Повесть о Любомире, не по воле своей отдавшем сердце волколаку

      Процветала долгие годы земля Роси Великой. Благодать столь желанная посетила края эти. Мужи добрые награждены были Богами-небожителями за веру свою нерушимую не только плодородием почвы черноземной, но и телом крепким, а жёны их — родами благополучными, и ни одного дитяти хвори погубить не могли. Улыбки не сходили с лиц людских, не могли нарадоваться. Почитать Богов стали усерднее, дары приносили самые прекрасные, просили не оставлять их, крестьян верных. Склоняли головы во имя Даждьбога, молить не прекращали его о плодородии да о солнце жгучем. А Боги внемли — даровали они людям жизнь лёгкую и спокойную. Ценили крестьяне оказываемую им доброту, но недолго это продлилось. Привыкли к жизни, полной смеха и обилия, позабыли Богов. Высоко подняли головы сыны человеческие, возомнили себя выше жителей небесных. Перестали приносить дары и кланяться, молиться наскучило. Поросла травой высокой тропа, что вела к капищу, переломились идолы деревянные от ветров да от времени.       И сгустились тучи над землями плодородными, разгневались небеса, заметался огонь белый над головами людскими. В одночасье разрушились поселения, погиб урожай, полëг скот. Разлетелся по Свету всему Росскому плач матерей, чьи первенцы гибли в холодных объятиях Мораны. И вечная стужа опустилась на край доселе тёплый.       Деревня, Прилесьем нарекаемая, стояла при Тёмном лесе бескрайнем, что тянулся до конца земель Росских. Слава о нём ходила недобрая. Поговаривали, что в нём злые духи обитают да беды накликают на того, кто осмелится перейти опушку. Покинула благодать и это место. И была деревня близка к гибели своей. И младенцы, только-только издавшие крик первый да единственный, тут же замолкали, дух испустив. И лишь успевали матери к груди прижать своë дитяти хладное, как из рук их дрожащих вырывали тело, погубленное нечистой силой. Сжигали сих младенцев и молча обещали друг другу не говорить о них. Страх, что души их неупокоенные где-то рядом бродят да ждут, когда в дом позовут, сжимал сердца даже самые храбрые.       Голодали жители Прилесья. Полегла пшеница под гнётом ветров беспощадных, дохли телята, не давали молока коровы, куры — яиц, сила почвы иссякла. Погибал т урожай гибнул — не успевали появиться ростки первые.       Крестьяне воздели тогда вновь очи к небу да взмолились о пощаде. Зазвучали многоголосьем песни, восславляющие Богов плодородия, скота и солнца. Но безразличны были Боги к их пению отчаянному. Не откликнулись жители небесные на горе людское.       Тёмный лес ночами гудел, пугая жителей Прилесья. Тяжёло жилось, соседствуя со злыми духами, но некуда было бежать. Вся земля была разорена стужей непроглядной.       Утром ранним запел петух да так заунывно, что очи распахивать после тревожного сна не хотелось. Любомир костяным гребнем расчесал свои златые волосы, перевязал их аккуратно тесьмой посреди лба. Надел и подпоясал рубаху самую простую, домотканую, с вышитыми цветками папоротника на рукавах, да порты, заправленные в онучи. Поверх онуч — лапти, что сам сплёл, чем безмерно гордился, потому что добротными они вышли, служили долго и верно. Потянулся Любомир, зевнул и в тот же миг вышел на улицу полюбоваться рассветом. Петух всё не замолкал, посему пришлось Любомиру прикрикнуть на него, но не звучал он грозно, ласковый голос юноши смягчал любые слова его.       Из избы Любомир выходил токмо ранним утром, в час рассвета, иль ночью поздней, когда нечистая сила царствует в мире земном. Не любили жители Прилесья Любомира. Изжили со свету мать его, и самого юношу изжить хотели, да не смогли. Родился он в год, когда свирепствовал Мор, лишая матерей новорождённых их детей. И стал в то лето Любомир единственным выжившим новорождённым дитём в Прилесье. Мать его, Анку, ведьмой кликать стали да грозились сжечь на костре. Отца же своего Любомир не знал, а мать о нём и не рассказывала никогда. Словно не было у юноши отца.       Души не чаял Любомир в женщине, что явила его Свету, и потому возненавидел крепко всех в Прилесье, узнав, что прогнали они Анку в Тёмный лес. И не вернулась она из места этого гиблого. А Любомир рос сам по себе, мало кому было до него дело. Боги же словно смиловались над ним. У избы его земля хоть и была холодна, но плодороднее земли других жителей Прилесья, а петуха его с курами да с коровую ни одна хворь свалить не могла. Сам только Любомир не отличался здоровьем крепким.       Оставили обитатели Прилесья Любомира, сделали вид, что и не существует его вовсе. Страшились, что с духами злыми он связан, глаза свои от него отводили, а за спиной шептались о всяком недобром и мать-ведьму поминали.       А Любомир украдкой касался через ткань рубахи привеска. «Это клык волколака, — шептала ему Анка в мирном свете лучины много лет назад, — он будет беречь тебя, когда не станет меня рядом». С поры той не снимал Любомир сего оберега, верил всем сердцем в силу его защитную. Любо было мальчику десяти годов отроду слушать сказки матери о существах, что в лесах прячутся да людей заплутавших в свои пристанища утаскивают, а про волколаков слушал особо внимательно, оттого широко он улыбался, и очи его сияли подобно самому яркому ночному светилу, когда принимал он из дланей материнских подарок сердцу милый. И висит на вые его клык волколака, и оберегает его. Быть может, не Боги-небожители над ним смиловались, а привесок, любовь да заботу материнскую впитавший, хранит его от ненастий.       И словом жители Прилесья боялись с ним обмолвиться, но душу его это совсем не ранило. Слышал он шёпот ветров, плач ивы, подслушивал лепет травы и листьев. Природа с ним общалась, но ответить он ей никак не мог.       Взял Любомир коромысло с вёдрами и к реке направился. Реку эту он отыскал случайно, казалось, по воле Судьбы. Давным-давно поведала ему мать о том, что в глубине Тëмного леса река течëт, которую жители Прилесья Мста называли. Но не поведала мать о том, как дойти до Мсты, потому нравом любопытный мальчик нежданно-негаданно сбежал в Тëмный лес, движимый огромным желанием отыскать эту необычную реку. Отыскать он её отыскал, а Анка-то потом долго бранила мальчика за побег из дома неразумный. Из Тёмного леса мало кто возвращался, а если и возвращался, то совсем иным человеком: бредил да кричал беспрестанно. Называли таких бесноватыми и отправляли в изгнание: в избу, что находилась на самом краю Прилесья. И Любомира норовили сослать в избу ту, да повода не находили: сохранял он память ясную после бесчисленных хождений в лес Тёмный.       Он медленно прогуливался меж деревьев. Пока вёдра не были наполнены водой, растягивал он момент своего пребывания в лесу. Было здесь удивительно тихо, казалось, что и время в этом месте застыло. И только тоска ощущалась, как и прежде. Но то не Любомир тосковал и печалился, то дуб-гигант стонал. Жаль его было Любомиру, но ничем он помочь не мог. Лишь на обратном пути в Прилесье он по обыкновению оставлял в стороне коромысло с уже наполненными водой вёдрами, не спеша спускался к дубу-гиганту да прижимался к нему всем телом своим, пытался объять необъятный ствол его и ронял горкие слёзы, что падали на кору, смачивая её. И словно находил в Любомире дуб-гигант утешение: стоны его стихали, а боль, отзывавшаяся и в сердце юноши, на время переставала истязать несчастное дерево.       Светло было в лесу, хоть и прозван он тёмным. Птицы тихо щебетали, выглядывая из гнёзд своих. Ветер мягко касался румяных щёк Любомира. И захотелось ему остаться в этом мгновении навсегда. Забыться в нём, слушая говор природы.       Вдруг листва зашелестела сильнее, и среди стволов мелькнули два красных огонька. И оцепенели вмиг члены Любомира. И объял его страх ледяной. Почуяло сердце его присутствие кого-то иного. И этот кто-то не был человеком — Любомир чувствовал, что в этом существе сокрыта была огромная сила. «Неужто то был злой дух?» — спросил юноша, обратив свой взволнованный взор к дубу и нежно проведя ладонью по шероховатой коре его. Но в ответ лишь лениво качнулись ветки и вернулась боль дуба-гиганта нестерпимая, вновь сковав отзывчивое сердце Любомира.

***

      Шерсть чёрная, подобно копоти печной, блестела от прикосновений лучей тёплых солнца ясного. Лёгкой поступью лап громадных передвигался по лесу Тёмному зверь невиданный. Глаза хищные, алые, словно огонь в них необузданный пылал, лес оглядывали, что-то выискивали. И остановился зверь у берёзы стройной, за листвой да травой высокой скрыл тело своё величавое, дыхание замедлил собственное. Не видать да не слыхать его стало. Замер взгляд горящий на стане стройном, прекрасному дитя человеческому принадлежавшем. Слёзы он ронял, древо тысячелетнее обнимая руками тонкими. И сам человек до того хрупким предстал пред очами огненными, что, казалось, как колос на ветру переломится от любого касания неосторожного. Не впилась тварь лесная клыками острыми, не разорвала плоть горячую когтями хищными, а лишь брови звериные в изумлении вскинула. Впервые узрела она скорбь человеческую, да не по человеку иному, а по духу леса умирающему. Был тот дуб-гигант воплощением его, страдала душа леса, тлели силы его. И может ли быть, что человек смертный, жалкий, способен духа страдания чувствовать?       Сорвался тут же с места зверь загадочный, зашевелилась в миг тот листва да трава высокая, что скрывала собою его. Вздрогнул человек испуганно, очами ища неизвестное, да пустотой и тишиной встречены были они. И направился хищник чёрный вглубь Тёмного леса, туда, где не могла ступить нога чужака. Сокрыто селение то магией духа леса, да слабеет он, и рассеивается помалу защита прочная. А селение то было пристанищем зверей необычайных, воинов Велеса да хранителей духа Тёмного леса бескрайнего, Волколаками именуемых. Силу они имели тысячекратно человеческую превосходящую, большую часть жизни в обличье волка громадного пребывающие, да и человекоподобный вид принимать умеющие. Жили они в согласии, из лесу к людям за многие века не выходили. Не ведало племя человеческое о существовании зверей неслыханных, незачем им было знать о них.       Добралася волчица чёрная до поселения волколаков безымянного, приняла вид человеческий, наготы своей не смущаяся. Ворвалась вся румяная в жилище Веданы — прорицательницы, что на все вопросы ответы знала. Дольше всех волколаков нынешних жившая, обличье волка не принимавшая, отдавала всю себя Ведана дару, судьбой ей данному.       — О чём поведать желаешь ты, дочь Велеса? — тихий хриплый глас звучал твёрдо, таилась в нём сила нерушимая.       Склонила главу девица юная, Павой названная, и отвечала уверенно:       — Клянусь клыком своим самым острым, видела в лесу человека, что горевал в объятиях духа леса, боль его оплакивал. И меня заметить сумел он, что не дано простому смертному. Необычен юноша. Быть может…       И замолкла Пава, боясь духов разгневать речами своими смелыми. Ведана же кивнула, зная будто, что так и не сорвалось с уст волчицы юной.       — Привёл к нам леса дух ослабленный ключ к спасению. — И расцвела улыбка на губах старческих. — Приведи ко мне вождя Вука да сына его могучего Данко. И метнулась Пава, на ходу облик волчий приняв, в избу волколака сильнейшего, вождя Вука.

***

      Свирепствовал Мор в лето то до того страшный, что и старожилы доселе такого не видывали. Ни один младенец избежать участи недоброй не мог. Лили слëзы горькие матери безутешные. Летом тем, в месяц червень, и Анка родила. Повитуха руками трясущимися первенца её держала, боялась и воздуха вдохнуть близ него. Не кричал он и не двигался, смиренно лежа, в ткань укутанный. Заплакала повитуха, помыслив, что и сего младенца Морана с собой утащила. Но поднялась Анка на ноги, лицо у ней было хмурое. Не верилось ей, что мёртвое тело из неё родилось. Принялась в избе суетиться, что-то ища. Схватила чашу. Отдала она ту повитухе, а сама отняла дитяти от груди её, прижала к себе и вышла из избы босая, промолвив перед этим женщине седой умоляюще:       — Следуйте за мной, — и голосом, в коем крылось отчаяние, добавила: — Прошу вас.       Ночь укрывала деревню. Не пугали Анку ни стужа вечная, ни земля промерзшая, ни нечистая сила, что в ночь эту могущество великое обретала. Родила она мальчика в день Купала, в праздник летнего Солнцеворота. Верила Анка, что и силы духа леса в сей день возрастали. Не теряла она надежды. Не позволит она умереть первенцу своему.       Остановилась мать младая у кромки Тëмного леса, что конца и края не имел, передала дитя в надёжные руки повитухи, а чашу у неё забрала. И ступила в лес Анка, и шла она к Мсте, дабы воды набрать. И мерещились ей тени длинные, слышался зов чужой, но не свернула с пути она, не поддалась нечистым силам. Набрала воды прозрачной в чашу да поспешила к сыну вернуться.       Прорывалась она чрез траву высокую, что на голых ступнях раны оставляла. Пролегала здесь доныне тропа, что к капищу вела, да нет её уж много лет. Шла за ней повитуха старая, молясь Богам небесным да духам добрым, сжимала в ладонях чашу, водой наполненную. Добрела Анка до капища, бросилась на колени пред идолом переломанным ветром угрюмым, обняла дитя крепче и взмолилась: «Пошла я в чисто поле, взяла чашу серебряную, почерпнула воды из загорного студенца; стала я среди леса дремучего, очертилась чертою прозорочною и возговорила зычным голосом. Заговариваю я своего ненаглядного дитятку Любомира, — и опустила она на него взор свой нежный, любовью чистейшей наполненный, — над чашею серебряною, над свежею водою. Умываю я своего дитятку во чистое личико, утираю его уста сахарные, очи ясные, чело думное, ланиты красные, кудри златые, — зачерпнув воды ледяной руками замëрзшми, омывая ею сына дражайшего, приговаривала Анка. — Будь ты, мое дитятко ненаглядное, светлее солнышка ясного, милее вешнего дня, светлее ключевой воды, белее ярого воска, крепче камня горючего Алатыря. Отвожу я от тебя черта страшного, отгоняю вихоря бурного, отдаляю от лешего одноглазого, от чужого домового, от злого водяного, от ведьмы Кеявской, от злой сестры ее Мурунской, от моргуньи-русалки, от треклятыя бабы-яги, от летучего змея огненного, отмахиваю от ворона вещего, от вороны-каркуньи, защищаю от кащея-ядуна, от хитрого чернокнижника, от заговорного кудесника, от ярого волхва, от слепого знахаря, от старухи-ведуньи; а будь ты, мое дитятко, моим словом крепким в нощи и в полунощи, в часу и в получасьи, в пути и дороженьке, во сне и наяву укрыт от силы вражией, от нечистых духов, сбережен от смерти напрасныя, от горя, от беды, сохранен на воде от потопления, укрыт в огне от сгорения. А придет час твой смертный, и ты вспомяни, мое дитятко, про нашу любовь ласковую, про наш хлеб-соль роскошный; распростись с родными и кровными, припади к сырой земле и засни сном сладким, непробудным», — срывались с ресниц слëзы подобно каменьям драгоценным, поблëскивали в свете луны белой.       И расцвёл вдруг подле Анки цветок папоротника, озарил всё вокруг свечением чудным. Явился матери отчаявшейся словно дар Богов небесных. И услышала Анка зов природы, что поведала о цене за спасение сына, и заплатить оною придётся матери жизнью своею. Спокойствием незыблемым наполнился взгляд Анки, словно безветрие царствовало в нём. Сорвала она цветок папоротника, бережно в длани сжала.       Растолкла она растение в ступе, пустило то сок благоуханный, и смешала его Анка с водой из реки Мсты да дала испить первенцу своему. Распахнул он очи ясные, подобные лазури ручейка озорного, наполнились плючи его воздухом ночным, огнём из печи согретым, и сорвался крик с уст его. Озарился лик матери, что счастия до этого словно и не испытывала. Токмо в час этот уразумела она: благополучие сына — отрада её. Не надобны ей богатства Света всего, только бы дитё жизнь прожил благословенно, да бед не знал.       Оставила на челе и на ланитах разрумянившихся она ласковые поцелуи, прижала к сердцу дитяти своё и стояла так, в дыхание его мерное вслушиваясь. Не имела мать сил очей отвести от него, не верилось ей в чудо, что случилось с ней и с сыном её милым. Да вот он, в объятиях её, живой и здоровый, покой на лике его отражён. Не встретит он на пути своём, что судьбою ему уготован, несчастий несокрушимых, да преодолеет препоны все, какими бы незыблемыми они ни предстали пред ним.

***

      Вышел Любомир на опушку. По вискам его стекали капли пота прозрачные. Опустил он на траву коромысло с вёдрами. Утёр чело, вздохнул тяжко. Не высохли ещё слёзы Любомира, не ослабла боль сердечная.       — Любомир! — бежала ему навстречу девчушка пятилетняя — коса до лопаток, ланиты, что яблочки наливные, да взгляд озорной.       Не удержалась она на ногах, оступилась, упала в объятия Любомировы. Заколотилось сердце его стократ быстрее, дюже испугался за дитя малое. И поправлял он сарафан девичий, брови хмуря да вразумляя:       — Говорил же тебе не сбегать на опушку, — и положил он ладонь на голову её крохотную, и провёл ею ласково по власам её русым, — да речей со мной не вести.       Блестели очи детские самым чистым любопытством. Хоть и не любили в Прилесье Любомира, хоть и боялись его, однако ж дети малые, коих в деревне не осталось почти, сами к нему тянулись. Манила их его инакость. Не почернели да не очерствели души их, что любви бескорыстной полны были. Одначе сам Любомир их от себя отгонял, беды на них накликать страшась. Да Забава его словно за брата родного почитала, и не было в нём сил оттолкнуть чадо сие.       — Отпусти Забаву, отродье ведьминское! — задыхаясь, кричал грозно мальчик годами несколькими старше сестрицы своей.       Прижалась крепко Забава к Любомиру, спряталась за ним, не желая к братцу своему возвращаться. Опустился Любомир на колени, заглянул в очи светлые, чистые, злобы и ненависти не ведающие. Засопела на него Забава, лицо её сделалось угрюмым, но без речей уразумела она просьбу юноши. Прижала уста свои детские к ланитам его на прощание, за сим немедля поскакала козочкой резвой к брату Буриславу. Распахнул он руки, готовый прижать к груди молодецкой сестрицу любимую, да сжала та кулачки и кинулась колотить его. Разлетелся по опушке смех ребяческий. Тоска тронула уста Любомира, опустился к земле взор его. И отозвалось эхом в душе воспоминание о повитухе старой. Одна она укрывала в своих объятиях мать его да Любомира самого. Одной ей ведома была тайна явления его на Свет оный. Одначе не успел он и года в мире земном прожить — отошла повитуха старая в царство иное.       Скатилась по щеке слеза одинокая, затерялась на устах опечаленных. Да ожило что-то внутри Любомира вопреки кручине его окутавшей, словно солнце изнутри согрело его. Воздел очи он к небу лазурному, улыбнулся ему словно другу душе милому, приложил длань к привеску, матерью подаренному, да опустил вежды свои. И вновь слышал он, как шепчут ветра, как бурчат травы непроросшие, как смеются листья на берёзах младых.