Конец света для двоих

У Чёртовой Дюжины "Хаммер" майора Ковача вырвался из бетонных объятий ратиборской заставы и, взревев дизелем, ринулся по пустынной трассе. Асфальт, раскалённый полуденным солнцем, струился маревом, растворяя линию горизонта. Велеслав впился руками в руль, суставы побелели. Перед глазами неотступно стоял тот же столб, ржавый указатель с цифрами «013». У Чёртовой Дюжины. Туда, на нейтральную полосу, год назад он привёз обменный контингент. Там, среди таких же золотых полей, стоял худой сержант-гордианец с траурными повязками на рукавах. Януш. Тогда ещё просто Янчик, с потухшим взглядом, передававший цинковые гробы. Они случайно встретились взглядами поверх капотов машин. И в этих глазах, тёмных, как ночь после залповой вспышки, Ковач прочёл не вражескую ненависть, а такую же, как у него, бездонную усталость. Капитан тогда отвернулся первым, сжав челюсти. Но когда формальности были закончены, и колонны тронулись в обратный путь, гордианский сержант на секунду задержался, будто что-то обронил. И на пыльное крыло ратиборского джипа легла крошечная, свёрнутая в трубочку бумажка. Риск безумный, смертельный. В ней всего семь цифр — номер полевого телефона и дата. Завтра. Ночь. Тот же столб. И они пришли. Оба. Без оружия. И говорили до рассвета, сидя на обочине, глядя на звёзды, которых не видно из окопов. Говорили о книгах, о музыке, о море, которого не видели с детства. Перед самым рассветом, когда холодная синева стала вытеснять черноту, Ковач, не выдержав, протянул руку и коснулся пальцами щеки сержанта. Тот замер, не дыша, а потом наклонился, и их губы встретились в первом, горьком от страха и сладком от надежды поцелуе. Они знали, что это полное безумие измена, но вместе с тем жизнь. С другой стороны, из гордианского тыла, навстречу "Хаммеру" мчался уазик. Лейтенант Златков, едва видный над рулём, почти не мигая, смотрел на ленту дороги. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял гул, но не от мотора, а от воспоминаний. Тот запах табака, кожи и металла, который был на капитане, грубость его рук, неожиданно превратившаяся в нежность. Сила, с которой ратиборец прижимал хрупкого сержанта к себе, будто пытаясь защитить от всего мира, который они же и расстреливали с двух сторон. Януш помнил каждую секунду той ночи. Помнил, как плакал беззвучно, прижавшись лбом к груди Велеслава, уже на рассвете, и тот вытер ему слёзы большим пальцем, шершавым, как наждачная бумага. — Вернёмся, — прошептал тогда капитан. — Когда война закончится, — ответил сержант, не веря ни одному своему слову. Разве что такое возможно только в кино, но думать об этом совершенно не хотелось. Было здесь и сейчас, остальное неважно. Больше они не говорили, просто держались за руки, пока не забрезжил яркий солнечный свет. Потом мужчины разъехались: связь через фронт — игла в стогу сена. Надежда — росток на минном поле. И вот сейчас они мчались навстречу, нарушая все приказы. Уазик притормозил слева от дороги, Хаммер — справа. Двери распахнулись почти синхронно, и растерянные люди замерли, разделённые десятью метрами асфальта и годами мучительного молчания. Потом шаг. И ещё. И вот сорвавшись на бег, оба сбросив тяжесть званий и долга, столкнулись, схватив друг друга, сжимая в объятиях. — Янчик… — Слав… Прошла вечность и один миг, наполненный биением сердец, прежде чем мужчины заговорили снова. — Мои приняли решение, — голос майора был глухим, как подземный толчок. — Мои тоже… — лишь эхо грусти в ответ. — Они что, не понимают, чем этот день может закончиться?.. Хрупкие плечи лейтенанта дрогнули в бессильном пожатии. Велеслав взял Януша за руку. — Пойдём. Они шагнули с края дороги в пшеницу. Колосья сухо шуршали, скрывая их от остального мира. Стосковавшиеся друг без друга люди на ходу сбрасывали одежду, словно тюремную робу, вторую служебную кожу. Китель майора, тяжелый, пропахший порохом и потом, упал на золотые колоски. Лейтенантский мундир, ещё пахнущий казарменным мылом, лег следом. Брюки, сапоги, всё, что делило их на «своих» и «чужих», осталось на земле. Велеслав, могучий и "украшенный" шрамами, был сильным, напористым, таким, как и любил Януш. В свою очередь последний, тонкокостный, с нежной кожей, был воплощёнием хрупкости. Их руки сплелись, и майор повёл лейтенанта дальше, в самую гущину, где колосья сомкнулись в непроницаемую стену. Они нашли ложбинку, скрытую от всех, и опустились на колени, лицом к лицу. Рука Ковача, привыкшего к грубости, нежно коснулась щеки Златкова. — Янчик, — сорвался мужчина на шёпот. В ответ тонкие пальцы лейтенанта обвили шею майора, притянув к себе. Их губы встретились в поцелуе, горьком, обречённом. И не хотелось больше думать о разлуке. Велеслав покрывал лицо, шею, ключицы хрупкого тела жаркими поцелуями, вдыхая такой далёкий любимый запах, теперь смешанный с медовыми ароматами полевых цветов. Януш откинул голову, подставляя под губы горло, и тихо стонал. Пальцы впивались в мощные плечи, цеплялись за них, вжимаясь в сильное тело. И остаться бы так навсегда.. Майор был нетороплив, хотя дрожь выдавала в нём нетерпение. Его ладони, привыкшие к оружию, с нежностью изучали изгибы тела любовника, бёдра, живот, плечи.. Лейтенант полностью отдался, растворился в прикосновениях, его тело выгибалось навстречу, приглашало. Рука мужчины поддрачивала вставший член Януша одновременно со своим в своей широкой ладони. Стоны Януша подначивали его делать это быстрее, но он хотел совершенно другого. Крем в кармане брючины где-то там.. Мужчина нащупал его, быстро смазывая палец, разрабатывая тесный анус стонущего под ним любовника. Януш не такая уж хрупкая статуэтка, секс был и жёстким, и наверняка он уже давно готов. Когда Велеслав, медленно, давая привыкнуть, вошёл в него, Януш сдавленно вскрикнул, слёзы потекли из глаз, но совсем не от боли, а от невозможности быть близкими постоянно. Ковач замер, прижимая к груди дрожащее тело, шепча обрывки ласковых слов, затем начал двигаться. Движения майора властные и резкие, но он был чутким к каждому вздоху, каждому содроганию под ним. Златков отвечал, поднимая навстречу бёдра, обвивая ногами мощную спину, его стоны становились громче, сливаясь с шелестом колосьев. Они смотрели друг другу в глаза, впитывая каждую взаимную эмоцию, в этих взглядах отражался целый мир, последний и единственный в своём роде. Мир, где не было приказов, кроме желания быть вместе, где они были просто двумя мужчинами, нашедшими друг друга в никому не нужной войне. Страсть нарастала, тёплая волна наслаждения поднималась, а значит, уже скоро.. Януш закинул голову, губы приоткрылись в беззвучном крике. Велеслав приник к его шее, к влажной солоноватой коже, дыхание стало рваным, горячим. — Люблю, — вырвалось у майора, хрипло. – Навсегда, слышишь? — Я… я тоже… всегда… — прошептал лейтенант, и его тело напряглось в ожидании оргазма. Экстаз накрыл их с головой, и тогда задрожали оба, обнимая друг друга,, зажмурив глаза. Вот сейчас..сердца гулко стучали, перекрывая остальные звуки. Все на миг замолчало: птицы, стрекот насекомых. Замерло. И пришло оно. Сначала — ослепительная, абсолютная белизна, растворившая золото поля, синеву неба, их самих. Всепоглощающий белый свет даже через закрытые глаза. Потом — тишина, но громче любого грома. И лишь потом, когда свет стал угасать, из-за горизонта, с двух сторон, там, где были их родины, их части, их долг, начали медленно, неумолимо подниматься в багровое небо две гигантских, чудовищных грибовидных тучи. Два ядерных гриба. Они росли, переплетались вершинами в смертоносном танце, их ножки были из огня и пепла, а шляпки раскидывали по небу похоронный саван радиоактивной пыли. Велеслав и Януш, всё ещё сплетённые, ещё дышащие одним дыханием, лежали в своей золотой колыбели из колосков пшеницы. Они не смотрели на наступление апокалипсиса, но почувствовали, как горячий ветер, пахнущий озоном и расплавленным камнем, прошёлся по их телам. Колосья вокруг замерли, словно склоняясь в испуге. Майор приподнялся, обнимая, заслонил собой лейтенанта, глядя в тёмные, широко раскрытые глаза. В глазах уже не было страха, лишь понимание неминуемой гибели и бесконечная нежность друг к другу. — Всё кончено, — тихо сказал Велеслав. Януш слабо улыбнулся, притянул его лицо к себе и поцеловал в губы. — Нет. Только началось. Они прижались друг к другу, снова закрыв глаза, когда огненный вихрь докатился до поля и золотое море пшеницы вспыхнуло ярче тысячи солнц, чтобы угаснуть навсегда, вместе с ними и бессмысленной войной. Вместе со всем миром. У Чёртовой Дюжины, в день, когда мир закончился, двое людей нашли своё начало.