидели в самом сердце актового зала. Ни разу за остаток вечера он не заговорил ни с Джеем, ни с его компанией, и мне закралась мысль, что никакие они на самом деле не друзья, скорее – ситуативные товарищи. Такие, которые дружили в случаях, когда Тойе были нужны сигареты и прикрытие, а его товарищам – деньги. Весь фильм мы с ним прохохотали то над сюжетом, то над пищащими девчонками. Я окрестил его туалетным духом, которого безуспешно пытались изгнать школьные уборщицы и учителя, и это стало нашей первой общей шуткой. А с Джеем и его компашкой я его почти никогда не видел, как и не видел других его школьных друзей. Девчонки часто просили выведать его номер телефона, и время от времени я даже замечал его с какой-нибудь очаровательной скромницей, но всех их постигала одна и та же участь. Тойя избавлялся от них, едва они становились ему не интересны, и оправдывал себя словами «мы слишком разные». И, честно говоря, в глубине души я всегда опасался, что меня ждёт то же самое. Так Тойя впервые втянул меня в свою авантюру, как он и говорил, не прилагая особых усилий. Он пытался научить меня курить, но в этом деле я оказался необучаем, и преподавательство своё он быстро бросил. Сбегать с ним с уроков я отказался, но каждые выходные мы сполна отыгрывались за это. Нам разрешалось гулять по городу строго с часу дня и до восьми вечера, и сейчас я точно не вспомню, сколько раз мы садились в последний автобус из соседнего города за 15 минут до истечения этого времени и сколько раз нам прилетало за опоздания. Мы обследовали все заброшенные дома в округе, облазали все канавы и поля, наизусть знали все подозрительные подворотни и их обитателей. В школе, когда у меня в расписании стояло естествознание, а у него история, я тянул его на столь им не любимое волонтёрство: помочь там, отсветить здесь, а главное – совершенно легально. Я не успел осознать, когда и как это произошло, но вскоре мне в привычку вошло покрывать его перед учителями и директором, заверять их, что он помогал мне с каким-нибудь стендом, когда этот придурок в очередной раз сбегал с уроков. И, надо сказать, причины переживать за него сильнее, чем за себя, были, ведь Тойя был частым гостем и у директора, и у школьного психолога, которых потом нещадно смешивал с грязью. В благодарность за защиту он помогал мне прятаться от комендантов и рассказывал секреты предстоящих квартальных экзаменов, через которые сам уже прошёл, будучи на год старше. Он относился ко мне по-свойски, будто мы были знакомы всю жизнь, просто однажды расстались по стечению обстоятельств, а теперь не могли наговориться за период разлуки. Мы словно делили какую-то общую тайну, недоступную окружающим и оттого не способным нас понять. Мне особенно нравилось, когда мы просились задержаться в кабинете музыки после уроков и он, на слух подбирая аккорды неизвестных мне песен в телефоне, пел, самовольно, но ловко меняя ритм и тональность. Так я узнал, что гитара, на которой он играл на Хэллоуине, была школьной, а своей он не обзавёлся, о чём уклончиво говорил «предки против». От музыкальной школы Тойя открещивался: был свято убеждён, что научить «музыкальности» нельзя, а вот убить её – запросто. Он рассказывал биографии самых разных музыкантов и композиторов, убеждая, что знать музыкальную грамоту далеко не всегда обязательно, а я лишь с усмешкой подмечал, как он всеми правдами и неправдами бежал от школьной истории, а сам запросто пересказывал мельчайшие подробности жизни десятков незнакомых мне людей. И я не заметил, как попался на ту же удочку, что и мои одноклассницы. Наши комнаты находились на разных этажах, но нам это никогда не мешало целыми вечерами засиживаться друг у друга, нередко нарушая комендантский час. Я учил его играть в покер и заодно зарабатывал деньжат, а он рассказывал о своих любовных – и не только – похождениях. Где-то тогда я случайно выяснил, что у Тойи большая семья, когда нашёл в его тумбочке открытку с письмом от сестры. Она училась в местечке попроще «Феникса», но всегда с особой теплотой писала брату и звала на праздники домой. С того момента я донимал его просьбами показать фотографию семьи, а он без конца отнекивался. Идиллия продолжалась до Рождества. Тогда я вновь ему солгал, сказав, что поеду к матери. Так было нужно: я катастрофически не успевал подготовить ему подарок, и мне было принципиально важно, чтобы первый в моей жизни осознанный сюрприз получился хорошим. -Уедешь? -я отчётливо услышал в его голосе страх. -Ты ведь говорил, что тебе некуда. -И ты говорил. -с набитым ртом ответил я, стараясь не задерживать взгляд на его лице. Это был день перед Сочельником, и школа вновь заметно опустела, поэтому в столовой мы были почти одни. -Тогда почему ты уезжаешь? Тойя так и не прикоснулся к еде. Он грешил частыми пропусками приёмов пищи, за что получал и от учителей, и от меня, и от сестры. -Мы с матерью не виделись с самого начала учебного года, надо заглянуть к ней хотя бы на пару дней. А ты разве не едешь к семье? Фуюми звала тебя и на День благодарения, и на Рождество. -Да, звала, но… давай останемся? У нас за плечами больше десятка рождественских вечеров в их компании, один раз можно и пропустить. Дело наверняка было в закончившихся пару дней назад экзаменах. Обсуждать со мной эту тему он отказался и любые соприкосновения с ней встречал фырканьем и холодной отстранённостью, хотя обычно не упускал ни одной возможности похвастать. Тогда я думал, что Тойя просто слишком привык быть лучшим и побеждать, причём побеждать без особых усилий, заставляя окружающих грызть ногти от негодования и зависти, и неважно, были это победы внутри школы или семьи – быть в центре внимания ему нравилось везде и всегда. Через несколько ртов и ушей от девчонок я узнал, что сдал эти экзамены он довольно посредственно, не дотянувшись до первого места в своём классе и доски почёта среди школьников среднего звена. Я был уверен, что он драматизирует и преувеличивает масштаб трагедии. -Я не могу. Я… -слова застряли у меня в горле, как плохо пережёванный засохший кусок хлеба, но я, откашлявшись, закончил. -Я обещал ей. Он глубоко вздохнул и нехотя начал ковырять вилкой в яичнице. -Значит, встретимся через 4 дня? -Всего 4 дня. –беззаботно улыбнулся я, но он не ответил. Остаток дня Тойя пребывал в мрачном расположении духа и, отказавшись от привычных вечерних посиделок, рано отправился спать под предлогом «завтра рано вставать», хотя никогда прежде его это не волновало. На следующее утро он уехал, а я бегал от одного магазина к другому, нервно пересчитывал деньги и боялся прогадать, опоздать. Увешанный тревогами, я не заметил, как прошло Рождество. Я мог думать только о том, что Тойе обязательно всё расскажут, и он назовёт меня предателем и пошлёт куда подальше. В рождественский вечер мне позвонила мать, а я увидел в этом разговоре возможность отвлечься от пожирающих меня страхов. Ей предложили работу. Самую нехитрую, где-то в низшем звене бюрократического монстра, но этого хватало, чтобы оплачивать маленькую квартиру в Луизиане. Только она была не слишком-то рада и постоянно жаловалась на длинную дорогу, головную боль, косые взгляды. Ей казалось, что все вокруг знают, что её муж преступник, что за ней следят и готовят засаду, как соучастнице. Вот почему я не любил говорить с ней даже по телефону и вот почему не поехал к ней даже на Рождество. -Как твоё Рождество? -спросила мать. На фоне устало бормотал телевизор – он работал почти каждый раз, как мы говорили по телефону. Я не уверен, что она хоть раз включала его, чтобы действительно смотреть, просто слишком привыкла к отсутствию тишины в нашем доме. Иногда я слышал там обрывки скандалов и драк из тех идиотских склочных ТВ-шоу, которые я всегда ненавидел и не понимал, как можно такое смотреть. -Неплохо. -нервно улыбнулся я, сам не зная, зачем. -Ты уже с кем-то подружился? -неожиданно поинтересовалась она, а я активнее затеребил штаны. Наши разговоры редко выходили за пределы дежурного списка тем: как дела, погода, учёба, работа, учёба, когда приедешь, ну ладно, до связи. -Да. -Поэтому каждые выходные там проводишь? -Ну, вообще-то… -Ладно, я понимаю. Она хоть симпатичная? Я моментально зарделся, как первоклассник, пойманный на разглядывании одноклассницы. Захотелось сразу завопить «нет, всё не так!», но я быстро одёрнул себя. Какая, в сущности, разница, если она всё равно не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть мои слова? Может, это мой единственный шанс исповедаться без последствий? -Да… очень. -Она там сейчас с тобой? Вы вместе проводите Рождество? -Нет. -я тоскливо посмотрел в окно, словно надеясь разглядеть за метелью его приближающийся силуэт, как по волшебству материализовавшийся из снежного вихря. Мне так мучительно захотелось увидеть его зарумяненное лицо, съеденные инеем ресницы, услышать задорный смех, от которого самому каждый раз хотелось засмеяться. -Уехал…уехала к родственникам. -А ты чего же остался? -Ну, я… -я замялся, не зная, стоит ли говорить, и во мне неизвестно откуда появилась наивная детская надежда, что мы хоть раз поговорим, как люди, что она сможет дать мне совет. Что она хоть один вечер побудет мне матерью, а не подругой по несчастью. -Я хочу подготовить подарок, но переживаю, что ей не понравится. -О, богатые девочки очень капризны. Но знаешь, встречаться с такой – это умно. Внутри меня резко воцарилась мёртвая пустота. Я должен был доверить это миссис Андерсон, а не ей. Проблема была только в том, что я был жалким трусом, который никак не мог найти в себе смелости решиться на этот разговор, ведь главным страхом любого мальчишки моего возраста было признать влечение к кому-то из сверстников, тем более, такое неоднозначное. Тем более для кого-то вроде меня. Я часто корил себя за эту слабость. Если бы не она, всё могло бы сложиться по-другому. Только я тогда об этом не знал. -Она не поэтому мне нравится. -холодно отрезал я. -Неважно. Может быть, тебе даже удастся жениться на ней, если не натворишь глупостей, и тогда у нас появятся деньги на залог за отца. Возможно, он даже простит тебя… Мне стало тошно. Каждое её слово было подобно толстой скользкой гусенице, вползающей мне в глотку и копошащейся в желудке, оставляющей гадкий склизкий след на языке и гортани. -Знаешь, он звонил мне сегодня. Он был по-прежнему зол, но я думаю, он смягчится со временем, если… -Извини, мам, мне пора идти. Счастливого Рождества. Я поспешно положил трубку, пока она не продолжила говорить, и ещё долго молча сидел в пустой комнате. За стеной грохотал праздник, из-под двери струилась лёгкая весёлая песенка, но мне почему-то не хотелось возвращаться туда. А звонка от Тойи в тот вечер я так и не дождался и, решив, что семейное застолье в самом разгаре, решил его не беспокоить. Он вернулся в «Феникс» на день раньше условленного и почти сразу пошёл ко мне. -Ты рано… -я растерянно встретил его в дверях комнаты, попутно пытаясь продумать, как оправдаться за раннее возвращение. -Да просто дома скучно стало. Пройти-то дашь? Я отпрянул и впустил его. -Как прошли выходные? -спросил я, надеясь увести разговор от возможных расспросов, хотя он и так не демонстрировал никакого интереса к моей очевидной лжи. Он словно догадывался обо всём изначально, а убедившись в правоте, лишь сделал для себя мысленную пометку. -Отлично. -без тени желания делиться подробностями отозвался Тойя, плюхнувшись на мою кровать. -Это тебе, кстати. Он сказал это таким будничным тоном, что я не сразу заметил, что он протягивает мне какую-то картонку. Я неуверенно взял её и тут же обомлел. Это была открытка. Обычная, на первый взгляд, сделанная не самым аккуратным образом, но с большим старанием. Выстроившиеся лесенкой нарисованные от руки ёлки прятали под собой подарки. Мне даже показалось, что я чувствую аромат сладких девчачьих духов, а ещё пряный запах имбирного печенья и шоколадных конфет. Разноцветная надпись посередине гласила «С Новым годом и Рождеством!». -Мы разделили слова между собой. -пояснил Тойя, тихонько наблюдавший за моей реакцией. –В слове «Рождеством» замазка – его хотел написать Шото, но на третий раз Фуюми отказалась заново рисовать всю открытку из-за ошибки в слове. -И правда. -приглядевшись, тепло улыбнулся я. Замазка проглядывалась под «о» с крохотным сердечком внутри, выбивавшейся на фоне кривоватых букв. Должно быть, работа Фуюми. Стремительным еле разборчивым почерком Тойи был установлен адресант: «от семьи Тодороки». -Переверни. Я перевернул открытку, и моя улыбка невольно поползла до ушей. Почти во весь размер обратной стороны красовалась фотография, и я наконец смог разглядеть всех его братьев и сестру, которых раньше представлял лишь по рассказам. -Ты всё просил, чтобы я показал общую фотку, поэтому… вот. Первым мне в глаза бросился, конечно, сам Тойя, его ребяческую ухмылку невозможно было пропустить. Занявший почётное место посередине, он ехидно скалился, предвкушая лица брата с сестрой, когда они увидят его рожки на фотографии. По его лицу читалось, что он – главный разгильдяй и заводила, и он явно был невероятно горд этим статусом. Мне тотчас захотелось отчитать его за распахнутую настежь куртку, отсутствующую шапку, тонкие клетчатые шаровары и футболку с какой-то рок группой вместо свитера. Но затем мой взгляд перетёк на безмятежных Фуюми с Нацуо, в отличие от старшего брата, закутанных по самые глаза, которые придерживали за крохотные ладошки-варежки карапуза Шото, непонятливо уставившегося на Тойю. Венцом композиции был снеговик, сбоку которого они столпились – большой и статный, выше старшего из них на добрые пол головы. Я сразу понял, что Тойя пожертвовал ему свой шарф. Внизу тонкой прописью вилась подпись: «Ждём тебя летом на день рождения Нацуо». По животу гадко полоснул страх. -Думаешь… твои родители будут рады моему визиту? -растерянно спросил я. Я никогда не был ни у кого в гостях. В настоящих гостях, а не в комнате на другом конце коридора. Бесконечные кошки-мышки отца с правосудием вынуждали нас постоянно переезжать, и я не успевал обзавестись друзьями, не говоря уже о том, что я жутко боялся и стыдился. За 4 месяца в «Фениксе» с моей кожи так и не отлипло ощущение взглядов сочувственного отвращения, а из памяти не получалось вытряхнуть взрослое наставительное «не смотри на него, он бездомный». -Думаешь, ты не понравишься им, потому что ты не из богатой и знатной семьи? Я кивнул, поджав губы, хотя это было меньшее, чего я боялся. Им не составит большого труда выяснить, что я не просто не из богатой, но из асоциальной семьи. А вдруг его начнут ругать за то, что он выбрал такого друга, как я? Что, если нам запретят общаться? Вдруг Тойя и правда решит перестать общаться? -Успокойся, Кей. Я приглашаю тебя, а не они, и мне насрать, из какой ты семьи. На крайняк спрячем тебя в моей комнате – ты как раз отлично поместишься в шкаф. Его дерзкий, без тени сомнения тон осадил мою стремительно разрастающуюся тревогу. Он шутил, разумеется, но я знал, что он был готов претворить эту шутку в жизнь, даже если нам обоим впоследствии за это достанется. Мысль, само допущение, что он может перестать со мной общаться, показалась абсурдной, ведь он не такой. -Только если будешь меня кормить. -прыснул я и вернулся к фотографии. Я зачарованно разглядывал каждую деталь: и забавную эльфийскую шапочку Шото, и то, что у него, оказывается, пламенно-рыжие волосы – раньше я почему-то представлял его семью белокурой династией. На долю мгновения мне даже стало завидно, ведь у меня не было ни братьев с сестрой, с которыми можно было бы слепить снеговика, ни семьи, с которой хотелось бы отмечать Рождество. -Вот лепить снеговика, значит, в футболке, а ко мне в отапливаемую комнату в свитере? -Ну, да. -Тойя неловко потер локоть, и я понял, что залез куда не следовало. А затем в моей голове вспыхнула до боли очевидная и жуткая догадка. Будто у меня появился последний, самый главный паззл для общей картины. -Синяки? -осторожнее спросил я, чувствуя себя последним идиотом на планете. Я сразу вспомнил и его нежелание возвращаться домой, и зимние экзамены, и испуганные глаза перед отъездом. Осознание того, как на самом деле прошли его каникулы, грубо огрело меня по голове после фотографии, на которой всё застыло в состоянии беспечного детского счастья. -Не парься об этом. -отмахнулся Тойя, но от его слов у меня болезненно сжалось в груди. Его «не парься» вовсе не звучало как «всё в порядке». Это звучало как «я привык». -У меня для тебя тоже кое-что есть. Я вытянул из-под кровати увесистый старый чехол, и по вновь вспыхнувшей искре в его глазах я понял, что не прогадал с подарком. -Офигеть! Где ты достал её? Я уселся напротив него, наблюдая, с каким искренним восторгом он – вообще-то, мальчишка из богатой семьи, которая могла позволить себе с десяток таких, а то и получше – разглядывает обычную акустическую гитару. -Купил на музыкальной барахолке. Мне сказали, её к ним принёс дедушка – учитель в местной музыкальной школе на пенсии. Она должна быть хорошая. В музыкальных инструментах я был полный 0, но дарить откровенное барахло не хотелось, поэтому я курсировал между музыкальными лавочками и магазинами, дотошно расспрашивал продавцов и подолгу разглядывал всё, что они могли мне предложить. -У тебя есть деньги? -с недоверчивой усмешкой покосился на меня Тойя. -Есть некоторое количество. Было, точнее. -Я что-то не знаю о том, чем ты занимаешься в свободное время? Колись, где зарабатываешь помимо чужой домашки и покера? -он дружески пихнул меня, но я не улыбнулся, как обычно. Мне вдруг стало стыдно и страшно. Даже проведя здесь месяцы, я слишком хорошо помнил обгладывающий конечности холод, когда я ходил по улице в рваных лохмотьях, а по ночам сворачивался уроборосом от голода. Я помнил, как на меня смотрели люди, которым было куда вернуться. Люди из семей вроде его, где все дети знают, что мы с ними из разных миров, пересечься которым суждено разве что в отделении полиции, когда подобных мне ловят на краже подобные им. Я никогда не рассказывал ему о своём главном страхе. День ото дня он преследовал меня, при свете солнца становясь моей тенью, во мраке комнаты превращаясь в монстра, зловонное дыхание которого я почти физически ощущал, когда просыпался в холодном поту. Деньги, на которые я купил ему гитару, лежали в моей заначке под матрасом, а собранные с домашних заданий быстро испарялись на прогулках в городе. Каждую ночь, когда все мои соседи уже спали, я проверял, на месте ли они, и только после этого ложился в кровать. Они казались призрачным оберегом от того, чего я боялся и ждал с самого момента, как отец сел в тюрьму. Я знал – он не простит мне предательства. Я запасал деньги на случай, если придётся бежать, спасаясь от него, но лицо Тойи стоило того, чтобы заставить этот страх подвинуться. -Попрошайничал до того, как меня забрали сюда. Когда отца посадили, мать говорила, я – единственный способ заработка, который у нас остался. -Круто. -неожиданно ответил Тойя и, встретив мой недоуменный взгляд, поспешил добавить: -Нет, точнее, это, конечно, ужасно, но круто, что ты прошёл через такое, а теперь ты здесь – в одном из престижных лицеев страны. Я имею в виду… пережившим такое жизнь по колено. -Ну не знаю. -грустно усмехнулся я, сложив голову на руки. –У меня нет ощущения, что жизнь мне по колено. -Да ни у кого нет. Взрослые просто хорошо притворяются, и то не все.  Я вздохнул. Мне вдруг стало интересно, о чём мне не рассказывает миссис Андерсон. -Отец прислал меня сюда, чтобы я стал «достойным наследником» его бизнес-империи. –скривив губы, признался Тойя. –Ну типа, знаешь, безупречный ребёнок, «талантливый человек талантлив во всём» и вот это всё. Облажался мужик, что сказать. –он засмеялся, но от его смеха мне стало жутко. -Хотя… без разницы, уже ведь есть кандидат получше. Его лицо вновь приобрело тот нечитаемо-мрачный оттенок, с которым он зашёл в мою комнату. Я никогда не видел его плачущим, да и никогда не мог себе его таким представить. Никогда не признаваясь в этом вслух, я втайне завидовал его бесстрашию, которого не мог себе позволить, потому что знал, насколько моя жизнь зависит от благосклонности окружающих меня людей. Но в тот вечер в его глазах впервые заблестели слёзы, а я вдруг понял, что тот самоуверенный мальчишка, огрызающийся с учителями и сверстниками, существовал только в качестве сосуда для другого, ломающегося под весом чужих ожиданий. Я не знал, что такое «не оправдать ожиданий», потому что на меня их не возлагали. Мне отводилась роль статиста, которого рано или поздно ждёт или тюремная камера, или безвестная жалкая смерть. Я не знал, как можно помочь утирающему слёзы школьному хулигану, как можно хоть немного утешить его, поэтому не нашёл ничего лучше, чем крепко его обнять. Я искренне хотел, чтобы он чувствовал, что я его понимаю. Может быть, не так хорошо, как он хотел бы, но я старался, как мог. -Давай сбежим? -уткнувшись мне в плечо, тихо предложил Тойя. -Куда? -Хоть куда-нибудь. -Это из-за учёбы? Из-за экзаменов? Даже если кто-то так не считает, ты ведь один из лучших в средней школе.  -Прекрати. -раздражённо выдохнул Тойя. -Это трюки и хитрость. Быть лучшим в такой идиотской системе несложно, нужно просто хотя бы иногда включать голову, а это место я терпеть не могу. Меня сослали сюда, чтобы не видеть, не напоминать себе лишний раз о том, что я за разочарование. -Тебе так кажется. Вряд ли твоя семья так поступила бы. Тем более, ты ведь на самом деле очень умный. -Нет. Я просто… справляюсь. На этом всё. -Ты слишком требователен к себе. -Кейго. Отцу регулярно на меня жалуются психологи и училки, которым не нравится, что я не затыкаюсь по первому требованию. Они все считают меня неадекватным, и отец уже думает о том, чтобы сдать меня в какую-нибудь кадетскую школу, где меня «научат дисциплине». Я там загнусь, понимаешь? Меня просто отправят на военную подготовку, потом служить, а потом куда-нибудь воевать, и чтобы я желательно подох там и больше не мозолил глаза. -А как же… как же остальные? Твоя мама, сестра? -не унимался я. Мысль о побеге заставила меня покрыться ледяным потом: по его тону я слышал, что он был настроен серьёзнее, чем казалось изначально. Он ненадолго замолчал, и, когда я уже собирался внутренне праздновать победу, тихо ответил: -Переживут. В конце концов, у них есть вундеркинд. «Вундеркиндом» Тойя называл самого младшего – Шото. Мы часто спорили на эту тему. Я доказывал, что называть гением ребёнка, которому с младенчества скармливают учебники, было бы сильным преувеличением, а Тойя утверждал, что будь человек действительно идиотом, ничего бы не получилось, сколько книжек в его голову ни засунь. Он вообще был склонен полагать, что некоторые люди «неисправны» с рождения. В этом заключался главный, на тот момент совершенно мне непонятный его парадокс: с одной стороны, я неоднократно замечал, что он считал себя именно «неисправным», безнадёжным человеком, но с другой он умудрялся считать практически всех вокруг себя немощными идиотами. «Безнадёжность» стала преобладать в нём после того, как Шото в начале зимы приняли в какой-то навороченный центр раннего развития, и все разговоры в семье резко начали вращаться вокруг мало что ещё соображающего Тодороки-младшего. В такие моменты я внутренне радовался, что не родился в богатой семье. -Мне некуда бежать, Тойя. -тяжело вздохнул я. -Это мой дом. -Мне тоже. Просто сбежим отсюда и всё, а там разберёмся. -Вообще-то, я надеялся выучиться, чтобы найти нормальную работу. -Брось, Кей, ты ведь это не серьёзно? -я не видел, но точно знал, что он закатывает глаза. -У тебя и так есть голова на плечах, думаешь, не пробьëшься? Думаешь, на этой школе весь свет клином сошёлся? Найдём тебе другую, если так хочешь, делов-то. -А жить ты на что собираешься? -Чудак ты, Таками. Будто первый день на свете живёшь. Пойду работать куда-нибудь. Да хоть листовки раздавать, разве важно? Главное просто больше не здесь. -Ну... Спорить с ним было тяжело, потому что мне не понаслышке было знакомо чувство «где угодно, лишь бы не здесь». -О, да ладно! Ты серьёзно боишься потерять место вроде этого? Я боялся. Как голодающий, обретший кусок хлеба, я боялся его потерять. И ещё сильнее боялся ему в этом признаться. А ещё я опасался за то, что может случиться с этим профессиональным искателем приключений, если он окажется один на один с реальным миром в свои 14 лет. Я знал, что может сделать улица с мальчишками вроде него – деятельными, дерзкими, с пылающими глазами и сердцами. Я знал, в какой заработок его могут втянуть за красивые глаза и плавающие принципы, и легко представлял, как его минутные товарищи, столкнувшись с непривычной им ответственностью, продают его полиции в обмен на личную свободу. И я стыдился, но никогда не мог забыть, как мать, собирая меня на первые заработки, говорила: «Это не лицо нуждающегося ребёнка. Твои глаза должны молить о помощи». -А тебе не страшно, ну… что всё пойдёт не так? -Не-а. У меня же есть ты, -он глухо усмехнулся и пихнул меня в бок, -Мистер Улыбка, у которого всегда «всё так». Тойя всегда хорошо умел 3 вещи: петь, лгать и убеждать. Его энергетика, смело горящие глаза делали всё лёгким и преодолимым. Рядом с ним я чувствовал себя героем, способным на всё и не знающим страхов. Рядом с ним я и не вспоминал о том, что они у меня есть. Я вспоминал, когда оставался с ними один на один в комнате. -Ладно. Я согласен. -Обещаешь? Моей единственной надеждой было придумать план, как задержать его в стенах школы как можно дольше и убедить отказаться от этой затеи. Я не думал о том, что таких слов не произносят, когда не собираются их сдерживать – я думал лишь о том, что должен поддержать его в настоящем и удержать от ошибки в будущем. -Обещаю. -Спасибо, Кей. -с какой-то особенной, трепетной благодарностью стиснул меня Тойя, но меня от его искренней благодарности только замутило. -Правда, спасибо. От его волос снова веяло сигаретами, запах которых не смог стряхнуть с него даже зимний ветер, а со свитера едва доносился не успевший выветриться запах его дома, и я с упоением вдохнул его полной грудью. В нём чувствовалась чистота, тепло, еле уловимо переливался аромат свежеприготовленной еды, и всё это варилось в запахе самого Тойи. Неуловимом, мягком и очень приятном. Он пересел на другой конец кровати, перебрал на пробу струны и запел. Это была не весёлая рождественская песня. Он в целом питал странную неприязнь к жизнерадостным мотивам, полагая их «симулякрами», ведь о счастье, на его взгляд, не поют – его проживают, ведь оно «и так слишком мимолётно». Иногда его заумные оправдания собственного пессимизма даже звучали забавно. Это был наш последний душевный разговор. С того момента всё начало медленно рушиться. При каждой встрече он говорил о побеге, о планах, о городах, в которых никогда не был. Его глаза предвкушено сияли. Побег занял все его мысли, пустил в них корни и стал моим новым проклятьем-пророчеством, которое я как мог старался отсрочить, но знал, что надолго моей тактики не хватит. Я выдавливал из себя поддерживающую улыбку и говорил, что нам нужно получше всё продумать, что сейчас не время, ведь на дворе зима и наши шансы выжить стремятся к нулю. Он согласился, благо сбежать он хотел не сильнее, чем жить. И наш побег был отложен до весны, а я с замиранием сердца следил за стремительно меняющимися цифрами на календаре. Каждый день я чувствовал себя смертником, с хтоническим ужасом ожидающим своей зелёной мили. Я не мог поделиться своей дилеммой ни с другими товарищами, потому что ни один секрет среди школьников не оставался секретом дольше минуты, ни с матерью, ни с миссис Андерсон, которая, как я был уверен, раскроет кому-нибудь планы Тойи, и ему достанется. С первыми числами марта его нетерпение начало достигать точки кипения. Он перестал ездить к семье, даже сестра с братьями не тянули его домой. Я видел, что он чувствовал себя не просто нелюбимым ребёнком, но ненавидимым. Ненавидимым братом, за которого никто никогда не вступался, даже если на него вешали чужую вину, которого никогда не слушали, считая все его переживания гипертрофированными и надуманными. Человеком, которого ждут только для того, чтобы напомнить, где его место. Я знал, что ему плохо, видел, что ему больно, поэтому и не смог отказать, когда он решительно назначил дату нашего побега. В вечер на третье воскресенье марта мы отпросились погулять в город. Собрали всё самое необходимое в рюкзаки и отправились в путь, зная, что не собираемся возвращаться. -Мы поедем на автобусе? -поинтересовался я, опасливо поглядывая на лицей через плечо. Мне постоянно казалось, что наш план уже раскрыли и за нашими спинами вот-вот раздадутся крики: «Эй, вы двое! Куда это вы намылились?». -Нет. Так нас легко найдут, когда хватятся. Выйдем за город и поймаем машину для надёжности. От этих слов моё сердце загнанно забилось. Я должен был бы восхититься его продуманностью, и этого, видимо, он и ожидал, но я лишь кивнул и принялся суматошно прогонять варианты отговорок, когда вдруг заметил, как он пересчитывает купюры во внушительной стопке банкнот. -Постой, где ты их взял? -Вчера в кабинете директора, когда он вызвал меня на очередной «важный разговор». -легко сознался Тойя, будто говорил о стащенных конфетах. -Он вышел за психологом, ну я и залез к нему в пальто. -Но зачем?! -Он богатый человек, Кейго. -фыркнул Тойя, явно раздражённый моим недовольством. -Для него это вообще не деньги, а нам они нужны чтобы банально выжить. Или, по-твоему, лучше честно сдохнуть? -Откуда ты знаешь? Может, это были деньги, предназначенные для чего-то важного! -Без обид, но ты просто не знаешь, как живут люди при деньгах. Он сказал это так просто, будто это был факт, известный любому пятикласснику, о котором я по какому-то недоразумению не знал. И хотя он был на все 100% прав, я бы солгал, если б сказал, что те слова не были неприятны. Я почувствовал, как в груди образовался мерзкий ядовитый осадок. -Но разве то, что человек богат, значит, что у него незазорно красть? -упрямо не отступался я, плетясь чуть поодаль. -Ты ведь мог взять деньги у отца, например. -Взять? Это вряд ли. Чтобы получить деньги, нужно сначала обосновать их необходимость, а потом ещё и отчитаться, на что ты их потратил. Много мороки с тем, чтобы просто убедить, что они мне действительно нужны. А вот позаимствовать некоторое количество на безвозмездной основе – да, мог, что я, собственно, и сделал. Но потом я подумал, что этого будет мало и мы на них долго не протянем. Слышал что-нибудь про подушку безопасности? Я, разумеется, слышал, хоть никогда и не знал конкретно, какую сумму она должна из себя представлять, ведь у меня дома никакой подушки безопасности в помине никогда не было. -Но… -Слушай, заткни свою неугомонную совесть, ладно? -злобно отозвался Тойя, и по его тону я понял, что во избежание скандала лучше пойти на попятную. -Я сделал это ради общего блага, а не потому, что красть это невероятно весело, ясно? -Как скажешь. -фыркнул я, и мы замолчали. О том, что он стащил у отца деньги в свой последний визит и, судя по всему, планировал в любом случае бежать, я решил не говорить. Ночь наступала неохотно: вечерние сумерки всё никак не хотели рассеиваться, приближение ночи угадывалось по сжирающей небо сине-чёрной мгле, сползающей к горизонту, как патока. Подрагивая от пронизывающего холода, мы брели в сторону выхода из города под тусклыми фонарями, то погружаясь во мрак, то ненадолго из него выныривая. Шли специально самыми окольными путями. Редкие проезжающие машины подсвечивали наши фигуры, как беглых преступников, неумело скрывающихся от правосудия. Я представлял, как за нами отправляют поисковые отряды, какой разгром устроит в лицее отец Тойи, и мне снова стало жаль мистера Брауна, ведь его вины в произошедшем совершенно точно не было. Неправильно. Это всё как-то неправильно. Я должен был пытаться отговорить его, а не подпитывать его жажду сбежать! Но… Я уткнулся взглядом в белобрысый затылок Тойи. Вся его фигура – твёрдая походка, безоглядная уверенность, наличие какого-никакого плана – всё кричало о том, что он хотел этого и, вероятно, давно. Вряд ли он осознавал последствия этого решения и свою готовность к ним, но решимости в нём хватило бы на всё социальное крыло «Феникса», утопающее в унынии. В моей памяти невольно всплыла фотография, что он подарил мне на Рождество. Все эти улыбки, веселье, радость – всё это казалось сейчас до боли фальшивым, непонятным и неизвестным ни одному из нас. -Надо будет найти кого-нибудь, кто согласится сделать нам временные фальшивые документы. Малявкам вроде нас не сдадут даже комнату, не говоря уже о квартире. Как думаешь, стоит воспользоваться возможностью сменить имя? Или сменить только фамилию? Меня передёрнуло. К горлу подступила вязкая тошнота, а ноги резко подкосились. Я сразу вспомнил ящик отца с горсткой паспортов, вечно собранный портфель в углу комнаты на случай облавы. Я вспомнил, как он буквально вдалбливал мне, что и как говорить полицейским, как я репетировал эти маленькие спектакли под его строгим руководством. Вспомнил, как он учил меня воровать продукты и брал с собой, потому что примерного отца с сыном подозревать будут менее охотно, чем обычного вороватого пьяницу. -Эй, ты меня вообще слушаешь? Он говорил, как преступник. Он вёл себя, как преступник. Он мыслил, как преступник. -Тойя. Я пытался не замечать этого, но игнорировать это резко стало невозможно. Я чувствовал, почти знал наперёд, что одной кражей мы не ограничимся. Что мы не остановимся на одном побеге, и что дорога станет нашим домом. -М? Беззаботность на его лице быстро стушевалась. Он слишком легко заметил перемену моего настроения. Я сбегал туда, откуда нёсся со всех ног. -В чём дело? -Тойя нахмурился, а мне почему-то стало неуютно. -Я... -я поджал губы и опустил глаза в землю. Солнце уже почти завалилось за горизонт, и я понимал, что не успею вернуться в кампус к отбою. Ночевать придётся в круглосуточной прачечной. -Я всё же вернусь. Прости. Я и сам не успел понять, как и почему на глаза навернулись слезы. Я действительно считал, что идти дальше – плохая, даже гиблая идея, но при виде растерянного, почти испуганного лица Тойи у меня предательски сжалось сердце. -Прости меня, правда...но я просто не могу. -Почему? -надрывно произнёс он, делая шаг навстречу ко мне. -Ты ведь собирался идти со мной! Ты обещал мне! –в его голосе отчётливо проскочили истерические нотки, и он схватился за мои запястья. -Я... -дёрнувшись, как от удара, я отшатнулся и, сморгнув слезы, поднял на Тойю глаза. Тогда я ещё не думал о том, что смотрю на него в последний раз. -Просто... Просто ты напоминаешь мне моего папашу-преступника, которого я надеялся никогда больше не видеть и не слышать. Просто ты ужасно поступил с человеком, давшим мне шанс на нормальную жизнь. Просто нам, кажется, не по пути. -Это всё очень непродуманно и опасно, понимаешь? Нас запросто могут убить и выкинуть где-нибудь в лесу, и никто даже не узнает, что с нами случилось. Давай вернёмся, пока не сильно стемнело, и продумаем наш побег получше? Тойя молчал. Его лицо посуровело, глаза потускнели и стали совершенно холодными и далёкими. -Ясно. -только и сказал он, отпустив мои руки и поправляя на плечах рюкзак. -Так и думал. Так и думал?.. -Пойдём со мной. -с тускнеющей надеждой попросил я. –Мы что-нибудь придумаем. -Прощай, -он криво, скорее из чувства необходимости, чем из желания, мне улыбнулся, -Кейго. С этими словами он развернулся и уверенно зашагал вдоль поля. Я хорошо запомнил ту его улыбку, отпечатал её лекала в памяти. Наверное, Тойя и научил меня так хорошо отличать фальшивые улыбки от настоящих. Уходя в сопровождении последних лучей, я верил, что его запала не хватит надолго – что он побродит по улицам несколько дней, может, неделю, может, даже две, но всё же вернётся, когда утихнет бунтарская бравада, потому что поймёт, что здесь по сравнению со взрослым миром не так уж и плохо. Я засыпал в тихой тесной прачечной «Пэтти» в надежде, что однажды снова буду завтракать с ним за одним столом, слушать его прекрасное пение, просить объяснить очередную тему по алгебре и думать о том, как мы однажды выпустимся и напьёмся, как полагается всем выпускникам. Но тянулись недели, из них ткались месяцы. После случившегося в город нас отпускать перестали. Я часто просил у одноклассников их телефоны под предлогом найти что-то в интернете, а сам лазил по соцсетям, вбивая одно и то же имя в поисковую строку. Объявления о пропаже, просьбы откликнуться, поисковые группы и… всё. Никаких соцсетей, фотографий, страниц, записей. Пусто. Будто его никогда и не существовало. Сначала о нём напоминали листовки на улицах, регулярно посещавшие школу и меня в частности полицейские, разговоры с директором, но затем и это начало исчезать, растворяться. Я рассказал им всё, что знал. И про то, что Тойя давно хотел сбежать, и про то, что изначально я думал бежать вместе с ним, и про то, что он собирался уехать на попутке, чтобы его было труднее отследить. И он не прогадал. Я сдал выпускные экзамены, закончив школу на год раньше положенного. Поступил в университет, как и собирался. Получил престижную работу, как и хотел. А Тойю я больше никогда не видел. Первые два месяца я настаивал, что он жив, просто сумел хорошо замаскироваться и замести следы. Затем я думал, что он смог найти компанию и обосноваться, осесть и перестать мотаться по миру, как пустая лодка, дрейфующая в открытом океане. Спустя полгода его исчезновения мне постепенно пришлось заставить себя смириться с мыслью, что его больше нет. Улица не пощадила этого дерзкого, но наивного, как и все дети, мечтателя и расправилась с ним так же жестоко, как расправляется со всеми, кто думает, что может диктовать ей свои правила. Но, полагаю, если бы всё было так просто, я бы сейчас не рассказывал об этом. Тойя намертво влюбил меня в две вещи: музыку и подобных себе людей – авантюристов, неисправимых романтиков, которым ничего не стоило пленить собой любого, а затем также легко исчезнуть, как пыль, сметённая с обочин проносящимися машинами. И я искал таких как он. Болезненно, в мучительной жажде, я, сам того не понимая, пытался разыскать его среди случайных знакомств. Отчасти я и сам стал таким. Оказалось, что злой выдумкой были не люди вроде миссис Андерсон, а персонажи вроде него, ведь и его, такого, каким он хотел быть, никогда, по сути, не существовало.

***

Задний двор церкви неподалёку от главного корпуса «Феникса» впервые видел столько людей. Даже перед выпускными экзаменами здесь собиралось меньше народу, хотя все мы говорили, что сдадим их только с божьей помощью. Осень уже успела опалить деревья своим дыханием, а я вдруг вспомнил, как красиво в это время года было в Коннектикуте. Лучи солнца гуляли по цветным листьям, как по витражам. День выдался тёплый и даже приятный вопреки гулявшим по двору приглушённым роптаниям. Детвора пряталась в кампусах и не очень скрытно следила за нами из окон. Некоторые из них будто невзначай наблюдали со спортивной площадки, но подходить никто не решался. Мы с миссис Андерсон держались чуть поодаль. Как-то не сговариваясь нашли друг друга в толпе и остановились рядом в неловком молчании, не зная, с чего начать диалог. На её приветливом добром лице за прошедшие годы отчётливее проступили морщины, его обрамляли длинные светлые волосы с проседью. Это вызвало во мне даже больше грусти, чем повод, сведший нас здесь. На могиле мистера Брауна располагался арочный гранитный памятник с бюстом посередине и золотой табличкой «Основатель и первый директор «Феникса», мистер Д.Э. Браун». Речь я готовить не стал. Слишком громкий жест для того, кто за последние годы так и не обзавёлся яйцами, чтобы приехать и поговорить лично. У его могилы я ненадолго замер над резным гробом, где каждый бормотал молитвы и прощания, и не смог выжать из себя ничего кроме: -Простите, мистер Браун. Миссис Андерсон тоже пришла без речи, о чём сдержанно сказала: -Всё, что я хотела, я ему сказала. А сегодня день для тех, кто был с ним гораздо ближе. Я обратил взгляд на толпу людей у памятника, откуда доносился тихий женский вой. -Та девушка в шляпке, -психолог украдкой кивнула в их сторону, -Его старшая дочь Линда. Папина дочка на все 100% - такая же очаровательно-несносная идеалистка. Только симпатичнее. Девушка в шляпке плакала. Как только церемония закончилась, мы с миссис Андерсон через пролесок направились к футбольному полю за школой. -Ну а ты? Женат? Замужем? -Ни то, ни другое. -Работа? С возрастом я заметил у многих женщин похожий понимающий тон, жаждущий залезть в душу. У Хизер такой тоже был, и иногда это здорово раздражало. -Простите, но я сегодня как-то не в духе для сеанса психологии. Голоса людей за нашими спинами постепенно стихали, и оставался только шёпот листвы. Выглядывающее из-за листьев солнце приятно грело спину, и вскоре я снял пальто. В воздухе стоял землистый влажный запах – накануне моего приезда Фледстоун щедро полил дождь. -«Феникс» растёт. –заметил я при виде новой бейсбольной площадки за полем для футбола. -О, это ты ещё внутри не был. У нас появился полноценный спортзал, кабинет робототехники, новый спальный корпус с двуспальными комнатами. Сейчас все туда просятся. -Ну не знаю. Вчетвером домашка всяко идёт быстрее, чем вдвоём. С каждого по предмету-по два – и дело и с концом. -Я сделаю вид, что не слышала этого. Мы опустились на лавочку под раскидистым клёном, роняющим огненные листья. Вверх по склону небольшого холма за лицеем поднимались яркие кляксы разноцветных деревьев. -Вы с Тойей так и не встречались? -В каком смысле? Я напрягся. В голове невольно всплыл день, когда я впервые пришёл к миссис Андерсон в слезах, потому что понял, что Тойя не вернётся. Тогда я рассказал ей всё, что утаил от следствия – о своих чувствах, о конфликтах в его семье, о своём страхе. Кажется, с того момента я так ни разу и не рассказывал ту историю целиком. -Он приезжал сюда накануне Хэллоуина несколько лет назад и заходил ко мне. Я не поверил собственным ушам. Помолчал какое-то время, обрабатывая. По пути сюда во мне теплилась надежда обойтись без воспоминаний о нём в свой приезд – так, как я делал это большую часть жизни с того момента. Меня пугало то, что эти воспоминания могли со мной сделать, а на работе меня ждали уже через 3 дня. Даже когда я выпускался из «Феникса», его образ не отпускал меня – я то ненавидел его и обвинял в своём странном состоянии, то обожал и мечтал когда-нибудь встретить вновь, но мысли о нём неизменно появлялись как минимум раз в несколько месяцев, как обязательное напоминание. В тайне ото всех даже годы спустя я часто мысленно с ним беседовал, представлял его ухмылку, глаза. Наверное, я больше ни у кого таких не видел. А через какое-то время и бросил искать. -Вы с ним были знакомы? –всё, что я смог вымолвить. -Нет. Но ты рассказывал ему обо мне. Я немного смутился, вспомнив об этом. А ещё я вспомнил отголоски зависти в голосе Тойи, когда я рассказывал, как миссис Андерсон поддерживала меня и давала советы. -И где он сейчас? –осторожно поинтересовался я, не до конца понимая, зачем. Не собирался же я, в самом деле, отправляться искать его спустя столько лет? У каждого из нас давно своя жизнь, а у меня впервые за пару лет появились длительные отношения. -Кто ж его знает? Когда он приезжал, он жил в Лос-Анджелесе, а сейчас – не знаю. Мы больше ни разу не говорили и не виделись с того момента. -Калифорния? Очень в его духе. –нервно усмехнулся я, хотя всё внутри меня затрепетало так, что захотелось пуститься бегом вокруг поля, чтобы сбросить лишние нервы. -Да, -мягко улыбнулась миссис Андерсон, -Как и Нью-Йорк – в твоём. Какая идиотская ирония. Даже 12 лет спустя мы по разные стороны света. Эта пропасть будто была предначертана нам судьбой. -Он спросил, приезжаешь ли ты сюда. Я ответила, что нет, и больше он почти ничего не сказал. Согласился спеть на Хэллоуин детям и уехал в тот же вечер. -Спеть? Меня вдруг пронзило осознание, что я не помню его пения. -Да. Он сказал, что поёт в группе, и привёз с собой гитару. -Акустическую? -Акустическую. Перед отъездом я в последний раз окинул взором бело-красные кирпичные стены «Феникса», выглядывающий из-за крыш шпиль с крестом, небольшое вечно чёрное озерцо на заднем дворе. Когда нам с Тойей запрещали ходить в город на выходные, мы пускали там блинчики и представляли огромные подводные миры, скрытые за непроглядной толщей воды. Я запустил в озеро монетку, чтобы точно однажды вернуться – а может, просто сделать подводного Владыку ещё богаче – и сел в автобус до Хартфорда. А в аэропорту засунул обратный билет в Нью-Йорк в рюкзак и купил билет до Лос-Анджелеса.

***

Тени в Калифорнии длинные, уползающие. Густой воздух даже вечером жжёт глотку и лёгкие. Я в очередной раз убедился, что это не мой штат. Едва я сошёл с самолёта, я понял, что это было самое идиотское решение в моей жизни. Где я собирался искать его? И как? И зачем? Вопросов было много, ответов – как всегда. Приличия ради я немного помыкался по Лос-Анджелесу. Это была образцовая столица грёз: вся в билбордах, неоновых огнях и людях, на чьих лицах читалось, что они здесь не дольше моего, но уже дали бы фору Наполеону в своих планах. Чем дольше я здесь находился, тем сильнее убеждался, что Тойя в свои 14 мечтал найти именно эту Эльдорадо. Хотя, справедливости ради, всё это можно было отыскать и в Нью-Йорке, ещё и не плавиться при этом, как пломбир на солнце. В конце концов я, потерянный и уставший, направился к побережью, откуда зазывающе переливалось всеми цветами радуги колесо обозрения. Снял подальше от шумихи комнату в домике с видом на Тихий океан и, купив пива, отправился в сторону пляжа. С моря веяло солёным ветром и холодом, от которого я мелко дрожал, тщетно пытаясь отогреть руки в карманах джинсов. С наступлением ночи даже в слепящем свете каруселей пирса Санта Моники вода выглядела чёрной. В воздухе стоял удушливый запах жжённого сахара и попкорна, и к нему незатейливо примешивался слабый приторный душок марихуаны, доносящийся из приоткрытых окон некоторых машин. По крайней мере, гуляя в таком месте, я мог спокойно распивать пиво на улице и не бояться копов, потому что их здесь, очевидно, не боялся никто. По улицам вдоль набережной тянулись вереницы уличных музыкантов и танцоров. Песни стремительно меняли одна другую, смешивались и сливались, и я не задерживался ни на одной из них. Хотелось скорее оказаться на пляже и в драматичном одиночестве смотреть на море часа 2. Ну или полчаса, пока в сон не потянет. Я всё-таки не молодею. Найти в Санта Монике одиночество было тяжело. У колеса обозрения вилась очередь, с передней части пирса доносилась музыка, а проход на пляж был закрыт на ночь. Глубоко возмущённый тем, что меня лишили законного права думать о всех ошибках своей жизни с видом на море, я поплёлся на звук музыки. Вокруг импровизированного концерта, само собой, была толпа. Я скучающе пристроился где-то позади, не особенно стремясь протолкаться к музыкантам. Прислушался. Ничего не понял. Снова прислушался. Странная манера пения у вокалиста. Я выглянул из-за макушек. Небольшая деревянная сцена, скорее, даже пригорок, на ней – группа из четырёх человек во главе с самым рокерским рокером, которого мне доводилось видеть вживую. Всё в его внешности служило этому образу, чтобы никто ни на секунду не усомнился в его роде деятельности. А потом меня всего прошибло, как на школьном концерте 12 лет назад. Это точно был он. Весь длинный и тонкий, и, может быть, он даже мог бы смотреть на меня сверху вниз, хотя в школе был ниже. Волосы его почернели, руки покрыли татуировки, шею опутывали цепи, на пальцах сверкали кольца, но главное осталось прежним. В его голубых глазах игриво переливалась мальчишеская дерзость. К ней примешалось нечто тяжёлое и мрачное, но его взгляд это только красило. Его одновременно хотелось поймать и прятаться от него любыми силами. Ему это шло. Именно такие дикие и опасные глаза притягивали людей, думающих, что они способны справиться с этой стихией. Его голос стал грубее, жёстче, но иногда он как-то по-особенному брал некоторые ноты, пел некоторые отрывки, что я сразу вспоминал тот мягкий тембр, которым Тойя пел только в кабинетах музыки, когда мы оставались в них вдвоём после уроков. И у меня по всему телу волнами расплывались мурашки. Перед глазами у меня плыло. Тысяча и одна мысль в секунду. Думаю, если бы со мной попытались заговорить, я бы выдал бессвязную кашу звуков. Наверное, это мне и было нужно все эти годы. Просто знать, что он жив, а не растворился с утренним туманом. Что он не один и, может быть, даже счастлив. Что он всё ещё поёт, а не ненавидит собственный голос. Глядя тогда на него, я вдруг почувствовал нечто, отдалённо напоминавшее зависть. Захотелось слегка отодвинуть ширму и одним глазком заглянуть в ту вселенную, в которой я всё-таки сбежал с ним. В той вселенной, вероятно, жил тот я, что учил школьного хулигана играть в покер, виртуозно лгал и когда-то до своей серьёзной работы адвокатом был страстным любителем автогонок. Большую часть жизни мне казалось, что именно Тойя пробудил во мне эти качества, хотя в действительности я всегда таким был. Рядом с Тойей, наверное, всем казалось, что это он сделал их такими. Почти сделав шаг, чтобы подойти ближе, я резко остановил себя. Я был достаточно откровенен с собой, чтобы видеть: вокруг него сложилась целая жизнь, может быть, даже легенда, и я, с огромной долей вероятности, в неё не входил. И, может, это даже к лучшему. Должно быть, некоторые люди нужны нам для того, чтобы столкнуть тет-а-тет с той частью себя, с которой сами мы знакомиться не готовы. Интересно, знают ли люди вокруг него об этой истории? Знают ли они его имя? И знает ли он, как они похожи на ту фотографию, что он когда-то подарил на Рождество вместе с открыткой? Песня закончилась. Они отошли покурить, и вокруг них образовалась толпа неравнодушных. Тойя, как и раньше, очаровывал собой девушек, и со стороны выглядело так, будто он не прилагал для этого никаких усилий. Я сунул открытку с фотографией в шляпу, оставленную у стойки микрофона, допил своё пиво и вернулся в комнату, а на следующий день улетел в Нью-Йорк.