Seven minutes in silence.

Поздний вечер в гостиной Слизерина был особенным временем. После отбоя, когда зеленоватый свет из-под озера становился призрачным и густым, а камин догорал багровыми углями, подземелье принадлежало тем, кто умел ценить его тишину. Вернее, обычно принадлежало. Сегодня тишину методично добивали смех, гул голосов и звон стекла. Шестой курс, или его слизеринская часть, справляла конец особенно изнурительной недели зельеварения у Снейпа. Пенси Паркинсон, растянувшись на самом большом кожаном диване, смотрела на потолок, выдувая изящные дымные кольца от запретной колдовской сигареты. — Я все еще уверена, что у Грейнжер в волосах живет семейство домовых, — томно произнесла она. — Ни одно разумное существо не станет носить такую гриву без посторонней помощи. Блейз Забини, сидевший на спинке кресла напротив, лениво улыбнулся. — Зависть — не самое привлекательное качество, Пэнси. — Это не зависть, это диагноз, — парировала она, не меняя позы. В кресле угасающего камина, почти сливаясь с тенями, сидел Теодор Нотт. Длинные пальцы обхватывали бокал с темно-янтарным виски, которое он умудрился достать неизвестно откуда. Он не участвовал в разговоре, его взгляд был прикован к языкам пламени, будто в них он читал что-то более интересное, чем пустая болтовня. Эмили Гранде занимала позицию у окна, спиной к темноте подводного мира. Она сидела с идеально прямой спиной, как на королевском приеме, а не на сомнительной сходке однокурсников. В ее бокале было на два пальца огненной воды меньше, чем у остальных, а лицо, освещенное мягким светом шаров-светил, оставалось кристально чистым от эмоций. — Если ты думаешь, что Снейп не заметил, как Гойл подменил свой «Сон смертного» на взболтанный сок папоротника, то ты переоцениваешь его терпение и недооцениваешь его обоняние, — ее голос, тихий и мелодичный, прорезал воздух. — На следующем уроке он заставит его варить то же зелье, но с удвоенным количеством сырья слюнного пузыря. Это будет нагляднее любой лекции о последствиях. Гойл, сидевший на полу у ног Пэнси, угрюмо бубнул что-то неразборчивое. Драко Малфой, хозяин положения и главный источник выпивки, расхаживал перед камином. Его обычная напряженная надменность немного смягчилась под воздействием алкоголя. — Мой отец, — начал он, и Блейз едва заметно закатил глаза, — всегда говорил, что перфекционизм в зельеварении — это не прихоть, а вопрос выживания. Потому что жертвой твоей халтуры можешь стать ты сам. Гойл, если ты хочешь отравиться, есть способы проще. — Спасибо за заботу, Драко, — пробурчал Гойл. — О, не стоит, — отозвался Малфой, наливая себе еще. — Просто не хочу объяснять твоей матери, почему ее единственный отпрыск превратился в лужу зеленой слизи. У нее и так лицо вечно такое, будто она это зелье нюхает. Пэнси фыркнула, Блейз рассмеялся коротко и тихо. Теодор лишь слегка отвел взгляд от огня, скользнув им по Драко, и снова вернулся к созерцанию. Эмили пригубила из бокала, ее ледяной взгляд встретился с взглядом Нотта на секунду. В его глазах мелькнуло что-то вроде тихого, разделенного понимания абсурда происходящего. — Короче, — Пэнси резко выдохнула дым и села. — Мне скучно. Пить до потери пульса — это для гриффиндорских свинопасов. У нас же должен быть стиль. — Предлагаешь сыграть в шахматы? — спросил Блейз, поднимая бровь. — Предлагаю вспомнить что-то с землистостью, но с шиком. «Семь минут на небесах». В гостиной повисла пауза. Гойл тупо уставился на нее. Драко остановился, бокал в руке. Блейз ухмыльнулся шире. Теодор Нотт наконец полностью оторвался от камина и медленно перевел взгляд на Пэнси, потом на пустую бутылку из-под виски в центре стола. — Ты серьезно? — спросил Малфой, но в его голосе уже слышались нотки азарта. — Нам по шестнадцать, Пэнс. — Почти по семнадцать. И что с того? Это просто игра. Проверка на способность поддерживать светскую беседу в неловких обстоятельствах. Чисто слизеринский навык. Эмили поставила бокал на подоконник с тихим стуком. — «Светская беседа». В чулане для швабр. Да, это именно тот опыт, который пригодится нам на будущих балах в Министерстве. Блестящая мысль, Пэнси. Я даже чувствую, как мой интеллект стремительно деградирует от одной перспективы. — Боишься, что тебе не о чем будет поговорить? — Пэнси бросила ей вызов сладким голосом. Эмили ответила ей холодной, кристальной улыбкой. — Я боюсь, что придется объяснять тебе значение слов длиннее двух слогов. Но что ж. Раз уж интеллектуальный уровень вечера стремительно падает, придется адаптироваться. Правила были просты и варварски примитивны: пустая бутылка крутилась на полу. Двое, на которых указывали горлышко и донышко, отправлялись в глухой гардеробный чулан рядом с камином, где хранились запасные мантии и инвентарь для квиддича. На семь минут. Задачей было просто не задохнуться и выйти, сохранив лицо. Первыми выпали Блейз и Гойл. Это было коротко, мучительно и сопровождалось громким, неловким молчанием из-за двери, а на выходе Гойл был красен, как свекла, а Блейз выглядел так, будто только что пережил пытки. Потом Пэнси и Гойл. Оттуда доносился сдавленный смех Пэнси и тяжелое дыхание Гойла. — Следующие, — Пэнси, выйдя и поправляя волосы, снова крутанула бутылку. Стеклянное горлышко, позвякивая, замедлило ход и указало на Драко. Донышко легло ровно напротив Эмили. Малфой поднял глаза, встретившись с ее ледяным взглядом. Он фыркнул. — Ну что ж. Пойдем страдать, Гранде. Эмили беззвучно поднялась и, не удостоив его ответом, направилась к двери в чулан. Драко, передразнивая ее королевскую осанку, последовал за ней. Дверь закрылась с глухим щелчком. Внутри было темно, тесно и пахло нафталином и старостью. Луч света из-под двери выхватывал пыльные полки и свисающие рукава мантий. Эмили прислонилась к стене, заняв минимально возможное пространство. Драко стоял напротив, почти касаясь ее коленями. — Ну? — сказал он после паузы. — Я весь внимание. Жду светской беседы уровня аристократических салонов. Эмили вздохнула. В темноте ее голос звучал еще четче. — Ты же знаешь, что Пэнси это затеяла только для того, чтобы в итоге оказаться там с тобой. Драко помолчал. — Возможно. — Не «возможно». Это факт, столь же очевидный, как твое желание рассказывать о своем отце после второй порции виски. Он рассмеялся коротко и сухо. — А тебя зачем занесло в эту компанию, Гранде? Не похоже, чтобы ты нуждалась в нашем обществе. — Я наблюдаю за социальными экспериментами. Вырождение элиты в режиме реального времени — увлекательнейшее зрелище. Особенно когда элита на четвереньках крутит бутылку. — Остро. Как всегда. — Я не стремлюсь быть острой, Малфой. Я стремлюсь быть точной. Еще минута прошла в молчании. Было слышно приглушенный смех снаружи. — И что ты видишь в своем «эксперименте» сейчас? — спросил Драко, и в его голосе внезапно пропала насмешка. Осталась усталость. Эмили разглядывала его в полумгле. Бледные волосы, резкие черты, тени под глазами. — Я вижу человека, который играет роль, написанную для него до рождения. И играет хорошо. Но он забыл, где заканчивается сцена и начинается реальность. А зрители, — она кивнула в сторону двери, — уже начинают скучать. Драко не ответил сразу. Он просто смотрел на нее, и в его обычно холодных глазах мелькало что-то сложное — досада, признание, усталость. — А ты не играешь? Ледяная королева, не признающая глупостей смертных? — Я не играю. Я просто существую в своем естественном состоянии. Это удобно. Не нужно тратить силы на притворство. — И на друзей тоже? — Друзья — это эмоциональные инвестиции с сомнительной доходностью. У меня есть знакомые и собеседники. Интеллектуально совместимые. — Нотт, — произнес Драко как констатацию факта. В темноте уголок губ Эмили дрогнул. — Нотт — это тишина, которая не давит. И сарказм, который попадает в точку. Редкая комбинация. Щелчок замка снаружи прервал их. Семь минут истекли. Драко отодвинулся, его маска надменности вернулась на место в долю секунды. — Было… просветляюще, Гранде. — Не льсти себе, Малфой. Это был просто обмен наблюдениями. Они вышли под приглушенные ухмылки. Следующей парой стали Пэнси и Блейз, которые вышли через семь минут с идеальной прической и загадочными улыбками. Бутылка крутилась снова. Пэнси ловила момент. И вот он настал: горлышко указывает на нее, донышко — на Драко. Она победно улыбнулась. Они скрылись в чулане. На этот раз оттуда почти не было слышно голосов. Эмили вернулась к своему бокалу у окна. Теодор, все так же сидевший в кресле, встретился с ней взглядом. Он едва заметно приподнял бокал в ее сторону. Она ответила тем же. Ни слова не было сказано. После того как Драко и Пэнси вышли (Пэнси выглядела довольной, Драко — слегка помятым), наступила очередь Эмили и Блейза. Семь минут прошли в легком флирте со стороны Забини и холодных, точных ответах с ее стороны. Он вышел, разводя руками: «Непроходимая стена, господа. Непроходимая». Наконец, бутылка, будто устав от предсказуемости, сделала последний, ленивый оборот. Горлышко остановилось на Эмили. Донышко — на Теодоре. Блейз присвистнул. Пэнси ухмыльнулась. Драко поднял бровь. Теодор Нотт медленно, будто через силу, поставил бокал на каминную полку и поднялся. Он не выглядел ни смущенным, ни заинтересованным. Просто принявшим факт. Эмили, не выражая никаких эмоций, прошла к двери чулана. Тео последовал за ней. Дверь закрылась, поглотив последние проблески света. Абсолютная темнота. Гуще, чем в прошлый раз, потому что теперь снаружи было тише, и не было даже отблесков от камина. Только узкая полоска под дверью. Эмили снова заняла позицию у стены. Теодор встал рядом, плечом к плечу с ней, так как пространства было чуть больше, чем с Драко. Они не касались друг друга, но близость была ощутима в каждом нервном окончании. Пахло его одеждой — дымом, старыми книгами и чем-то холодным, как ночной воздух. Минута прошла в полной тишине. Не того неловкого сорта, что была с другими, а их собственной, привычной, тяжелой и комфортной тишины, насыщенной невысказанными мыслями. — Предсказуемый финал, — наконец сказала Эмили. Ее голос в темноте был приглушенным, почти интимным, лишенным привычной ледяной оболочки. — Пэнси плакала бы от ярости, если бы это случилось раньше, — отозвался Тео. Его низкий голос был едва слышен. — Ее эмоциональные выпады — ее проблема. Еще тишина. Снаружи доносился приглушенный спор Драко и Блейза о чем-то. — Сколько осталось? — спросила Эмили. — Не знаю. Четыре минуты, наверное. Она повернула голову в его сторону, хотя в темноте можно было разглядеть лишь смутный контур его профиля. — Убивать время в тесном темном пространстве — верх идиотизма. — Согласен. — Нужно как-то его структурировать. Хотя бы на словах. Он тоже повернулся к ней. Она чувствовала его дыхание. — Предлагаешь тему? — Да. Отвлеченную. Безличную. Она сделала паузу, будто обдумывая. Потом ее голос прозвучал ровно, спокойно, как если бы она спрашивала о погоде: — Хочешь переспать? Тишина, которая последовала, была уже другой. Густой, натянутой, как струна. Он не отпрянул, не засмеялся, не издал ни звука. Просто продолжал смотреть на ее невидимый в темноте силуэт. — Это и есть твоя «безличная» тема? — наконец произнес он. В его голосе не было ни осуждения, ни удивления. Только глубокая, исследующая серьезность. — Максимально безличная. Чистая биология и физиология. Удовлетворение любопытства. Два интеллекта, признающих взаимную физическую привлекательность, минуя всю эту бессмысленную мишуру с ухаживаниями и эмоциональными качелями. Эффективно. Рационально. — Рационально, — повторил он за ней, будто пробуя слово на вкус. — Да. Мы оба знаем, что это рано или поздно случилось бы. Просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Чтобы снять напряжение. И чтобы больше не задаваться этим вопросом, отвлекаясь от более важных вещей. Он помолчал. — Ты все просчитала. — Я всегда все просчитываю. Так меньше ошибок. — А если ошибка будет не в расчетах, а в самой предпосылке? Что это не «чистая биология»? Она замерла на секунду. — Тогда это будет интересный опыт, опровергающий мою гипотезу. Что тоже ценно. Он медленно выдохнул. В темноте его рука нашла ее руку, лежащую на ее колене. Не сжимая, просто коснувшись тыльной стороной ладони. Кожа была прохладной. — Место и время, — сказал он тихо, — выбраны, мягко говоря, неидеально. — Это просто вопрос. Не предложение здесь и сейчас. Хотя… технически, ничто не мешает. В его тихом, низком смешке прозвучало что-то вроде восхищения. — Пэнси снаружи. И Гойл. Они ждут, что мы выйдем и будем неловко молчать или язвить друг на друга. — А мы так и сделаем. Они никогда не узнают, о чем был разговор. Щелчок замка. Время вышло. Его пальцы слегка сжали ее руку на долю секунды, а потом отпустили. Они вышли ровно через семь минут. Эмили — безупречно спокойная, поправляя несуществующую пылинку на рукаве. Теодор — с обычной для него усталой маской на лице, засунув руки в карманы. — Ну что? — подзадорила Пэнси. — Разработали план захвата Хогвартса или просто молча курили? — Мы обсуждали относительные достоинства различных консервирующих растворов для боботуберов, — невозмутимо ответила Эмили, возвращаясь к своему месту у окна. — Нотт, как всегда, продемонстрировал поразительную узость мышления, цепляясь за устаревшие методики. — Узость мышления — это называть классику «устаревшей», — отозвался Тео, опускаясь в кресло. — Это просто показывает твое юношеское нетерпение, Гранде. Все засмеялись, кроме Гойла, который так и не понял, шутка это или нет. Инцидент был исчерпан. Игра закончилась, разговоры перешли на другие темы, но что-то в воздухе между Эмили и Теодором изменилось. Не было взглядов, не было намеков. Просто тяжелое, осознанное знание, висящее между ними, как невидимая нить. Прошла неделя. Напряжение, посеянное в чулане, не рассеялось. Оно кристаллизовалось, стало твердым и ощутимым. Каждая случайная встреча в библиотеке, каждый взгляд через общую залу, каждая отстраненная реплика на уроке теперь несли дополнительный, скрытый вес. Оно вырвалось на свободу поздно вечером в Зале заклинаний, где они оба независимо друг от друга пришли отрабатывать неявные защиты. Случайность? Вряд ли. Они закончили почти одновременно и оказались в одном коридоре, ведущем в подземелья. Было уже за полночь, тусклые факелы отбрасывали длинные, пляшущие тени. — Гипотеза все еще требует проверки? — тихо спросил Теодор, не глядя на нее, глядя прямо перед собой в полумрак коридора. Эмили остановилась. Она посмотрела на его профиль, освещенный дрожащим пламенем. — Научный метод требует эмпирических данных, — так же тихо ответила она. — Без них теория остается просто теорией. Он медленно повернулся к ней. В его глазах не было насмешки, не было страсти в обычном понимании. Был тот же самый исследующий, оценивающий взгляд, что и в чулане, только теперь в нем было решение. — Моя комната. Сейчас. Гойл с Забини на тренировке по квиддичу у Флинта, вернутся не раньше рассвета. Она не кивнула, не сказала «да». Она просто развернулась и пошла рядом с ним. Их шаги эхом отдавались в пустынных каменных коридорах. Комната шестикурсников-слизеринцев была пуста, как он и говорил. Большая, с высокими окнами в темноту озера, она была загромождена массивной мебелью и личными вещами. Комод Теодора был аккуратен, на полке стояли старые, потрепанные фолианты. Он запер дверь сложным немым заклятием и повернулся к ней. Здесь не было темноты чулана, чтобы скрыться. Здесь был только тусклый зеленоватый свет из-под воды и холодное пламя в камине, которое он зажег щелчком пальцев. Они стояли друг напротив друга, разделенные всего парой шагов. Никаких нежностей. Никаких прелюдий. Это был немой договор. Эмили первой сделала шаг, сняв мантию и аккуратно повесив ее на спинку стула. Ее движения были четкими, экономичными. Он наблюдал за ней, не двигаясь, пока она не осталась в одной блузке и юбке. Тогда он подошел. Не обнял. Просто подошел так близко, что она почувствовала тепло его тела. Его пальцы нашли пуговицы на ее блузке. Разжимали их медленно, с той же методичностью, с какой он работал со сложными рунами. Она не помогала и не мешала, просто смотрела ему в глаза. Ее собственные руки поднялись к его галстуку, развязали узел, отстегнули верхние пуговицы рубашки. Одежда падала на пол бесшумными грудами. Не было спешки, но не было и театральной медлительности. Каждое действие было осознанным, частью процесса. Когда она осталась в одном белье, он на мгновение замер, его взгляд скользнул по ее фарфоровой коже, почти сиявшей в полумраке, по идеальным линиям ее тела. В его глазах что-то вспыхнуло — не страсть, а что-то более глубокое, почти болезненное признание красоты, которая была столь же холодна и совершенна, как математическая формула. Он наклонился, и его губы впервые коснулись ее кожи — не губ, а ключицы. Поцелуй был легким, сухим, экспериментальным. Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее пальцы вцепились в его рубашку, сминая ткань. Потом все изменилось. Рациональность начала давать трещину под натиском физиологии. Его поцелуи стали глубже, целенаправленнее, перестали быть просто точками на карте. Он нашел ее губы, и этот поцелуй не был нежным. Он был требовательным, исследующим, полным того же немого вопроса, что висел между ними с самого начала. Она ответила с такой же яростной отдачей, ее пальцы впились в его волосы, спутывая их. Он поднял ее на руки — она была легкой — и отнес к своей кровати, откинув покрывало. Прохладный шелк простыни коснулся ее кожи. Он последовал за ней, и теперь уже не было никакой дистанции, никакой защиты. Что происходило дальше, было далеко от «чистой биологии». Это была битва, исследование, откровение и отрицание, все сразу. Его прикосновения были то точными и расчетливыми, то почти грубыми в своем стремлении найти отклик. Она отвечала не тихими стонами, а резкими, сдавленными выдохами, укусами в губу, чтобы не издать звук, цепкими пальцами, оставлявшими следы на его спине. В ее обычно ледяных глазах плясали отражения каминного пламени, и в них было что-то дикое, неприрученное, что она никогда никому не позволяла видеть. Он входил в нее медленно, преодолевая сопротивление, и в этот миг маски окончательно рухнули. На его лице исказилась гримаса не боли и не наслаждения, а чего-то гораздо более примитивного — потери контроля, погружения в пучину, которую он всегда так тщательно избегал. А она закинула голову назад, обнажив горло, и ее глаза на секунду широко распахнулись, отражая потолок и тьму за окнами. Движения начались не в унисон, а как поиск ритма — сначала неуверенный, сбивчивый, потом находивший все более четкую, неумолимую синхронность. Не было нежных слов, шепота. Было тяжелое дыхание, скрип кровати, приглушенный стон, вырвавшийся у нее, когда он сменил угол, найдя точку, которая заставила ее выгнуться всем телом. Он приглушил этот стон своим ртом, поцелуй стал влажным, жадным, почти болезненным. Она отвечала ему движением бедер, встречая каждый его толчок с возрастающей силой. Ее ноги обвились вокруг его поясницы, втягивая его глубже, стирая последние остатки дистанции. Все расчеты, вся холодная логика рассыпались в прах под натиском чистейшего, животного ощущения. Он чувствовал, как дрожь начинается в ее теле, сковывая мышцы живота, и это подстегнуло его. Его собственный ритм сбился, стал резче, хаотичнее. Оргазм настиг ее не волной, а резким, почти электрическим разрядом, вырвавшим из горла сдавленный, хриплый крик, который она тут же подавила, впившись зубами в его плечо. Тело напряглось в дуге, а потом обмякло, дрожащее. Он наблюдал за этим, за этим крахом ее ледяного контроля, и это стало для него последним спусковым крючком. Он глухо простонал ее имя — не «Гранде», а «Эмили» — и погрузился в собственную пучину, теряя ритм, теряя мысль, теряя все. Тишина, которая наступила потом, была оглушительной. Тяжелой, влажной от пота и дыхания. Он лежал на ней, лицо уткнувшись в подушку рядом с ее головой. Она смотрела в потолок, грудь быстро вздымалась. Постепенно дыхание выравнивалось. Он первым двинулся, откатившись от нее на спину. Они лежали рядом, не касаясь, глядя в полумрак над кроватью. На потолке играли зеленоватые отсветы от озера. — Ну? — наконец произнес он, голос был хриплым, чужим. — Гипотеза подтвердилась? Эмили медленно повернула голову на подушке, чтобы посмотреть на него. Ее волосы растрепались, раскинувшись платиновым веером. Глаза все еще были темными, зрачки расширенными. — Данные… неоднозначны, — выдохнула она. Ее голос тоже звучал иначе — приглушенно, с новой, хрипловатой нотой. — То есть? — Биологическая составляющая была исчерпывающе продемонстрирована. Но… Она замолчала. — Но? — он тоже повернул голову к ней. Она долго смотрела на него, будто снова анализируя, сканируя. — Но предпосылка о «чистой биологии», — сказала она наконец, очень тихо, — оказалась ошибочной. Он не ответил. Просто протянул руку. Не обнял. Просто положил ладонь ей на живот, где кожа еще была горячей и влажной. Его прикосновение было не сексуальным, а… констатирующим. Заключающим договор. Она накрыла его руку своей. И они так лежали, слушая, как за окнами в темной воде проплывает гигантский кальмар, и наблюдая, как зеленый свет постепенно, очень медленно, начинает смешиваться с первыми серыми признаками рассвета, пробивающегося сквозь толщу воды. Безмолвный эксперимент закончился. Началось что-то другое. Что именно — показывали только данные. А их еще предстояло обработать.