Фокус на тебе

      

— Видишь, как всё хорошо получается при небольшом насилии!

— Может, усилии?

— Нет.

(Анекдот)

             Толя Белоручко в жизни и в кадре — два настолько разных человека, что, не зная контекста, Илья Петровский решил бы, что это два брата. И мигом бы повесился на шею тому из них, который на съёмочной площадке выглядел просто современным воплощением греческого олимпийца, способным свергать всех участников божественного пантеона по очереди — уверенный, с внутренней и внешней нескрываемой мощью, с пробивной убийственной харизмой.              Илья прекрасно понимал, почему почти все фанатки просто двинулись по Толиному персонажу ещё с самого первого сезона, хотя экранного времени у него там было — едва ли не с минуту на весь хронометраж.              Потому что Толя Белоручко, как уже упоминалось выше, — это два совершенно разных человека в жизни и в кадре. И Илья материл себя за любые излишние мысли на эту тему. Слишком уж много он думал об этом. На площадке издевался и специально называл его вместо Антона Анатолием. Чтобы хоть так попытаться срастить эти два образа у себя в голове. Голова в ответ на это пухла, но навязчивые мысли никуда не уходили. И всё потому, что Илья, как уже упоминалось выше, был бы рад повеситься на шею той самой версии Толи, которая играла Антона.              Но Толя был один. И после съёмок превращался из Антона обратно в Толю. Большого неуклюжего Толю-плюшевого-медведя, который случайно переворачивал складные стулья и цеплял аппаратуру, будто только народился на свет божий и ещё не разобрался с управлением, не привык к габаритам, после чего виновато тупил глаза и смущённо улыбался.              На площадке его называли ни как иначе, чем ласково «Толя, блять...»              «Толя, блять...» — молили ламповозы, когда Толя пытался протиснуться там, где, вообще-то, можно было спокойно обойти.              «Толя, блять...» — обречённо вздыхал костюмер, когда Толя рвал очередную чёрную водолазку с эмблемой Дипломатора, неловко стягивая её через голову.              «Толя, блять...» — стонал скрипт-супервайзер, когда Толя путал в кадре правую и левую руки, по несколько долгих секунд откровенно тупя и хлопая глазами.              Илья всегда наблюдал за этим цирком с особым удовольствием. Вредный голос в голове то и дело подкидывал дровишек в костёр: ну вот, видишь же, не такой уж он и интересный! Несуразный, нескладный, одевается в извечные мешки-толстовки, ещё и очки эти задротские…              Запоминать все недостатки Толи Белоручко вошло в почти ежедневный ритуал. Илья копил язвительные заметки, складывал их в отдельный отсек мозга, который подписал именем коллеги, и на досуге даже позволял себе предаваться злорадному перечитыванию всех самолично описанных Толиных несовершенств. И до определённого момента его даже не беспокоил факт существования такого специального отсека в его голове.              Не беспокоил как раз до тех пор, пока Илья не зациклился на Толиных очках. Очки были самым очевидным, самым первым камнем преткновения. Именно они кардинально разделяли Толю и Антона. И Илья решил начать свою неосознанную диверсию именно с них.              План был надёжный, как швейцарские часы. Илья в разговорах со всеми и так сыпал примерно миллионом неуместных анекдотов на все случаи жизни и разного уровня пошлости и неприемлемости, так что ввернуть парочку колких иголочек в сторону Толиных окуляров было слишком плёвым делом.              — Анекдот хочешь, Толь? — как обычно спрашивает Илья на перерыве, становясь рядом и намеренно касаясь плечом в синей клетчатой рубашке. И, не дожидаясь согласия или отказа, продолжает: — Один другому говорит: «Скажите, а зачем этому боксёру такие большие контактные линзы?» И второй отвечает: «Это сейчас они контактные, а до первого удара это были очки!»              Толя сначала непонимающе смотрит сверху вниз, — он на полголовы выше коллеги — а потом неуверенно улыбается и поправляет очки, двигая мостик ближе к переносице средним пальцем расслабленной широкой ладони. Илья зачем-то снова замечает, насколько большие у него руки.              — Прикольно, — выдаёт этот дурень, и улыбка у него такая обезоруживающая, что хочется плеваться. Не ядом, а хотя бы просто так.              — А ты? — Илья не соскочит с темы, пока не разнюхает всё, что ему взбрело в больную головушку, — Не хочешь вместо очков носить линзы? Без прикола, но без очков тебе намного лучше.              Толя, всё ещё улыбаясь, чешет затылок. Во второй руке у него бумажный стаканчик с кофе. Запах терпкий, резкий. Илья не понимает, как можно пить чистый эспрессо — пунктик номер три против Белоручко, после очков и мешковатой одежды.              — Я носил линзы в подростковом возрасте, — наконец, рожает Толя, задумчиво наблюдая за рыбой на площадке, вокруг которого кружатся световики. — Это правда очень удобно, и все дела. Но я привык к очкам. В них я — это я, и всё тут. А без очков я как голый.              — Голый? — намеренно скорчив рожу, переспрашивает Илья, чтобы взять секундный тайм-аут, отведённый на воспоминания о голом по пояс Толе, которого за время съемок пришлось несколько раз лицезреть и внутри его трейлера, и снаружи, потому что, мать его, Толя искренне не вдуплял, почему ему нельзя переодеваться прямо на ходу, ведь это же на порядок быстрее.              — Ага, — кивает Белоручко, отпивая из своего стаканчика.              — Дай-ка сюда, — Илья протягивает руки к Толиному лицу и, подхватив очки за обе дужки, стягивает их и вертит в руках, разглядывая ближе. Досконально.              Очки такие же неординарные, как и их обладатель. Если и существовали где-то на прилавках московских оптик «очки в комплекте с придурью по скидке» — Толя выбрал себе именно их. Четырёхугольные стёкла со сглаженными углами в ярко-красной оправе. Кто вообще носит такую безвкусицу?              Илья совершенно не обращает внимания на обалдевшего от его наглости Белоручко, пока изучает предмет своей пристальнейшей неприязни. Пальцы скользят по металлическим дужкам, оглаживают расширяющиеся на концах заушники, после чего Илья аккуратно возвращается к ободкам вокруг линз и зачем-то суёт первую фалангу большого пальца в пространство между двумя силиконовыми носоупорами, отмечая про себя, что даже переносица у этого несуразного медвежины немного шире его фаланговой косточки.              — Кто ж тебя, сука, таким мощным придумал-то, — злобно бормочет он себе под нос, и только сейчас поднимает глаза на коллегу.              Толя стоит, как вкопанный, неотрывно наблюдая за всем происходящим. Что-то в его лице неуловимо меняется, но Илья не может понять, что именно. Возможно, что и всё лицо.              — Отдай, — тихо просит Толя и делает шаг вперёд.              Илья отступает на два назад, чувствуя, как сердце звонко подпрыгивает на мягком батуте всех остальных его внутренностей. Толя в очках — мягкий, милый, вечно смущённый всеми и вся, но Толя без очков...              Глаза, цвет которых раньше перебивался яркой кричащей оправой, теперь выливается из радужек раскалённой докрасна смолой, тягуче тянется, как мёд за веретеном, и Илья залипает, всё ещё стискивая в пальцах долбанную оправу.              — Пожалуйста, — Толя требовательно выставляет вперёд ладонь. В голосе прорезаются любопытные нотки — такие же мягкие, но, почему-то, более опасные.              Илья чувствует, как собственные губы расползаются в дурацкую удовлетворённую улыбку, и медленно надевает Толины очки себе на нос, вкладывая слишком длинные для него дужки в пазы между ухом и виском. Очки садятся криво, носоупоры соскальзывают вниз, рассчитанные на более широкую переносицу, а сама оправа кажется слишком свободной и совершенно не хочет держаться.              — Анекдот второй, — откровенно издеваясь и смакуя каждую новую эмоцию на лице Белоручко, вкрадчиво проговаривает Илья. — Один другому говорит: «Ее глаза – это первое, что я увидел, до сих пор не нагляделся!», а второй ему отвечает: «Ясно. У моего тоже глаза – загляденье. Радиус кривизны очень редкий, 8.3»              Чувство контроля пьянит, и Петровский даже прикусывает губу изнутри. Он смотрит на Толю поверх очков, потому что от одного взгляда через стёкла глаза начинают болеть.              «Давай, медвежонок, думай, думай, пораскинь мозгами, ты же не совсем тупой» — думает Илья, наблюдая за густыми Толиными бровями, которые уже несколько секунд живут своей жизнью и образуют на его переносице морщинки разного характера: разгневанного, удивлённого, непонимающего.              — Ты со мной флиртуешь?              О как. Всё-таки догадался.              — Анекдот третий! — Илья снимает очки и упирает дужку в купидонову ямку, слегка приподнимая таким образом верхнюю губу. — Зануда — это тот, которому поёшь: «Забирай меня скорей, увози за сто морей!», а он в ответ поправляет очки и возражает: «Но на Земле только шестьдесят три моря...»              — Илья... — Толя всё ещё не опустил требовательно раскрытую ладонь, но глаз не отводит, и Петровский откровенно нежится в постепенно темнеющем тёплом взгляде.              — Держи! — Илья аккуратно складывает дужки, поочерёдно стыкуя их к внутренней стороне стёкол, и, перехватив очки за мостик, кладёт на раскрытую ладонь перед собой.              Толя вздрагивает как от электрического разряда и открывает было рот, чтобы что-то сказать, но тут звучит громкий голос Режиссёра:              — Возвращаемся!              Перерыв окончен, и Илья, развернувшись на пятках на сто восемьдесят градусов, поспешным шагом удаляется на площадку, оставив за спиной так и замершего Белоручко. В голове целый рой кусачих мыслей-пчёл, и Петровский старается как можно усерднее от них отмахиваться, хотя не может не признать, что план его в прямом смысле этого слова «потёк» куда-то не в ту сторону. Так далеко Илья заходить не думал. Изначально хотелось просто поддразнить Толю, может, это слегка взбодрило бы его, и Белоручко стал бы на площадке более собранным и расторопным. Хотя, быть рассеянным на площадке — вовсе не беда, потому что в кадре Толя всё равно превращается в профессионала своего дела, и Антон в его исполнении, конечно, будет на высоте. Так что первая версия отметается сама собой. А вторую Илья пока не готов признать, как рабочую.              Илья терпеливо выдерживает уже сотые «последние штрихи» от гримёров и, выходя в кадр, как ни в чем не бывало встречается там с Толей.              Толя, конечно же, без очков, и Илья с досадой понимает, что теперь их отсутствие совершенно его не будоражит. Во всём остальном Белоручко выглядит, как всегда, шикарно: в этот раз они снимают ключевую сцену второго сезона, где главные герои наконец-то встретились и имеют возможность поговорить. В честь этого Толю облачили в ту самую (уже, пожалуй, десятую за сезон) чёрную водолазку. Без извечного Дипломаторского плаща, обычно скрывающего все Толины совершенства, его персонаж теперь выглядит очень… Даже.              Илья понимает, что играть заинтересованность в этой сцене не придётся. За последние полчаса интерес к Белоручко пробил совершенно новую, недосягаемую ранее отметку.              Они встают на свои «тэйпы», и игра начинается.              В этой сцене Антон совершенно другой, и Илья оказывается к этому не готов. Он забывает собственные реплики, чего уже давно с ним не случалось. Забывает потому, что блядский Толин взгляд теперь везде, и его амплуа раскаивающейся души такое убедительное, что от эмоционального возбуждения покалывает в пальцах.              Илья оказывается не готов и к откровенной сцене объятий, в которой Толя прижимает его к себе, и Петровский чувствует бешеный стук его сердца и тепло тела. Толя теперь играет Антона не как Антон, а как Толя. Падает перед ним на колени, умоляет пойти с ним, и Илья краснеет до корней волос, запарывая дубль за дублем. Оператор и Режиссёр матерятся, и Петровский судорожно соображает. Хорошо… Раз в Толином персонаже произошли такие изменения, то он может и в своего Олежу добавить немного собственной вредности.              К пятому дублю он входит во вкус. Белоручко теперь теряет свой неожиданный шарм, и Илья вновь чувствует себя хозяином сцены. Он наставляет Толиного персонажа, вразумляет, но, в конце концов, это всё равно оказывается бесполезно — Антон так или иначе вернёт Олежу из лимба в реальный мир.              Илья не понимает, что происходит в финальном кадре, потому что уже просто плавится, как пломбир на июльском солнце, пока Толя держит его за руку и смотрит таким звериным собственническим взглядом, что всё пространство вокруг загустевает, душит и дышит.              Последние кадры наполнены таким отчаянием, что к концу сцены они оба выжаты как лимон, но Илья едва успевает дождаться Режиссерского «Было!», прежде чем вцепиться в Толин рукав и потащить его за собой — прочь со съемочной площадки.              — Илья, я хотел кое-что… — на пути вырастает Даниил Серый, актер персонажа Димы Побрацкого. В руках у него какие-то бумажки, но Петровский сталкивается с ним плечом, не прекращая движения, и цедит сквозь зубы:              — Чуть попозже, Данечка, договорились?              И, схватив с Толиного стула его проклятые очки, перекидывает их Белоручко. Толя ловит одной рукой и ускоряет шаг, чтобы не совсем уж откровенно волочиться, увлекаемым вслед за сжатой на рукаве его водолазки цепкой хваткой.              До гримёрки они добираются за полминуты, и Илья, распахнув дверь, с силой толкает Толю внутрь. Гигантская туша поддаётся и подыгрывает так охотно, что никаких сомнений быть просто не может. Петровский тихо прикрывает дверь и, повернув щеколду, разворачивает блестящие глаза внутрь тёмной комнаты.              — Надевай, — едва слышно шепчет он, наступая. Кажется, ещё совсем немного, и от грохота собственной крови в висках обрушатся стены. — Надевай свои блядские очки, Толь!              Толя вместо ответа протягивает к нему руку, но Илья отскакивает к макияжному столику. Манёвр не удаётся — Толя тут же оказывается рядом и, зажимая у столешницы, цепляет ему очки на переносицу. Дужки промазывают мимо ушей, причиняя едва заметный дискомфорт, который, впрочем, слишком быстро меркнет на фоне других, более волнительных обстоятельств. Горячие пальцы стискивают бока прямо под рёбрами, сжимают, обжигают даже через два слоя одежды. Илья шумно выдыхает, слепо стреляя глазами в размытой из-за стёкол темноте, и Толя ловит его выдох ртом, приникая губами так, что не ответить на этот животный зов просто невозможно.              От него пахнет этим гадким эспрессо и сладкой выпечкой, что создаёт ебанутый контраст с ароматом разгорячённой солоноватой кожи, и Илья совершенно перестаёт понимать, что вообще происходит — превращается в надутого болванчика у придорожной кафешки, не представляя, в какую сторону его дёрнет в следующий раз, когда Толя захочет мягко прикусить губу или огладить языком слизистую изнутри.              — Толя, блять… — роняет в горячий рот Петровский, и тут же в голову ударяет веселье от того, насколько эта привычная фраза дико звучит в сложившейся ситуации. Толя лишь сдержанно хмыкает, но губы его неумолимо растягиваются в широкую улыбку, и Илья пользуется заминкой — выставляет между их лицами ладонь, предотвращая повторное нападение.              — Анекдот хочешь? — собственный голос звучит хрипло и почти угрожающе, хотя на самом деле Петровский готов истерически расхохотаться. Но Толя смотрит так серьёзно, что шутка застревает в горле, и Илья сворачивает на трассу «Вариант «Б»: — Если не хочешь, тогда шаг назад.              Толя нехотя разжимает руки, отступая. Буквально: приставляет носок правой ступни к пятке левой, чтобы сдвинуться ровно на шаг, не дальше. Глаза у него совершенно пьяные, но он принимает условия, доверяет, подчиняется.              — Не двигайся, — шепчет Илья, подаваясь вперёд, и цепляет пальцами реквизитный ретро-ремень на его брюках, звеня застёжкой. Почувствовав, как напрягается, деревенея, тело напротив, предупреждает ещё раз: — Одно движение, Толь, и я передумаю, клянусь.              Расправившись с ремнём, Илья не торопится пересекать черту: это будет потом, когда в голову им обоим ударит такая волна возбуждения, что сдержаться будет уже совершенно невозможно. Петровский сейчас занимается исключительно подготовкой, игрой на перспективу, чтобы не терять ни одной лишней секунды во вполне обозримом будущем, когда это будет очень важно.              А сейчас он хочет потянуться ближе, к нежной коже на шее под ухом, и широко лизнуть её языком, собирая терпкий привкус одеколона всей площадью вкусовых рецепторов.              — Мешают пиздец, — Илья хочет было сорвать дурацкие вечно сползающие на нос очки, которые и вправду мешают не только действиям, но и обзору, но Толя останавливает его:              — Оставь… — он всё ещё послушно не двигается, гипнотизируя глазами, зрачки в которых в темноте гримёрки расширились настолько, что искрящейся золотой радужки теперь почти не видно.              — Хор-рошо, — почти мурлычет ему на ухо Петровский и цепляет носом воротник водолазки, плотно обтягивающий горло под кадыком. Сейчас, почему-то, хочется воздействовать так, не обнажая, и он чуть прикусывает доступный ему участок кожи, почти сразу зализывая укус. — Тем более, без очков ты… совершенно голый, не так ли?              Толин кадык прыгает над воротом, и Илья с силой прикладывает к нему ладонь, ведёт вниз по груди, едва задевая пальцами соски под водолазкой. Тяжёлый одобрительный вздох — и накрывает один из них ртом, обводя языком ареолу под ребристой тканью. Так хочется ввести его в полнейшее исступление, дотянуть до такого состояния, когда он сам будет с радостью подставляться.              Толя мычит что-то нечленораздельное, и Илья плавно опускается на колени, глядя снизу вверх самым невозможным из всех имеющихся в арсенале взглядов. Толя прикрывает глаза, и даже в темноте прекрасно видно, как лицо его очень быстро багровеет, но Петровский не собирается довольствоваться таким позорным побегом, а потому дёргает брюки вниз и проводит горячим языком прямо по вздыбившейся тонкой ткани боксеров, оставляя широкий мокрый след. Толя в ужасе распахивает глаза и принимает попытку отшатнуться, но Илья удерживает его за бёдра и смотрит предупреждающе-остро, пока во рту копится вязкая слюна для следующего марш-броска.              — М-мы-ы, вообще-то, всё ещё… в гримёрке, — Толя едва разлепляет пересохшие губы, чтобы выронить в нагретое между ними пространство свой последний недо-протест-пере-мольбу.              — Анекдот, — безапелляционно заявляет Илья, повторно проходясь языком по явно увеличивающемуся члену под уже влажной от его слюны тканью. — Один другого спрашивает: «Ну и как она в постели?» А второй ему отвечает: «Без понятия, мы только на кухне трахались»              И трётся щекой, заставляя Толю выпустить из груди сдавленный стон. От этого звука всё перед глазами плывёт окончательно, потому что Толин голос, словно силиконовый герметик, проникает в уши, закупоривает их собой так плотно, что невозможно поверить даже в теоретическое существование других звуков на этой планете, кроме спёртого дыхания и мелодических вариаций его стонов.              — Давай ещё разок, — восторжённо шепчет Илья и, подцепив пальцами резинку трусов, тянет её вниз, высвобождая из-под эластичной ткани внушительных размеров агрегат. Без шуток обойтись нереально, и Петровский, скользя и лапая бесстыдным взглядом снизу вверх, всё-таки выдаёт: — Мне, конечно, не привыкать к папарацци, но ваше фоторужьё… Совсем немного пугает.              Толя отворачивает было пунцовое лицо, но Илья, в который раз напоминая о договорённостях, наступает коленом на массивный ботинок, вдавливает в пол до тех пор, пока Белоручко не вернёт взгляд на место. Потому что место его взгляда — только на Илье.              Убедившись, что всё под контролем, Петровский медленно заводит собственные руки за спину, сцепляя в замок, внимательно следя, чтобы ни одно его движение не ускользало от затуманенного взгляда сверху, и, вскинув лицо, высовывает язык на всю длину, касаясь кончиком почти самой нижней точки на подбородке. И зачем-то расслабляет горло. Так, просто пошлейшая демонстрация своей полной боевой готовности. Очки наконец встают на законное место на переносице, хотя дужки до сих пор болтаются где-то по бокам.              — Это слишком… — нечеловечески хрипит где-то там, наверху Толя, но Илья не слышит: он никогда в жизни не хотел никого так сильно, так… прямо здесь и сейчас. Наплевав на всё, включая собственные стоп-краны, которых на самом деле не так уж и много, что делает ситуацию ещё более будоражащей. — Ты — слишком…              Сморгнув застилающую глаза пелену, Илья всё же фокусирует взгляд на его лице и медленно погружает член в рот, обхватывая губами. Толя низко стонет, откидывает голову назад, но почти сразу возвращает в исходное положение, не в силах оторвать глаз от зрелища внизу, а Петровский чувствует, как накопленная во рту за всё время мучительного ожидания слюна мгновенно течёт по подбородку, вязкими каплями прочерчивает шею, срывается на пол и пачкает шнурованные берцы.              Рот до упора заполняется непривычным объемом, нёбо щекочут мажущие прикосновения, пока Илья, медленно двигаясь и всё смелее примеряясь к длине, жаркими вспышками возбуждённого до предела мозга пытается вспомнить, когда он в последний раз кому-то отсасывал. Если и было, то было очень давно, и вообще неправда. Ещё с утра он с упоением перебирал все недостатки Толи Белоручко, чах над ними, словно Кащей над златом, и вот теперь… Теперь почему-то достоинства Толи брали безоговорочный верх над совершенно несущественными, такими далёкими теперь недостатками.              Дыхание наверху становится быстрым, и секунды тянутся, словно клейкая лента, но обрываются рваными кусками-искрами, и приходится подцеплять новый кусок этой гелевой жвачки, чтобы растягивать уже его, медленно и мучительно отдирая от поверхности вместе с ошмётками цветной краски.              Звуки в гримёрке просто невыносимые — пошлое хлюпанье переплетается со сдавленным мычанием, когда Илья чувствует на своих волосах чужие пальцы.              — Я поправлю, — Толин голос больше похож на хриплый рык, но он и вправду поправляет, наконец-таки паркуя широкие дужки на их законные места, после чего костяшкой указательного пальца сдвигает сползшие вниз очки обратно Илье на переносицу.              Илья мычит и, чувствуя скопившуюся в уголках глаз влагу, расслабляет горло на максимум, перехватывая основание члена ладонью, усиливая воздействие и насаживаясь до предела, отчего почти сразу закашливается.              Но отстраниться не получается — Толина ладонь ложится на затылок, мягко удерживая, и Петровский панически вцепляется пальцами в его бёдра, больно сжимая. Толя делает лишь несколько движений навстречу, прежде чем отпустить задыхающегося Илью, который тут же садится на пол, дрожа и пытаясь отдышаться, но его резко дёргают наверх. Несмотря на утраченную возможность восстановить дыхание, ему не нужно особого приглашения — Илья сразу же приоткрывает рот, впуская внутрь совершенно новую, бешеную Толину сущность, позволяя прижать себя к прохладной двери в гримёрку.              И только сейчас начинает осознавать, насколько Белоручко большой. Его стискивают до хруста в рёбрах, обрушиваясь неистовой девятибалльной волной, обездвиживают, лишают последних остатков разума, и Илья тихонько воет, чувствуя, как Толины губы терзают его, наверняка покрасневший от усердия, рот, как Толин язык собирает с его подбородка остатки слюны вперемешку с естественной смазкой. И Илья обмякает, на этот раз подчиняясь, смиренно ложась под неистовую стихию цунами, отдаёт всего себя в эти большие горячие ладони, которые давно уже скользят под футболкой, пересчитывая рёбра и изучая всевозможные чувствительные точки.              Ноги подгибаются, но утечь вниз, на пол, ему не даёт колено, которое Толя дальновидно протискивает меж его бёдер, и от прикосновения к изнывающему без внимания паху Петровский вздрагивает, но и этого ни к чему не обязывающего жеста Толе, видимо, хватает. Он скользит ладонью вниз по коже и проникает пальцами под ремень, который свободно болтается — Илья в моменте втягивает и без того плоский живот, чтобы пропустить Толину руку внутрь, позволить ей нырнуть туда, где сосредоточено собственное возбуждение, и сдавленно стонет, уже не пытаясь сосчитать десятки цветных искр, обжигающих нейроны мозга.              Ручка двери, упирающаяся в поясницу, вдруг с характерным звуком дёргается, и Толина рука сначала застывает, после чего почти сразу предпринимает попытку бегства, но Илья перехватывает запястье, удерживая на месте и вытаращившись в ошалелые глаза напротив взглядом не столько испуганным, сколько до невозможности бешеным. Откуда-то из живота наверх поднимается такая волна злости, что Петровский чувствует, как задыхается от удушливой ярости.              — Только попробуй, — шипит он так тихо, насколько это вообще возможно, и Толя слышит. Глаза его в темноте горят, как два раскалённых уголька, и внезапная вынужденная пауза вдруг так сильно даёт в голову, что Илье кажется — одно, только одно движение горячих пальцев в его джинсах, и он сразу же кончит. Ну или просто заорёт, как сумасшедший, тут уж как получится, может, и всё вместе.              Дверная ручка дёргается ещё раз, и Илья неосознанно подаётся бёдрами вперёд, пытаясь уйти от неприятной металлической прохладцы на коже спины, а Толина ладонь вновь накрывает его внизу, прикипая намертво, запуская усиленные паузой разряды тока по телу. Илья дрожит, раскрывая рот в немом крике, и откинув голову назад, больно и очень громко бьётся затылком о дверь.              Ручка мгновенно испуганно встаёт на место, и Илья, не узнавая собственного голоса, рычит так, чтобы с той стороны было прекрасно слышно:              — Съеби нахуй, понятно?              За дверью разносятся поспешно удаляющиеся шаги, которые Илья на самом деле совершенно не слышит, потому что его неумолимо затягивает в недальновидно отложенный на потом оргазм: электрические волны-предвестники-пиздеца одна за одной проходят по телу, и ноги окончательно подгибаются, но сильные Толины руки всё равно не дадут упасть — Толя накрывает его с головой, его большие ладони и обжигающее дыхание теперь не просто в конкретных местах, а повсюду. Дверь под ослабевшими пальцами — это Толя. Спёртый воздух в лёгких — это Толя. Ласковый шёпот, наполняющий собой абсолютно всё пространство вокруг — это, мать его, Толя.              Илья дрожит и выгибается до хруста в позвоночнике и закатившихся глаз, а Толины губы сливаются с его кожей в единое целое… Нет, это Толя сливается с ним в одно целое, прижимая к себе, проникая внутрь без физического проникновения, впитываясь через поры, отчего Илье кажется, что он сам вот-вот исчезнет, и вместо него останется только блядский Толя Белоручко. Всё в этом мире сжимается только до одного человека, и время мучительно растягивает удовольствие, почти превращая его в невозможное испытание, бесчеловечную пытку замещения крови в артериях солнечной светящейся энергией, которая нагревает тело до предельно выносимой человеком температуры, после чего медленно, но верно исчезает, оставляя вместо себя убийственную пустоту.              Когда последняя судорога растворяется где-то в кончиках пальцев ног, Илья выныривает из собственного сабспейса, который, кажется, теперь принадлежит уже не только ему, и долго не может прийти в себя на небольшом диванчике, куда его бережно усадили. Только ошалело хватает воздух ртом и наблюдает, как Толя бережно вытирает его живот салфетками.              Взгляд через линзы с диоптриями заставляет снова ненадолго потеряться в пространстве, и Петровский трясёт головой, потому что руки до сих пор не слушаются, но Толя понимает всё без слов — протягивает руку и, ласково погладив Илью по щеке, снимает свои очки с его переносицы.              Илья ловит себя на том, что тянется вслед за его рукой, будто привязанный, и эта его минутная слабость не ускользает также и от Толиного внимания. Он склоняется, зарываясь носом Петровскому в волосы, и Илья несколько секунд расслабленно плавится от его тёплого дыхания в макушку, прежде чем чувствует какое-то шевеление ткани внизу живота. Тогда он упрямо бодает нависшую над ним голову и смотрит туда, где Толины пальцы наглейшим образом используют ткань его синей футболки, протирая ею линзы дебильных пресловутых очков в безвкусной красной оправе.              Илья всё ещё не может выдавить из себя ни слова, только гневно таращится на вновь выпрямляющегося Белоручко, который с невозмутимым видом цепляет очки себе на переносицу и, видимо, считает необходимым объясниться, пожимая плечами:              — Хло́пок, — и, о боги, эта добродушная до зубовного скрежета улыбка, бесящая непробиваемой искренностью её обладателя.              — Гандон, — стонет Илья, закрывая лицо руками и с силой откидываясь на спинку дивана, желая только одного — сдохнуть-сдохнуть-сдохнуть. Потому что чувства внутри невыносимые, рвущие сердце на мелкие-мелкие разноцветные конфетти.              — Я ждал очередной анекдот, — улыбочка этого зверюги становится в два раза шире, и Петровский, будто подстёгнутый, с готовностью вскакивает с дивана, тесня Толю обратно к двери, нарочно едва не наступая ему на ботинки.              — Называя тебя «гандон», я подразумеваю твою надёжность, целостность и тонкий банановый аромат, — мстительно шепчет Илья, прокручивая щеколду на двери, и они оба, сдавленно хохоча, вываливаются из гримёрки в пустой коридор съемочного павильона.