стыд и похоть

      Чёрная верёвка смотрелась в разы лучше обычной джутовой. Словно графичный выделитель на человеческой, светлой коже и тёмных волосах. Если бы он решил связать и их тоже, хлопковый материал бы слился с такими же чёрными прядями.              Не отходя от созданного шедевра, Томаш опустил руку, аккуратно сжимая, словно на пробу, мягкую, несмотря на извечные тренировки, грудь. Би-Хань чуть громче выдохнул через приоткрывшиеся губы, едва сдержавшись, чтобы не прикусить нижнюю. На эти выточенные упорным совершенствованием техники боя мышцы, изгибы живота и мощных бёдер, ниспадающие прямые, чернильного оттенка волосы можно было любоваться вечно. Такую красоту не спрячешь даже за сучьим характером и одеянием Грандмастера, как бы Би-Ханю этого ни хотелось.              Стоило выпросить у Джонни камеру. Он предлагал подарить своему новому дружку телефон или полароид, чтобы тот не пускал особенно приятные моменты в жизни и любовался ими как можно чаще. Сейчас он бы пригодился.              Томаш закусил большой палец, не в силах оторвать от этого шедевра глаз уже второй час. Запечатлеть на маленьком квадратике и хранить у себя, как подтверждение, что это не сон. Иногда раздражать старшего брата намёками о том, что этот снимок существует и любоваться его лицом, краснеющим то ли от злости, то ли от смущения.              Нет. Сделать фото сзади и заставить Би-Ханя держать его в зубах весь следующий час. Жаль, публики совсем не было. Казалось, ничем другим, кроме как стыдом его не проймёшь. Томаш почти всю жизнь пытался.              Синяя лента терялась между чёрных волос, мельком напоминая о том, какой магией владел его брат. Синий действительно был ему к лицу. Такой же холодный, тёмный, сдержанный. Этот оттенок так аккуратно вплетался даже в его наручи с серебряными вставками, что порой сложно было не залюбоваться. Даже любопытно было, — он сам выбирал, как много на нём будет синих ленточек?..              Тёмное томление в карих глазах Би-Ханя всегда было более чем желанным, особенно в сочетании с мягким румянцем на щеках. Но лишенный зрения он становился более чувствительным к малейшим прикосновениям. Вздрагивал от лёгкого царапанья ногтей и ластился к нежным касаниям кончиков пальцев. От него всегда так сложно добиться яркой реакции, что за такую возможность Томаш цеплялся чуть ли не зубами.              Неслышно отойдя обратно к железному кольцу, держащему все узлы и не торопясь опустив своего драгоценного брата пониже, Томаш провел пальцем по натянутой веревке, меланхолично дергая её. Из-за натяжения она почти не двинулась, лишь мелко и коротко задрожав. Дождавшись, пока она застынет, как и прежде, Томаш, крепко держа верёвку, немного опустил свою добровольную модель чуть ниже уровня своей талии.              Не отходя далеко, он достал сигарету из начатой пачки, не с первого раза поджигая её от благовония, стоявшего рядом. Би-Хань, не поднимая головы, едва заметно поморщился, учуяв едкий запах. Лениво рассматривая картину перед собой, Томаш легко улыбнулся, бесшумно подходя ближе. К едкому запаху табака его брат был непривычен, морща личико каждый раз, словно принцесса, даже в таком положении.              Заправив чёрные волосы за ухо с одной стороны, чтобы было лучше видно, Томаш положил ладонь Би-Ханю на щёку, успокаивающе поглаживая. Большой палец огладил мягкие, влажные губы, надавливая на нижнюю, вынуждая приоткрыть рот. Томаш знал, чего от него ждали, и было бы слишком скучно просто дать ему это. Поэтому, тихо затянувшись ещё, он медленно наклонился ближе, словно для поцелуя, но вместо этого, когда между их губами оставалось меньше пары сантиметров, он выдохнул дым прямо в открытый рот старшего брата, подгадав момент на его вдохе. Тот, ожидаемо закашлявшись, попытался выдохнуть, но Томаш тут же крепко зажал ему рот ладонью, с обманчиво равнодушным видом затягиваясь. Он подождал, пока Би-Хань каким-то чудом не восстановил дыхание, выдохнув остатки дыма через нос, и убрал руку. Выдохнув в этот раз в сторону и сжав щёки брата, Томаш всё же позволил ему получить ожидаемое, не слишком бережно целуя, в порыве агрессии кусаясь, а затем отстраняясь слишком быстро. Поднимаясь, он примерился, насколько нужно поднять верёвку, словно игра была ему важнее его покорной жертвы. Мимолётная попытка Би-Ханя потянуться за его губами лишь вызывала больше жажды жестокости. Словно они враз поменялись ролями.              Он всё ещё помнил тот первый раз, когда Би-Хань поймал его на таком увлечении. Впервые за много месяцев его старший брат усмехнулся, не проверив, что Томаш мог осилить такие сложные с его слов вещи. Не желая уступать или пытаясь отвоевать право даже на такое увлечение, он предложил Би-Ханю самому проверить, насколько хорошо он справляется с такой оправданно мудрёной техникой связывания. Сказано это было скорее как попытка огрызнуться, он вовсе не ожидал, что Би-Хань согласится.              Вспоминая это потом, Томаш понял, что его просто взяли на слабо. Ведь сам старший брат никогда бы не стал предлагать или тем более просить. Он до такого не опустится.              И всё же… В первый раз с его же разрешения касаться, стягивать руки за спиной, немного робко затягивая узлы, опираться ладонями о плечи, пока он сидел на коленях, глубоко дыша, дрожали руки, а кровь в висках стучала сильнее, чем в самых опасных ситуациях. Это всё искренне ощущалось, как сон. Казалось настолько нереальным, что Томаш, забывшись, скользнул рукой под слегка разворошенный воротник, к упругой мягкости груди и набухшему соску. Би-Хань, выдохнув от неожиданности, шокировано уставился на чужую руку перед собой. Всё это время он выглядел, как кот, разморённый лаской, в одно мгновение напрягшись и осознав, в какой ситуации находится.              Но он ничего не сказал. Не протестовал, не шипел злобно, стреляя этим убийственным взглядом через плечо. Томаш мог только чувствовать, как вздымается его грудь от глубокого, прерывистого дыхания.              Он мог понять, почему. Почему его всегда бесстрастный, всё контролирующий и несущий такую большую ответственность за клан, за людей, старший брат ловил такой кайф, когда верёвки стягивали каждую конечность, мешая пошевелить даже пальцами. Он понимал, правда. Только это делало их дражайшего Грандмастера ещё распущеннее в глазах Томаша, ещё доступнее, — по крайней мере, для него, — и в то же время будто специально ломающимся, приходящим только когда ему это было нужно.              Но если уж Би-Хань не стесняется получать от их занимательного времяпрепровождения столько удовольствия, почему не может и Томаш?              — Мне нравится, как звучит твоё имя, — вновь заправив взмокшие от пота волосы у лица за ухо, прошептал он едва слышно, ведя носом по горячей щеке и улыбаясь, как довольнейший, ласковый зверёк. — Особенно когда никто кроме меня его не слышит.              Оно действительно красиво звучало. Вот только к Грандмастеру очень редко смели обращаться по имени, такой роскоши удостаивались разве что близкие родственники, такие как двое его братьев. Куай Лян чаще всего. Томашу же приходилось молча скрипеть зубами, ожидая подходящего момента.              Могло показаться, что эти слова не вызывали никакой реакции, но для того, чьим хобби было тайком наблюдать за Би-Ханем, не составило труда заметить, как дрогнули его челюсть и линия шеи. Свободной рукой Томаш зарылся поглубже в очаровывающе длинные волосы, которые слишком редко удавалось наблюдать распущенными, подтягивая ближе, потирая Би-Ханя лицом о своё вполне ощутимое даже сквозь ткань штанов, возбуждение, пока не делая попыток приспустить штаны. Эта власть над ним сейчас, возможность издеваться, как хочется и помыкать, как вздумается, опьяняла. Это было намного хуже алкоголя, сигарет или наркотиков, хуже любой зависимости. Всё остальное было намного легче получить.              Он каждый раз с таким голодом ждал их следующей встречи за закрытыми дверями, следующего раза, когда у старшего брата будет время расслабиться, что Томаш опасался, как бы его настроение и мимолетные взгляды не стали чересчур очевидными. Би-Хань не раз его предупреждал насчёт этого, но удержаться от того, чтобы посмотреть на его сведенное недовольством лицо и вспомнить, каким идеально гладким оно было, искаженное лишь уязвимым блаженством? Невозможно.              Иногда хотелось просто не выпускать его из крепких пут. Специально на этот случай, пусть он никогда и не произойдёт, Томаш вязал узлы на совесть, не оставляя Би-Ханю даже призрачной возможности выбраться, которая вроде как, должна была оставаться в целях безопасности. Би-Хань об этом не знал, убаюканный мнимым, на его взгляд, подчинением, но Томаш, изучивший старшего брата слишком хорошо, мог с уверенностью сказать, что ограничение было более чем реальным.              Сможет ли он держать его где-нибудь взаперти вечно, чтобы Би-Ханю больше не нужно было принимать сложных решений, нести эту ответственность за их клан, за столько жизней и сохранность Земного Царства? Чтобы вместо этого он всегда ждал у кровати, покорная, домашняя куколка с отвратительным характером, которая пригодна только для одной вещи?              Би-Хань оторвал бы ему голову за такие фантазии.              — Думаешь, ты хорошо себя вёл для этого?.. — эта сладкая, ненастоящая месть ощущалась чем-то жгуче горячим по венам, за каждый презрительный взгляд или ранящее слово, — здесь он мог решать, заслуживала ли сучка наказания сегодня.              Чаще всего заслуживала.              Лишь в редких случаях у Би-Ханя было достаточно сносное настроение в период между их… сессиями, когда Томаш был счастлив не слышать обидных замечаний в свой адрес. Тогда Би-Хань получал нежнейшее отношение и касания, мягкие, тёплые, чаще всего переходящие почти в чувственный массаж. Томаш даже не мог сказать, что его брату нравится больше, — ваниль или жестокость. У него имелся одинаково сильный аппетит для всего, что мог предложить приёмный братишка.              Даже то, что они братья, пусть и не по крови, с его же слов, заводило его только сильнее. Однажды сказав об этом, Би-Хань тут же прикусил язык и больше никогда не заикался на эту тему. Но с тех пор Томаш не стеснялся называть его так, когда они были наедине. Это, пусть и носило теперь невероятно испорченный характер, позволяло звать его так и на публике, из-за чего Би-Хань кидал ему грозный, предостерегающий взгляд. Но в этом взгляде теперь было больше такого же тяжёлого нетерпения, которое делало подобные намёки до потери дыхания сладкими.              Би-Хань молчал, по виду прикусив себе язык, и не двигаясь, но его дыхание выдавало его нетерпение. Слишком громкое, как бы он ни пытался сделать его тише, слишком часто мелькающий кончик языка, обводящий пересыхающие, подрагивающие губы. Томаш слишком хорошо изучил реакцию его тела, чтобы не считывать её, словно родной язык.              Впрочем, он всегда хотел более яркой демонстрации. Пока Би-Хань не сделает очевидным, чего ему хочется, Томаш и пальцем не пошевелит. Терпения у него всегда было предостаточно.              Стиснув на мгновение зубы и снова кривя личико в нетерпеливом недовольстве, Би-Хань вдохнул поглубже, приоткрывая губы и самовольно подаваясь ближе, настойчивее, словно верёвки не могли его удержать.              Томаш не сдержал заворожённого смешка, хитро прищурив глазки. Взяв брата под челюсть, ласково поглаживая её большим пальцем, другой рукой он начал сдержанно стаскивать штаны вместе с бельём. Из-за хватки на лице Би-Хань чуть покачивался, то и дело сильнее утыкаясь холодным носом в живот Томаша. Почувствовав, что он закончил даже не по движению, а по знакомому запаху, ставшему слишком сильным, Би-Хань открыл рот, с готовностью высунув язык. Кто бы подумал, — Грандмастер, а какой послушный.              Уж в чём, а в работе языком он точно был хорош. Томаш, правда, не имел возможности сравнивать, но это точно ощущалось как навык. От этого горькая волна колючего жара поднималась по венам к голове, отчего пальцы, с таким обожанием облюбовывавшие личико, сжимались на горле, чувствуя и пульс, и каждую попытку сглотнуть. От того, что предмет его обожания был связан, нечто злое и довольное сворачивалось под рёбрами слишком комфортным чувством.              Он знал, что тёплого оттенка карие глаза сейчас закатываются от удовольствия под синей повязкой. Губы тянула нехарактерно ядовитая для него, подлая ухмылка, и Томаш толкался глубже, грубее, не столько, чтобы удовлетворить брата, сколько чтобы сделать приятно себе.              У него никогда не было склонности к жестокости или кровожадности, как многие считали. А это… Это происходило только потому что никто другой с Би-Ханем так обращаться не сможет.              Приятно в чём-то быть первым.              Поразительно, каким всегда горячим внутри был Би-Хань, нагреваясь так же, как и обычный человек. Томаш не знал, что он может так легко отпускать свою стихию, позволять себе быть обычным человеком, — до этого всегда казалось, что его тело остаётся таким же холодным, как и его лёд, в любой ситуации. Но нет, снежная принцесса могла быть мягкой и податливой, как сливочное масло. И такой же сладкой при желании и правильном обращении.              Владение знанием того, как заставить Би-Ханя подчиняться кружило голову. Он ведь вполне мог использовать это в каких-нибудь корыстных целях. Может, он даже мог бы убедить его делать с кланом всё, что ему захочется. Если бы его это интересовало. Но никакие клановые привилегии для него не шли в сравнение с обладанием этим человеком.              Глядя на то, как красиво рот брата растягивается на члене, ему хотелось облизать эти губы, искусать в долгом поцелуе. Шумно выдохнув от сдавившего грудь давления от близости разрядки, он с нетерпением провёл рукой пару раз по шее брата, словно поглаживая самого себя или желая это сделать прямо через сжимающую его глотку. Но даже на грани оргазма он старался не тянуть Би-Ханя слишком сильно, — он не хотел случайно повредить ему верёвкой конечности.              Его никогда не хватало надолго, не с ним, — слишком уж ему ударяла кровь в голову от одной мысли. Би-Хань, берущий у него в рот? Да на саму идею можно обдрочиться.              Томаш раньше так и делал. А вот в реализации этой идеи он оказался совсем слабаком. Впрочем, одним разом его одержимость никогда не ограничивалось.              Тяжело дыша после оргазма, он внимательно осмотрел частично скрытое волосами личико брата, — раскрасневшееся, мокрое, с развода и белого на губах и подбородке. Он дышал так же шумно, не закрывая рта. Прикрыв глаза, Томаш обвёл пальцем его скользкую от пота шею, дёрнувшуюся под прикосновением. Неприлично столько думать о человеке, тем более о своём брате. Ему следовало думать о чём-нибудь другом. Об устранении слабых мест в своём стиле боя. О месте в клане. О будущем браке, если вдруг придётся. Его ведь не отталкивали женщины, он находил их достаточно миловидными.              Просто привлекал его только конкретный человек. Только его хотелось целовать до потери дыхания и сжимать в объятиях так, чтобы чувствовать под пальцами кости даже сквозь напряжённые мышцы. Только его тело хотелось покрыть абсолютно всё укусами, синяками от рук и губ, чтобы любоваться каждый раз, когда выдастся шанс. Но они быстро на нём заживали.              Потрепав свою куколку по волосам, Томаш улыбнулся.              — Обслужить тебя и сзади? Тебе же не хватит только того, чего хочу я? — после такой дозы удовольствия к нему возвращалось обычная манера поведения, — обычная, когда он не рядом с Би-Ханем. Затушив сигарету большим пальцем и коротко поморщившись, Томаш отбросил её к догоревшим благовониям, легко улыбаясь. Би-Хань слегка приподнял голову на звук и слишком хорошо представился его злой, измученный взгляд исподлобья. Томаш только тихо хмыкнул, потрепал его по мокрой щеке, измазанной слюной. — Не дуйся. Я же не издеваюсь.              Ну, может, слегка.              Би-Хань никак не ответил, тяжело дыша. Его руки, чаще всего начинающие неметь к этому моменту, дёрнулись вместе с уголком его губ, всё ещё сведённые над его спиной и крепко связанные. Он хотел большего, пусть гордость и не позволяла сказать об этом вслух. Томаш хмыкнул, уже подтянув и поправив штаны. Было что-то волнительное в перспективе просто приспускать их каждый раз вместо того, чтобы раздеваться, пока Би-Хань, в отличие от него, был полностью выставлен напоказ, в наготе и позе.              — Или стоит просто оставить тебя здесь.              Как легко это скользнуло с языка, почти равнодушно. Томаш ощущал себя обладателем редчайшей коллекции, которую никогда не видел мир, и которую он никогда никому не покажет из-за собственной жадности. Но иногда появлялось странное желание, ревностный порыв показать, чтобы остальные знали, чем он обладал. Знали и никогда бы не смогли иметь.              Би-Хань, слишком разморённый своим состоянием, вдруг вздрогнул, вскинув голову. Крылья носа Томаша дрогнули, когда он заметил каплю белого у него под губой. Конечно, это не могло перерасти в настоящую угрозу, но блефовать ему никто не запрещал.              Улыбнувшись этой идее, Томаш позволил воображению нести его дальше.              — Незабываемым будет начало тренировок у тех, кто решит первым сюда зайти утром, — он не глядя достал новую сигарету. — Особенно, если это будет какой-нибудь одиночка, который решит не упускать такой шанс. Ты ведь даже не увидишь, кто это будет.              Поджав губы, Би-Хань чуть повернул голову к нему, безошибочно определяя, откуда идёт голос. Его руки на мгновение сжались в кулаки.              — И если он окажется более способным, в тебе потребность пропадёт, — тихим, совсем севшим голосом ответил Би-Хань даже без тени насмешки. Он не шутил, — в эту игру могли играть двое.              Улыбка быстро сползла с губ. Такие слова обычно не имели больше эффекта. Но слышать такое всё равно было…              С тихим вздохом Томаш покачал головой, даже не замечая, во что превратилась сигарета в его пальцах. Он знал, что Би-Хань нарывался специально. Что ж, он не собирался ему отказывать.              — Видимо, рано тебя пока отпускать, братишка.