Клетчатая земля

      Дорога в цитадель казалась короче, чем когда-либо. Слишком короткой. Войска шли молча, обвешанные трофеями, которые теперь отчего-то пахли для неё не победой, а остывшей кровью и пеплом. Гарри ехала впереди, выпрямившись в седле. Не думала ни о чём. Не было и необходимости. Сейчас её задачей было просто двигаться. Смотреть вперёд. Дышать ровно. Держать путь к Отцу.       Но чем ближе они подходили, тем массивнее вырисовывались на горизонте зубцы крепостных стен. Чёрный базальт, впитавший десятилетия страха и власти, возвышался как рукотворная гора, перекрывая собой полнеба. Ворота — тяжёлые, окованные железом, с выкованным змеиным гербом, — были похожи на пасть. Пасть, которая — отчего-то сейчас казалось — вот-вот поглотит её заживо.       Поттер помнила, как впервые увидела их. Маленькой, перепачканной сажей и слезами девочкой, сидевшей перед Повелителем — что за наглость! — на седле. Тогда они — эти стены — казались ей спасением. Стенами, которые отделят её от кошмаров прошлого. Крепостью, которая станет домом. Теперь же, глядя на них, она почему-то чувствовала лишь тяжесть. Такую же, как от её собственных лат.       Войска замедлили шаг, проходя под сводом ворот. Гулко зазвучали копыта по мостовой, эхом отдаваясь в каменном горле прохода. Гарри невольно подняла голову. Высота свода подавляла. Здесь, в этой темноте и сырости, под взглядами каменных гаргулий, её собственное величие — Ангела Смерти, победителя — казалось бутафорией. Пылью.       Она выехала на внутренний двор. Суета, крики оруженосцев, запах конюшни и кузницы — всё было знакомо до тошноты. Знакомо и… Пусто? Гарри слезла с коня, отдавая поводья солдату, даже не взглянув на него. Ноги сами понесли её прочь — не в покои, не к Отцу с докладом. Они понесли её вдоль внутренней стены, туда, где узкая лестница вела на самый верх крепостного вала.       Она должна была идти к Королю. Должна была отчитаться. Преподнести трофей. Получить одобрение или — конечно — выговор. Но её тело, её животные инстинкты, требовали сначала высоты. Пространства. Воздуха, который не пах бы кровью, дымом и человеческим потом.       Холод, пропитавший каменные ступени, ощущался, казалось, даже сквозь подошвы ладных сапог. Поттер поднялась на самый верх, к зубцам. Ветер здесь был резче, чище. Он срывал с её лица запахи битвы, сдувал пот. Гарри упёрлась руками в холодный камень и закрыла глаза, вжавшись лбом в шершавую — боже, всё ещё родную… — поверхность.       Внутри был хаос. Картины всплывали сами, против её воли. Гордый взгляд Гермионы, полный понимания и… Зависти. Лёгкость, с которой клинок вошёл в её тело. Тишина после. И его лицо. Всегда его лицо. Не на поле боя. Внутри неё. Холодное, оценивающее, знающее.       — Нет, — прошептала она в камень. — Это не может быть. Не может.       Она оттолкнулась от стены, заставляя себя дышать глубже. Это была слабость. Гниль. Нечто чужеродное, что пробралось под её броню, пока она была увлечена игрой. Просто игрой. Интеллектуальным поединком. Не более того.       Она повернулась спиной к бескрайним полям, над которыми уже сгущались сумерки, и стала спускаться вниз, к остовам крепости. Каждый шаг был возвращением к её роли. Чем глубже она погружалась в лабиринты коридоров, тем увереннее, тем решительнее становилась её поступь. Она не думала. Она делала. Направлялась в тренировочный зал. Ей нужно было действие. Физическое истощение, которое выжжет из мышц всю эту дрянь, всю эту нервную дрожь.       По пути она прошла мимо открытой двери в оружейную. Там суетились оружейники, чистя и чиня доспехи. Один из них, старый Гиббон, кивнул ей:       — С возвращением, госпожа Поттер, — сказал он своим удивительно глубоким басом. — Слышал, вышибли мозги тем выскочкам.       Она кивнула в ответ, не замедляя шага. Её имя. Её титул. Её победа. Вот, что было реально. Всё остальное — наваждение.       Тренировочный зал был пуст и погружён в полумрак. Гарри зажгла факел, и дрожащий свет выхватил из тьмы ряды деревянных манекенов, стойки с оружием, потёртые маты. Здесь пахло потом, деревом и маслом для металла. Запах её детства. Её единственного истинного дома.       Поттер сбросила плащ, расстегнула мешающий бригантин, оставаясь в простой пропитанной потом рубахе. Она выбрала самый тяжёлый тренировочный меч — дубовый, окованный свинцом. Её пальцы привычно обхватили рукоять.       И тогда она начала.       Удар. Парирование мнимого выпада. Разворот. Удар. Удар. Удар.       Она не била по манекену. Она вырубала что-то в себе. Каждый взмах — как отрицание.       Удар. Никакого соперничества. Сущность врага проста — он враг.       Удар. Никакого «сходства». Он — прирождённый правитель. Она — выкованное оружие.       Удар. Никакой «интимности жертвы». Он — тактик, использующий смерть. Она — солдат, исполняющий приказ.       Удар. Никакой тошнотворной тяги в глубине живота при мысли о его пронзительном взгляде.       Однако чем яростнее, чем отчаяннее она работала, тем чётче вставал перед внутренним взором его образ. Не в доспехах. Без них. Бледная кожа, светлые волосы, падающие на лоб. И эти глаза… Отчего-то уже не холодные. Горящие. Горящие, пусть даже всё тем же холодным, нечеловеческим пламенем расчёта и… Интереса. К ней.       Деревянный меч со свистом рассекал воздух, её мышцы горели, дыхание стало рваным, сердце колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Она кричала — беззвучно, внутри — от ярости на саму себя.       И в этом изнеможении, когда разум наконец начал отключаться от усталости, а тело работало на чистом инстинкте, в её сознании, как приговор, прозвучали слова очередным набатом — «Мы похожи».       Гарри замерла на середине удара. Меч дрогнул в её руках. Она стояла, согнувшись, обливаясь потом, и слушала, как эти слова отдаются эхом в пустом зале её черепа.       Рука её разжалась как-то почти безвольно, и тяжёлый деревянный меч с глухим стуком упал на пол, подняв облако каменной пыли.       Она стояла одна в огромном, тёмном зале, освещённая лишь одним прыгающим пламенем факела. И осознание, противное, позорное, невыносимое, накрыло её с головой.       Отрицать было бессмысленно. Тело не лгало. Разум мог твердить что угодно о долге и чести, но где-то глубоко в подсознании, в том самом тёмном уголке, откуда рождались её самые свирепые атаки, жила ужасающая в своей простоте правда:       Драко Малфой влёк её.       Она уже ощущала привязанность. Даже не заметив, как это произошло. И эта привязанность, эта её тяга к врагу — к его уму, бесстрашию, безжалостности, — была для неё, Чёрной Королевы, Ангела Смерти, самым…       Безобразным клеймом.

Так влечёт тебя враг извечный:

Стройный стан и горящий взор,

Но в привязанности сердечной

Для тебя роковой позор.

      — Я почти добился этого, Рон, — влетел Драко в комнаты командования. — Она, можно считать, уже наша.       Уизли поднял глаза от собственных рук. Он сидел на табурете, сгорбившись в скорбном, ничтожном подобии себя прежнего. Малфой надеялся, это скоро пройдёт. Должно было. Очевидно, что Рон был ранен гибелью Гермионы. Тем не менее, это была война. Каждый из них был готов к собственной смерти — или к смерти близкого.       — Это оказалось так просто, — презрительно усмехнулся он. — Столько слов, столько пафоса… Ангел смерти… Тоже мне. Дело не то чтобы пяти минут, но что-то около того.       Малфой суетливо мерил шагами комнату. Хотелось перевести на себя всё внимание стратега. Разве он — Драко — не был великолепен? Разве Рон этого не видел? Как ладно, как красиво захлопнулась его ловушка. Как легко и поспешно желанная им цель оказалась на пути в самую бездну! Он смял в кулаке уже и без того бесконечно измятый обрывок пергамента. Обрывок с местом и временем. Уже завтра он обретёт свою победу. Не над Поттер, это его не волнует.       Над Риддлом. Над всем его жалким, ничтожным, бесправным и до отвращения ложным величием. Драко его уничтожит. Разотрёт в порошок. Сотрёт его с лица земли.       Ладонь невольно обхватила собственное левое предплечье. Ногти впились в нежную кожу, раня её даже через ткань рубахи. Наконец-то он отомстит этому грязнокровке за это… За это позорное… Омерзительное пятно на его коже. За эту грязь, омрачившую его жизнь.       За это безобразное — рабское — клеймо на нём.       — Последний ход, Рон, понимаешь? — хрипло выдохнул Малфой, пытаясь отвлечься от всепоглощающего отвращения, заполняющего его изнутри. — Последний ход…

***

      Гермиона.       Гермиона.       Гермиона.       Его свет. Его сила. Его любовь и нежность. Его опора и поддержка.       Рон сбежал от собственного короля — Короля, Короля… Короля ли? — и заперся в личных покоях, впиваясь пальцами прямо в свой скальп.       Гермиона.       Как он может так спокойно обсуждать свои планы, когда совсем недавно отдал одну из них на растерзание врагу? Одну из них. Часть их одной на троих души. Вырвал, вырезал с мясом и кровью и бросил словно бы на подкормку своему новому питомцу. Как может… Как он может…       Рон раскачивался, сжимая локтями собственную голову. Ему хотелось, чтобы та взорвалась. Схлопнулась в его руках. Самоуничтожилась.       Ему хотелось, чтобы там, на месте Гермионы, на дамбе, был он сам. Он завопил. Завопил, не слыша ни звука.       Он взвыл. По-звериному, совсем по-звериному, чувствуя, как его горло распадается на части вслед за его сердцем. Чувствуя, как сам он распадается на части.       Какой смысл в победе, если все те, за кого они бьются, гибнут в этом бою?       Как он там говорил?       «Добро» от «зла» отличается тем, что на смерть своих не посылает.       Он ведь знал. Чувствовал это ещё тогда. В груди горело, давило, дышать мешало. Так ощущалось подспудное понимание. Отказ осознавать, видеть правду. Так ощущалась его избирательная слепота.       Победа важнее бьющихся за неё, так?       Он впился короткими грязными ногтями в кожу на своём лице. Потянул вниз, словно желая содрать с себя омертвевшую роль, нежеланный лик, маску, надетую подсознательно и всё-таки совершенно добровольно.       Была ли в этой войне вообще правда? За неё ли они бились? За честь ли? За народ ли? За жизнь?       Разве?       В этом месиве из крови и пота, в сгустке грязи и рваных тел — был ли здесь хоть кто-то, не прогнивший до самых своих костей?

***

      Время внутренней бури кончилось. Оно сгорело в пламени тренировочного факела, осталось лежать на полу зала вместе с тяжёлым деревянным мечом. Теперь существовало только то, что было снаружи: обязанности, долг, приказы.       Гарри поднялась с колен, отряхнула ладони от пыли и направилась к выходу. Её шаги были отмерены, как удары метронома. Никаких лишних движений. Она шла по коридорам, и её лицо было подобно запертым воротам цитадели — непроницаемым, железным, лишённым каких-либо трещин. Кроме, конечно, старого шрама, что никогда не позволял о себе забыть.       Она миновала арки, прошла через внутренние дворы, поднялась по парадной лестнице к тронному залу. Солдаты на постах замирали, заслышав звон её шпор по мрамору. Они видели не женщину, не дочь короля. Они видели генерала, возвращающегося с поля боя. Видели остриё, заточенное для смертельных ударов.       Она не думала о Драко. Его образ был выдавлен из сознания, как воздух из лёгких перед решающей схваткой. Вместо него в голове складывался отчёт. Чёткий, сухой, лишённый эмоций. Позиция врага. Союзные войска. Потери противника. Ликвидирован ключевой командующий. Слова — словно каменные глыбы, из которых она выстраивала стену между собой и тем позором, накрывшим её в тренировочном зале.       Поттер вздохнула почти устало, обнаружив, что двери тронного зала были уже перед ней. Чёрное дерево, инкрустированное драгоценными металлами и камнями — серебро с изумрудами. Они не внушали ей трепета. Просто препятствие на пути к цели. Девушка безмолвно кивнула страже, и те столь же беззвучно раздвинули створки.       Она переступила порог. И с этого момента Гарри Поттер перестала существовать. Остался только Ангел Смерти, пришедший к своему божеству с кровавой данью.

Тайно чёрная королева

Любит белого короля.

Но военное ценит дело

Эта клетчатая земля.

      Тронный зал был погружён в полумрак. Лишь несколько факелов в высоких подсвечниках отбрасывали дрожащий свет на стены, увешанные знамёнами побед. В конце зала, на возвышении, сидел Лорд Судеб. Лорд Волдеморт. Он не был просто человеком на троне. Он был его — трона — продолжением — тёмным ядром, вокруг которого вращалась вся реальность этого места. Казалось, его фигура впитывала свет, не отражая ничего. Не позволяя ничему отразиться. Только бледные, длинные пальцы, лежащие на подлокотниках, да два кровавых отблеска глаз в глубоких тенях.       Гарри прошла весь путь от двери до подножия трона почти не дыша. Её шаги гулко отдавались под сводами, нарушая гробовую — поистине мёртвую — извечно царящую здесь тишину. В двух шагах от своего Повелителя она остановилась. Опустилась на одно колено, склонила голову и потянулась руками к мантии, запечатлев на ней поцелуй бесконечного почтения. Меч у её бедра коснулся пола с тихим звоном, прозвучавшим громом в этих каменных стенах. Отпустив драгоценную ткань, Поттер, как и было положено, приподнялась, не поднимая меж тем головы, и сдвинулась на три шага назад, вновь застывая непоколебимой коленопреклонённой статуей.       — Встань, генерал, — голос Тома прозвучал негромко, но заполнил собой всё пространство. Он был низким, бархатистым, с лёгким шипящим призвуком, будто шёлк, скользящий по лезвию.       Она поднялась. Взгляд её был устремлён не прямо на него — это было бы дерзостью, — а на точку чуть ниже трона. На его ноги в чёрных кожаных сапогах.       — Докладываю, мой Повелитель. Переправа у Годриковой Впадины взята. Арьергард мятежников уничтожен. Их командующий, Гермиона Грейнджер, пала.       Она выдержала паузу, дав фактам повиснуть в воздухе. Не добавляла «я убила её». Это было неважно. Имело значение лишь то, что враг мёртв.       — Потери? — спросил Том. В его тоне не было ни одобрения, ни порицания. Только сухой интерес к цифрам.       — Минимальные. Они не ожидали такого напора. Их позиция была… — она чуть запнулась, подбирая слово, которое скроет её жалкую горечь. — Невыгодной.       — Преднамеренно невыгодной, — закончил за неё Король. Он медленно поднялся с трона. Его тень, и без того огромная, вытянулась, накрыв её с головы до ног. — Он оставил её там, чтобы убить. Отправил на погибель. А тебя — чтобы ты выступила её палачом. Ты понимаешь это?       — Понимаю, Повелитель.       — И что ты чувствуешь? — он сделал шаг вперёд, снисходя к ней с возвышения. Теперь Поттер видела низ его мантии, вышитой нитями чистого серебра. — Когда понимаешь, что твою величайшую победу тебе… Подарили?       Лишь на последнем слове ровный, сухой, не наполненный и каплей эмоций голос Лорда вдруг налился ядом. Презрением. Отвращением. К ней ли? К её ли «победе»? К ходу ли противника?       Гарри не дрогнула.       — Я чувствую, что враг отчаян. Что он готов на любую подлость. Что он не достоин короны, которую оспаривает. Его действия доказывают его слабость, а не силу.       Это была не вся правда. Но это была правда солдата. Правда, которой можно было жить.       Король замер над ней. Тишина, вмиг опустившаяся вновь на этот безжизненный зал, стала густой, тягучей, как смола.       — Ошибаешься, — произнёс он наконец, и в его голосе вдруг прозвучала странная, едва уловимая нота — почти восхищение, холодное, как эхо в ледяной пещере. — Он доказал свою силу. Силу воли. Силу разума, способного отсечь всё лишнее ради цели. Он сделал то, на что не способны жалкие идеалисты вроде Дамблдора. Он сделал то, что сделал бы я.       Его слова ударили в самую точку её собственных, запретных мыслей. Гарри сглотнула, прикладывая все силы, чтобы сохранить лицо каменным.       — Он пожертвовал верным другом, — сказала она, и это уже было не докладом, а почти что вопросом.       — Он пожертвовал пешкой, чтобы взять ферзя, — поправил мужчина. Он был совсем близко теперь. Она кожей чувствовала холод, исходящий от него. Запах старого пергамента, редких благовоний и чего-то металлического, острого. Режущего. — И ферзь на доске — это ты, моя дорогая. Он играет с тобой. Изучает тебя. Завлекает тебя.       Последние слова тот произнёс тихо. Почти ласково. Но в них был весь смысл его реплики, смысл, от которого кровь стыла в жилах. Конечно, он знал. Он всегда всё знал.       — Ты знаешь, — продолжил Лорд, не дожидаясь её ответа. — Ненависть и влечение — две стороны одной медали.       Король поднял руку и коснулся кончиками пальцев её щеки. Провёл под подбородком, заставляя Гарри поднять совсем по-детски растерянный взгляд. Его глаза, кроваво-алые в бликах факелов, смотрели ей прямо в душу.       — Я не запрещаю тебе чувствовать, дочь моя. Чувства — это тоже оружие. Но помни, чьё оно, это оружие. Кто дал тебе право чувствовать. Кто дал тебе право быть сильной. Без меня ты была бы ничем. Прахом на ветру. Орудием в чужих руках. Я сделал тебя личностью. Я дал тебе выбор.       — Разумеется. Я твоя, Отец, — прошептала она, и в этих её словах не было ни грана рабской покорности. Была лишь откровенная констатация. Фундаментальная истина её бытия. — Всегда.       Он улыбнулся одними только губами. Это была не улыбка счастья. Это было выражение довольства от его абсолютной, безраздельной власти.       — Знаю. И потому я доверяю тебе даже ту тень, что ты носишь в себе.       С этими словами рука его переместилась, оставляя в покое её подбородок и перенося вес его доверия на её плечо — да, рука его была тяжёлая, как доспех, и холодная, как долг.       — А теперь иди. Отдохни. Завтра начнётся новый этап игры. И ты, моя Чёрная Королева, сделаешь следующий ход.       Гарри поклонилась со всем почтением и безмолвно покинула вечную обитель её Отца.

Только как здесь прикажешь сердцу,

Что врага предпочло любить,

То ты истово жаждешь смерти,

То так жадно желаешь жить…

      В этой полуразрушенной комнате на верхнем этаже башни ветер свистел сквозь щели в камне, а единственный свет падал от луны, разбитой на осколки через треснувшее витражное окно. Было… Странно — очутиться здесь. Что происходило и что должно было произойти? Может, это был очередной ход в их отчаянной партии. Может, ловушка. Может, просто неизбежность.       Гарри прижала Малфоя к стене так резко, что с его плеча сорвался металлический наплечник и звякнул о пол. Глухо и тяжело, словно упавший клинок. Драко даже не дёрнулся. Только смотрел — спокойно, почти равнодушно, — пока её пальцы впивались в ткань его мантии у горла.       — Ты думаешь, это победа? — прошипела она, почти касаясь губами его губ. — Отдал свою королеву. А теперь что? Хочешь, чтобы я заняла её место?       Он улыбнулся — медленно, тонко, как лезвие, которым только что перерезали горло.       — Я уже отдал тебе место, Поттер. Давно. Ты просто слишком долго притворялась, что его не видишь.       Она ударила его по лицу — не сильно, но звонко. Кожа на чужой скуле мгновенно покраснела.       Драко только чуть наклонил голову, словно приглашая её повторить.       Гарри схватила его за волосы, рванула назад, заставляя открыть шею. Зубы вонзились чуть ниже уха — не поцелуй, а укус, метка, предупреждение. Он тихо выдохнул — не от боли, а от чего-то другого, в разы более опасного. Его руки наконец двинулись: не сопротивляясь, а принимая. Пальцы скользнули под её рубаху — холодные, уверенные, — нашли старый шрам на рёбрах и провели по нему, как по карте наконец завоёванной территории.       — Ты всё ещё чувствуешь вкус её крови? — шепнул он ей в ухо, пока его ладонь спускалась ниже, к поясу. — Или уже лишь моей?       Гарри зарычала, толкнув его на кровать — старый деревянный остов, прогнувшийся под их весом. Пружины жалобно скрипнули. Она оседлала его бёдра, прижала запястья к изголовью одной рукой, другой рванула ворот его рубашки — пуговицы разлетелись, как мелкие осколки стекла, на которых всё это время бликовал лунный свет.       Кожа под пальцами была горячей, почти лихорадочно. Она провела ногтями вниз по груди — оставляя красные борозды, которые тут же наливались кровью в тонких царапинах. Драко выгнулся под ней, ни на миг не отстранившись. Наоборот — подался навстречу, словно каждая новая метка была ещё одним ходом, который он сам себе позволил.       — Ты же знаешь, — выдохнул он, когда она наклонилась и лизнула одну из царапин, пробуя солёный привкус. — Я не сопротивляюсь. Никогда не сопротивлялся. Только ждал, когда ты наконец перестанешь притворяться, что ненавидишь это.       Гарри впилась в его губы — жёстко, зло, до крови. Он ответил тем же: зубы, язык, вкус железа, смешанный с их общим дыханием. Её руки скользнули ниже, расстёгивая пряжки, стягивая ткань. Он помогал — ровно настолько, чтобы не мешать, но и не торопить. Словно давал ей самой решать, насколько далеко — глубоко — она хочет зайти в этой игре.       Она не стала ждать его ответа. Рванула ремень на мужских брюках так, что пряжка хлестнула по коже, оставив новую красную полосу. Драко только чуть прищурился — не от боли, а от того, как её пальцы дрожали от ярости и нетерпения одновременно.       Гарри стянула с него всё, что оставалось, одним движением — грубо, без церемоний. Его член уже стоял, твёрдый, горячий, пульсирующий в воздухе между ними. Она обхватила его ладонью — сильно, почти до боли — и сжала, глядя ему прямо в глаза.       — Ты думаешь, я пришла сюда играть в нежности? — прошипела она, проводя ногтем по всей длине, оставляя тонкую белую дорожку, которая тут же наливалась красным.       Драко выдохнул сквозь зубы, но улыбка не исчезла. Только стала острее.       — Нет, — ответил он тихо, почти ласково. — Ты пришла забрать то, что я уже отдал.       Это стало последней каплей.       Гарри толкнула его спиной на кровать — так сильно, что изголовье ударилось о стену. Придвинулась, нависая, но теперь уже не для того, чтобы контролировать. Чтобы взять. Чтобы уничтожить. Чтобы почувствовать.       Она направила его в себя одним резким движением — без подготовки, без пощады. Опустилась до конца, до упора, чувствуя, как он растягивает её изнутри, заполняет полностью, до грани боли. Зашипела, впиваясь ногтями в его грудь так глубоко, что кровь проступила под пальцами. Драко выгнулся под ней — резко, почти судорожно, — но и в этот раз не отстранился. Наоборот — схватил её за бёдра и насадил на себя ещё глубже, одним мощным толчком снизу.       Гарри вскрикнула — коротко, злобно, — и мгновением после начала движение. Жёсткое. Быстрое. Без ритма, без грации — только ярость и какая-то отчаянно животная потребность. Каждый раз опускалась на него всем весом, каждый раз вбивала его в себя так, словно хотела сломать. Пружины кровати стонали под ними, дерево скрипело, готовое развалиться.       Драко не лежал пассивно. Он отвечал — каждый её толчок встречал своим, вбиваясь вверх с такой силой, что её колени подгибались. Его пальцы впивались в её ягодицы, раздвигая, притягивая ближе, заставляя принимать глубже. Одна рука поднялась к её горлу — не сжимая, но держа крепко — пальцы на пульсе, — чувствуя, как бьётся её сердце.       — Сильнее, — выдохнул он хрипло, и голос его прозвучал надломленным от напряжения. — Ты же хочешь, чтобы я сломался под тобой. Давай. Сломай.       Гарри зарычала — по-настоящему, по-звериному — и наклонилась вперёд, впиваясь зубами в его плечо. Кровь потекла по языку, солёная, металлическая. Она ускорила темп, двигаясь на нём почти яростно, каждый раз опускаясь так, чтобы чувствовать удар в самую глубину. Её ногти вновь и вновь оставляли борозды на его спине — длинные, глубокие, кровоточащие. Он только сильнее прижимал её к себе, помогая, направляя, но даже не пытаясь взять верх полностью. Давал ей иллюзию контроля. И от этого Гарри сходила с ума ещё сильнее.       Вдруг — за одно мгновение, за долю секунды — он перевернул её — одним движением, без предупреждения. Она оказалась под ним, прижатая к матрасу всем его весом. И Драко вошёл снова — резко, глубоко, до предела. Гарри выгнулась, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя всё новые и новые метки, будто всего его желая своими следами покрыть. Драко схватил её за запястья, завёл руки над головой и прижал к изголовью — одной рукой. Другой обхватил её бедро, закинул ногу себе на плечо, открывая — оголяя — ещё сильнее.       Теперь он двигался сам. Жёстко. Безжалостно. Каждый толчок — как удар, как наказание, как обещание. Гарри задыхалась — от силы, от глубины, от того, как он заполнял её целиком, вытесняя воздух из лёгких.       — Скажи, — прорычал он, вбиваясь особенно сильно, так, что она почти закричала. — Скажи, что это твоё поражение.       — Никогда, — выдохнула она, но голос сорвался, когда он изменил угол — попал в ту точку внутри, от которой всё её тело свело сладкой судорогой.       Он наклонился ближе, губы замерли у её уха, согревая разгорячённым дыханием:       — Лгунья.       Его свободная рука скользнула между их телами — пальцы нашли клитор и надавили — резко, круговыми движениями, без капли нежности. Гарри дёрнулась, мышцы внутри сжались вокруг него так сильно, что он зарычал в ответ. Она кончила первой — внезапно, оглушающе. Молча. Только тело женское выгнулось изящной дугой, пока внутри всё пульсировало, сжимаясь, выдавливая его до предела.       Драко сорвался следом — с низким, надрывным стоном, вбиваясь в неё до упора, заполняя жаром, пульсируя внутри так сильно, что она чувствовала каждую волну. Он не вышел сразу. Остался, тяжело дыша ей в шею, прижимаясь всем телом, пока последние спазмы не утихли.       Они лежали так — мокрые, исцарапанные, в крови и поту. Его рука всё ещё держала её запястья над головой. Её ноги дрожали.       Гарри первой нарушила тишину. Голос хриплый, почти чужой:       — Это ничего не меняет.       Драко медленно отпустил её руки. Провёл пальцами по свежему укусу на её плече — там, где она сама его даже не помнила.       — Знаю, — ответил он тихо. — Но теперь мы хотя бы честны.       Она закрыла глаза.       Ветер за окном всё выл.       А внутри неё всё ещё пульсировал он — горячий, живой, неизбежный. Как война. Как ненависть. Как всё остальное, что они не могли отпустить.

И внутри у тебя сцепились

Белый демон и чёрный бес,

Расчертив чёрно-белым стилем

В клетку страсти твоей эксцесс.