Клетчатая земля

Затихнет звон клинков, погаснет битва,

Усталый мир вернёт себе покой.

Сорвётся с губ последняя молитва

И лишь в моей душе пылает боль

      Последний рассвет перед концом всей их эпопеи был холодным и беззвучным. Драко стоял в шатре, уже одетый в серебряные латы, и смотрел на карту, на которой не осталось ничего, кроме финальной точки. Здесь, на этой равнине, всё решится. Его пальцы почти не дрожали, когда он проводил по пергаменту — от одного знамени к другому, от одного лагеря к другому. Он не думал о манёврах, о резервах, о флангах. Он думал о ней. О Гарри.       Он почти чувствовал её кожу под своими пальцами — шершавую от заживших ран, горячую от ярости и стыда. Он почти слышал её дыхание в той проклятой башне, прерывистое, злое, преданное. Он заставил её полюбить себя. Нет, не полюбить — это было что-то более тёмное, более липкое и неотвязное. Привязанность, почти одержимость, взращенная на ненависти. Жажда, смешанная с отвращением.       Она думала, что играет с ним. Она не понимала, что уже проиграла в тот миг, когда позволила ему увидеть трещину в своей броне.       Малфой улыбнулся — тонко, как лезвие. Сегодня она выйдет перед строем. Его войска увидят её — Чёрную Королеву, Ангела Смерти. Они увидят, как она повернёт меч против своего же короля. Ради него. Ради них. То будет величайшая победа. Самая быстрая, самая бескровная и идеально подходящая для его мести.       Он не думал о том, что будет после. После — трон. Власть. И она — его королева, его орудие, его трофей. Выкованная Риддлом, но принадлежащая ему. Он заставил её убить Гермиону, чтобы очистить место. Чтобы доказать ей — и себе — что никакая верность не стоит того, чтобы быть пешкой.       Драко вышел из шатра. Утро было серым, безветренным. Воздух пах дождём и холодной землёй. Его армия строилась в молчании — такая же серая, уставшая, но всё ещё дисциплинированная. Они смотрели на него. Ждали приказа. И, быть может, чуда.       Он посмотрел через поле, на чёрные знамёна на том конце. Там где-то была она. Думала ли она о нём? Ненавидела ли ещё сильнее? Жаждала ли повторить ту ночь — ту грязную, болезненную, освобождающую близость? Неважно. Сегодня всё закончится. Сегодня он станет королём не только по праву крови, но и по праву победы. И она будет рядом. Его творение. Его грех.

Подчас победа стоит много –

Радости, огня.

Увы, но я не верю в Бога –

Он забрал тебя.

      Ему было двенадцать, когда мир раскололся надвое. Нет, быть может, куда правильнее говорить, что впервые это произошло, когда он был ещё совсем ребёнком — младенцем, по сути. Но того Драко помнить просто не мог. Зато он отлично помнил, какой была его жизнь до того самого раскола. Прекрасной. Яркой. Беззаботной. Да, родителей в этой жизни не было, однако была няня. Были слуги. Были преподаватели. Он рос, как и было положено принцу. Во всеобщем восхищении и уважении. В дисциплине — но и в роскоши. Ему нравилась его жизнь. Правда, нравилась. Но…       Риддл вспомнил о нём, когда ему исполнилось десять. Вспомнил, как вспоминают о давно брошенной игрушке. О давно забытой в поле шпаге. О щите, в котором уже вечность не нуждались. Вспомнил о нём, словно значения он никогда не имел — и не имеет до сих пор. Драко знал о том, кем был Риддл. Знал он и о том, что сам являлся истинным принцем — в конце концов, именно из-за этого его воспитанием действительно занимались. Только из-за этого он и был жив. Он знал это, конечно, знал. Не дурак всё же. Однако разве же по чину принцу вставать в роль мальчика на побегушках?       Риддл вспомнил о нём и счёл, что ресурс, в который шли вложения, пора было начать использовать.       Сперва то была малость. Туда прогуляйся, там послушай, то возьми, а это передай. Ребёнок десяти лет — это удобно. Двенадцать здесь — уже воин. Уже солдат. Но десять — ещё дитя. Безвинное, не вызывающее желания моментально на него напасть. Не стоящее подозрений.       Со временем задачи становились сложнее. То, что подавалось, как «просьба», «помощь» и «польза», вдруг оказалось приказом, нарушить который значило нарваться на меч. А польза обернулась иной стороной — не для его развития, но для планов Короля. Драко справлялся, разумеется. Риддл не то чтобы требовал от него многого. Однако сам факт, что тот что-то от него требовал — коробил, бесил, мешал жить, мешал дышать свободно. Он был принцем. А Риддл хотел превратить его в инструмент.       Оскорбительно.       Но самое худшее произошло, когда Драко исполнилось двенадцать. Миг, в который изменилось всё. Да, миг, в который весь его прежний мир раскололся надвое.       О, как же он его тогда возненавидел! И мир, и этого ничтожного, жалкого человека — грязнокровку, не царя! Как смел он, как только посмел?! Заклеймить его — наследника крови королевской — как раба?! Как бесправное, безвольное существо! Запачкать его кожу, не искажённую прежде даже простолюдинским загаром, этим уродливым, омерзительным шрамом-меткой…       Так началось его развитие не в принца, но в пожар восстания. Год ушёл на то, чтобы точно всё спланировать. Шпионы того старика тоже, разумеется, сыграли свою роль. Они мнили, что воспитывают в нём сомнения. Что незаметно, шаг за шагом, искажают его мир и проращивают в нём семя, жаждущее перемен. Им ни в домёк было, что Малфой сам — тот ещё игрок. Пока ещё не того уровня, чтобы обыграть Риддла, и всё же этого оказалось достаточно для чего-то столь банального. Сыграть роль несчастного, забитого сиротки. Сыграть на том, какие смыслы те стремились вложить в его голову. Убедить их, что его вера, его стремления — вся суть его — в их руках. Созданы, слеплены ими под стать всем лозунгам Дамблдора.       В тринадцать лет Драко уже был пажом при дворе некоторое время. Он владел шпагой и военным искусством на должном для принца уровне. Но навыки — ещё не всё. У него не было опыта. И Риддл счёл, что наилучший момент наконец настал. Что ему пора напиться крови. Испытать на себе, какова она — война.       Спасибо за идеальный момент для побега.       В тринадцать лет — в день его рождения — Драко ещё был пажом при дворе. Через неделю — уже предателем. Беглецом. Хотя, конечно, для истории — павшим в бою. Он бежал сквозь летящие стрелы, сквозь звон стали и удары щитов. Бежал сквозь живых и мёртвых. Заполучил ран, но скрылся. Конечно, так, чтобы это видели два инструктора, назначенных Риддлом следить за ним — и верно служащих в тайне «белым».       Альбус Дамблдор нашёл его в лесу — полумёртвого, с перебитой ногой, с глазами, полными немого ужаса. Он не играл — и впрямь был напуган. Война, увиденная впервые, напугает любого. Впрочем, может, он лишь немного преувеличил свой ужас. Для надёжности.       Старик с длинной бородой и слишком добрым взглядом посмотрел на него тогда с очевидным сожалением в глазах. Протянул руку. «Ты будешь в безопасности с нами, мальчик мой. Ты будешь бороться».       Драко не верил ему. Не верил никому. Все вокруг были врагами — или потенциальными предателями. Но он, конечно же, пошёл. Не потому что Альбус был убедителен, но потому, что это было необходимым для его собственного плана.       Лагерь мятежников представлял собой жалкое зрелище: грязные палатки, измождённые лица, запах немытых тел и страха. Они смотрели на него с подозрением — сын знатного рода, воспитанный при дворе узурпатора. Шпион с видом жертвы. Что ж. Драко не верил им, они — ему. Есть с чем поработать.       Так началась его новая жизнь — абсолютно новая история. Драко выковал доверие к себе из собственной же крови. Преподнёс себя, как новый свет. Как новый путь к победе — новый и действенный.       А позже его познакомили с ними. Сперва мальчишка младше его на год, растрёпанный, грязный, больше похожий на бродяжку, чем на кого-либо ещё. Но с явным блеском гениального ума во взгляде. Драко запомнил его сразу. Полезных стоит отбирать в свою свиту в тот же миг, как те попадаются на глаза. А после него была она. Девчушка с густыми каштановыми волосами, собранными в неаккуратный пучок. В потрёпанной тунике, с книгой в руках — откуда только взяла. Она сидела на пне у костра и что-то чертила на пергаменте — карту, схемы, расчёты, чёрт его знает. Она не смотрела на него с подозрением. Но смотрела с интересом. С чисто аналитическим любопытством. Драко заметил — глаза у неё были карими, умными и не по-детски усталыми.       — Ты Драко Малфой, — сказала она, не меняя позы. — Наследник. Тебя ищут.       — Меня уже нашли, — пробормотал он, демонстративно стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Альбус говорит, ты хороший тактик. И у тебя есть знания об их укреплениях.       — У меня есть знания о том, как выжить, — резко бросил он, солгав. — Больше ничего.       Гермиона — так её звали — улыбнулась. Не тепло. Скорее, с пониманием.       — Этого пока достаточно.       Она протянула ему кусок хлеба. Чёрствый, безвкусный. Омерзительный, по сравнению со всей той едой, к которой Драко привык. Он взял его слегка дрожащими пальцами — дьявол кроется в деталях. Такой была их первая встреча. Первая и, к счастью, далеко не последняя.

Я помню нашу встречу перед боем.

В моей душе — храмовник, ты же маг.

Свела судьба бастарда и изгоя,

Но сердце подсказало — ты не враг.

      Шли годы. Война не кончалась, она лишь меняла форму, как змея, сбрасывающая кожу. Драко вырос. Не только физически — он вырос в лидера. Того, на кого смотрели. Того, за кем шли. Альбус доверял ему всё больше — сначала мелкие поручения, потом разведку, потом целые операции. Он был умён, расчётлив; безжалостен там, где это требовалось. И он знал врага изнутри — знал его слабости, его страхи и методы.       И всегда рядом была она. Гермиона. Не девочка уже — женщина, воин, такой же тактик. Его правая рука. Его голос, когда он сомневался. Его щит, когда ярость застилала ему глаза. Они стали единым механизмом — он, холодный и расчётливый носитель долга и мести; она, пылающая праведным гневом и непоколебимой верой.       Она учила его видеть людей — не как пешек, а как живых, с их страхами и надеждами. Он учил её видеть поле боя — не как хаос, а как шахматную доску, где каждый ход ведёт к победе или поражению. Они спорили до хрипоты над картами, допоздна засиживались в шатре, и пальцы их порой случайно касались друг друга над пергаментом. Он всегда отдергивал руку… А она всегда делала вид, что не заметила.       Рон был с ними — верный, грубоватый, непоколебимый Рон. Он был их другом, их братом по оружию. Их незаменимым стратегом. Но между Драко и Гермионой всегда висело что-то невысказанное. Тяжёлое, как доспехи, и острое, как обнажённый клинок.       А потом погиб Альбус. То был ужасный бой. Разрушительный, погребающий под мёртвыми телами, под отчаянием и грузом выживших. Абсолютное, безграничное поражение. Работа Ангела Смерти. Гарри Поттер. Она явилась, как приходит Мор. Подобно Смерти самой возвысилась над ними — нет, не так; словно бы Смертью ей одной дано повелевать. Она шла, и оставляла за собой лишь трупы. Распространяла тьму. Кормила земли чужой кровью.       Она шла, как зло, как мрак, как сам бог войны.       И ушла — с ним. С Альбусом. Как с даром для своего Короля. Драко смотрел на это и не мог не думать — так кошка приносит хозяину пойманную мышь. Вот, кем все они для неё были. Мышами.       Они подвесили труп их лидера на шпиле. Как знак. Как символ. Как доказательство безоговорочной победы.       — Теперь ты наш лидер, — сказала тихо Гермиона. — Теперь ты — Король.       Таким он был. Его триумф. Кровавым, наполненным трупным запахом. Прекрасным.

Мы потеряли всё, что было.

Так хотелось выть.

Но ты свой долг не позабыла

И мне не позабыть

      После смерти Альбуса лагерь погрузился в паралич. Не страх, а нечто худшее — безнадёжность. Драко видел её в каждом опущенном взгляде, в каждой медленной, усталой походке. Они не верили, что смогут продолжать без своего старого светоча. И это было…       Удобно.       Именно в этот вакуум он и вошёл, даже не как наследник — как спаситель. Мессия. Первым делом собрал совет. Не в шатре, а у ещё дымящегося костра, на котором прежде сжигали тела погибших. Он стоял перед ними в простой, запачканной дымом тунике — без намёка на королевские регалии. И говорил. Не громко и не пафосно. Так, чтобы каждый, даже самый далёкий солдат, его услышал.       — Они думают, что убили нашу надежду. Они ошибаются. Они убили лишь одного человека. Надежда — это не человек. Это то, что живёт здесь, — Драко прижал кулак к груди, потом протянул руку, указывая на каждого из них. Его голос был ровным, без дрожи; дарующим опору. — В каждом из вас. Альбус дал нам веру. Теперь наша очередь — превратить веру в меч.       Он не обещал лёгкой победы. Он обещал кровь, пот и ярость. И в его словах не было лжи — была холодная, пугающая правда, которая звучала лучше любой патетики. Люди слушали, и в их глазах медленно зажигались искры. Не радости, она не нужна была ему — желания отомстить. Яркого, непримиримого, стоящего жизни самой. Вот, что он в них культивировал. Жажду доказать, что они — не стадо, которое можно разогнать, убив пастуха.       Первая же битва под его командованием была адом. Они обороняли перевал, когда на них обрушился втрое больший отряд Риддла. Драко не отсиживался на холме. Он был в самой гуще — его серебряные латы, нарочито яркие, служили маяком. «Король с нами!» — кричали солдаты, и их строй, готовый было дрогнуть, снова смыкался.       Его ранили — алебарда пробила сочленение нагрудника, оставив глубокую, рваную рану на боку. Он даже не пошатнулся. Вырвал древко, швырнул его в лицо нападавшему и рубанул его мечом по шее. Кровь хлынула фонтаном, забрызгав его лицо. Он вытер её тыльной стороной ладони и прокричал хриплым, сорванным голосом:       — Вперёд! Или вы хотите, чтобы моя кровь пролилась зря?       И войска ринулись вперёд, послушные его командам.       После боя, когда лекари зашивали его рану, он сидел на обрубке дерева, стиснув зубы, но не издавая ни звука. Гермиона стояла рядом, и лицо её было смертельно бледным от напряжения. Она молча подавала бинты чуть дрожащими пальцами.       — Глупо, — сквозь зубы прошипел он, когда лекарь отошёл. — Выставлять себя мишенью.       — Думала, ты скажешь «эффективно», — тихо ответила она. Её взгляд скользнул по его лицу, по запёкшейся крови. — Они ведь пойдут за тобой и в сам ад после этого.       — Надеюсь, — сказал Драко, и в его голосе прозвучала не бравада, а холодная констатация. — Ад — это как раз то, куда мы и направляемся.       Позже, бродя по лагерю, он подслушал разговор у одного из костров. Двое молодых солдат, чьи лица ещё не успели исказиться постоянными битвами, делились впечатлениями.       — …видел, как он стоял? Как будто его и не ранили вовсе. Просто продолжил рубить.       — Говорят, он настоящий. По крови. И видно же — не прячется за нашими спинами.       — После такого хоть в огонь, хоть в воду… Лишь бы он вёл.       Драко улыбнулся в темноте, но улыбка эта не тронула его глаз. «Настоящий по крови», — мысленно повторил он. Какой идиотизм. То, что они приняли за храбрость, было не более, чем холодным расчётом: раненый король, сражающийся плечом к плечу, стоит десяти невредимых генералов в тылу. Это не героизм. Это инвестиция. Вложение собственной плоти и крови в самый ценный актив — безоговорочную веру этих нищих, грязных, наивных идеалистов. Никто не говорил, что он продолжит в том же духе. Напротив, всё, что делал Малфой, было направлено на то, чтобы в ближайшее время — не по собственной воле, но по настоянию его «товарищей» — ему больше не приходилось вставать в авангарде. Трон — вот его место. Замок. В крайнем случае — лагерь. Но не поле боя.       Он вернулся в свой шатер. Гермиона ждала его с отчётом о потерях. Её глаза были красными от усталости, но в них горела та же решимость, что и у солдат у костра. Она верила. Верила в него. В то, что его жестокость — необходимость, а его холод — сила. Она протянула ему пергамент, и их пальцы снова встретились.       — Мы, по крайней мере, выжили, — сказала она.       — Это только начало, — поправил он, беря отчёт.       А потом Драко стал Королём официально. Не по выбору — по необходимости. Его короновали на поле боя, под свист стрел и рёв уставших солдат. Корона была железной, грубой, пахнущей кровью. Когда её возложили ему на голову, он искал её взгляд в толпе. И нашёл. Гермиона смотрела на него — не с ликованием, а с печальным пониманием. Она видела, во что он превращается. И всё же — кланялась. Как вассал. Как друг. Как самый верный меч.

Мы шли вперёд, спина к спине сражаясь.

И кровь, и жизнь делили мы в бою.

Ты, словно феникс, гибла возрождаясь.

И понял я однажды, что люблю.

      Были и светлые моменты. Редкие, хрупкие, как лёд на весенней луже. Они находили заброшенную мельницу и целый день прятались там от дождя, деля скудный паёк и смеясь над глупыми шутками Рона. Он рассказывал им о своём детстве — не о дворце, а о том, что было «до»: о матери, учившей его музыке, об отце, объяснявшем, как правильно взрастить поля пшеницы. Гермиона в ответ рассказывала о книгах, о мечтах стать учёной, о мире без войны. В такие моменты он видел не воина, а девушку — умную, упрямую, прекрасную в своей простоте.       Однажды, в лесу, они наткнулись на дикую яблоню. Плоды были мелкими и кислыми, но она сорвала одно, откусила и скривилась, а потом рассмеялась — звонко, по-настоящему. Он посмотрел на неё, на сок на её губах, на искорки в глазах, и что-то в нём перевернулось. Он поймал её взгляд. Смех затих. Воздух между ними стал густым, тяжёлым.       Драко тогда отвернулся мгновенно, сглотнув тяжело. Собственные мысли вдруг показались ему какими-то вязкими. Неподконтрольными и чужими. Он, как ни смешно, отчего-то подумал о «свете» в его самой лучшей концепции. О счастье и мире. О какой-то, пожалуй… Теплоте. Не внешней — внутренней. Показалось даже на мгновение, вместо него в теле объявился кто другой — куда наивнее, добрее. Он мотнул головой и позвал Гермиону. Пора было возвращаться.       Малфой не смотрел на неё на обратном пути. И после — ушёл, не оглянувшись. Ни к чему было.       В иной раз, случилось так, они втроём оказались вдали от замка и всех форпостов. Палатка, огниво, немного вяленого мяса и достаточный запас воды. Им нужно было отыскать Риддловы сокровища — ключевые документы, «раскиданные» по карманам его свиты. И нельзя было возвращаться, не закончив задание.       Время то было… Тяжёлое. Не всегда удавалось поймать достаточно дичи. Не всегда удавалось сбежать от чужих воинов невредимыми. И вода, конечно же, часто заканчивалась. Но они справлялись. «Потому что мы вместе», — говорила в такие моменты Гермиона. Вместе — да не вместе; Рон в один момент просто сбежал. Бросил их на произвол судьбы. Драко долго ещё припоминал ему тот случай. Долго, но не вечно, потому что, всё-таки, в этом были и плюсы.       Гермиона.       Она пряталась в его объятиях, мечтая увидеть мир вокруг другим. Грелась о его кожу. Делила с ним биение своего сердца, дыхание, жизнь саму.       Одним вечером они устроились у костра — слишком уставшие, чтобы переживать о том, кто может прийти на дым, — и разговаривали. Обо всём и ни о чём. Предмет разговора вовсе и не был важен. Куда важнее было то, как она отказывалась отпускать его ладонь, видя единственную опору лишь в его руке.       Да, она — Гермиона — была прямо как феникс. Сколько раз её считали погибшей — после падения с коня, после взрыва, после того, как её отряд попадал в засаду. Однако она всегда возвращалась — израненная, злая, но живая. И с каждым таким возрождением в нём крепла странная, необъяснимая уверенность: она неуязвима. Пока она с ним — он неуязвим.       И однажды, наблюдая, как она в кромешной тьме, при свете факелов, руководит эвакуацией раненых — её лицо в саже и крови, голос хриплый от усталости, но твёрдый, как сталь, — он понял. Понял с внезапной, обжигающей ясностью.       Он любил её.       Не как друга. Не как соратника. Он любил её — всю, с её умом и яростью, с её нежностью и жестокостью. Любил так, что эта любовь становилась болью, слабостью, самой опасной уязвимостью. И именно поэтому он должен был держать её на расстоянии. Потому что любовь на войне — смертный приговор. Потому что Королю нельзя было иметь слабостей.       Особенно таких.

Ты мне дала бороться силы,

Встать, идти вперёд.

Мне так хотелось быть любимым.

Жаль, война не ждёт.

      План вызрел в его голове, как гнойник — медленно, мучительно, но неизбежно. Он наблюдал за Гарри Поттер с того самого дня на склоне. Видел в ней не просто оружие Риддла, а отражение — искажённое, тёмное, но отражение чего-то бесконечно родного. В ней была та же ярость, та же преданность, та же потребность быть нужной. И он понял: чтобы победить Риддла, нужно не сломать его армию. Нужно отобрать у него его самое совершенное творение.       Но для этого нужна была жертва. Большая. Кровавая. Неопровержимая.       Он сидел за круглым столом, обдумывая все возможные варианты, и наблюдал. Наблюдал за тем, как нежно Рон своими по-военному грубыми пальцами поправлял прядь её — Гермионы — волос. Как тот смотрел на неё — любовался.       Драко вспомнил, как интимно близко они сидели около костра прошедшим вечером. Как обменивались тихими шутками и как опирались друг на друга плечами. Он посмотрел на Рона вновь, заметив, как очевидно ярко в его глазах горел тот самый свет — простой, человеческий, тёплый. Свет, которого у Драко никогда не было и не будет.       Они сближались. Это было ожидаемо. Война сближала, смерть — тем более. С каждым днём, куда бы ни шла их армия — к победе ли, к поражению ли, — они, казалось, становились лишь счастливее.       Он знал, что должен был сделать. Это было слишком очевидно.       Ему нужна была жертва.       Героический лик.       Но, что важнее прочего, Гермиона была его.       Так родился план, гениальный в своей жестокости и безупречный в своей аморальности. Он отправит её на смерть. Не просто так — как ключевую жертву в партии против Гарри. Гермиона умрёт от руки Ангела Смерти. И эта смерть станет крючком, который зацепит Гарри изнутри. Он видел, как Поттер убивает — холодно, эффективно, но всегда с тенью чего-то в глазах. Сожаления? Нет. Признания равной силы. Если эта равная сила будет принесена в жертву по его, Драко, воле — это сломает Гарри. Заставит её усомниться во всём. И тогда… Тогда он сможет заменить собой того, кому она так истово поклонялась.       Малфой обдумывал это по ночам, лёжа в шатре и слушая, как за стеной тихо перешёптываются Рон и Гермиона. Его ладони вновь и вновь невольно сжимались в кулаки. В груди клокотала чёрная, липкая ярость. Он не хотел быть любимым. Не хотел, чтобы она смотрела на него так, как смотрела иногда на Рона — с мягкостью, с нежностью. Но она была его. Она должна была смотреть лишь на него.       Да, её, Гермиону, свой меч… Он и использует как оружие. Оружие для своего последнего и самого страшного хода.       Драко вызвал её в свой шатёр накануне. Говорил спокойно, чётко, как всегда — о переправе, о ключевой позиции, о необходимости задержать врага любой ценой. Он видел, как понимание медленно появлялось в её глаза. Она, вероятно, догадывалась. Эта девушка всегда была умнее прочих. Она должна была знать, что это смерть.       — Ты просишь меня умереть, — сказала она не как обвинение, а как констатацию.       — Что ты. Я прошу тебя дать нам время, — поправил он, и его голос не дрогнул. — Ты — единственная, кто сможет удержать переправу достаточно долго. Ведь ты — наша Королева.       Она смотрела тогда на него непривычно долго. В её взгляде отнюдь не клокотал страх. Не было там и злости — и верно, как бы мог меч злиться на своего хозяина? Только… Была печаль. Глубокая печаль и странное, почти пугающее принятие.       Гермиона повернулась и ушла тогда, не словом, но взглядом отразив принятие приказа. И в тишине, которая повисла в зале, лишь плащ её шуршал по ковру, подобно погребальной песне.       Он любил её. Если то, что он чувствовал, можно было назвать любовью. Любил так сильно, что готов был убить, чтобы сохранить её для себя. Даже мёртвую. Особенно мёртвую. Потому что мёртвая, она навсегда останется его. Не уйдёт к Рону. Не разочаруется в нём. Не увидит, во что он окончательно превратился.       Потому что, умирая за него, она умрёт лишь с мыслями о нём. Раз и навсегда он запечатлеет её именно такой — живущей и умирающей ради него.       Принадлежащей ему одному каждой капелькой крови.

Мы всё прошли и за спиною бездна,

А впереди — корона, власть… И боль.

Любил тебя так сильно, если честно,

Какой без королевы я король?

      Он наблюдал за битвой с холма. Видел, как чёрная лавина обрушивается на дамбу. Видел её фигуру — одинокую, гордую — среди горстки бойцов. Видел, как она — Гермиона — рубит врагов, как отступает и снова бросается вперёд. Его сердце билось ровно, как метроном. Никакой паники. Никакой скорби. Только наблюдение за ходом тщательно продуманной партии.       И вот кульминация — столкновение с Гарри. Чёрная тень, покинувшая седло своего вороного коня. Она прорвалась к дамбе. Он видел, как их взгляды встретились — издалека, сквозь дым и бой. Видел, как Гермиона бросилась в последнюю атаку. Не за победу. За зрелище. За легенду.       И тогда он увидел, как клинок Гарри вошёл в её грудь. Лёгко. Почти нежно. Малфой задержал дыхание. Не от боли. От триумфа. Идеально. Именно так, как он и планировал. Когда тело Гермионы рухнуло в воду, а чёрные знамёна захлестнули переправу, Драко развернулся и пошёл прочь. Его шаги были быстрыми, целеустремлёнными. Он не оглядывался. Не было времени на траур. Не было места для печали. Внутри него бушевало не горе, но лихорадочное, тёмное возбуждение.       Он шёл не к своему шатру. Он шёл к тому месту, где знал, что найдёт её. Гарри. Она будет ранена — не телом, а душой. Будет чувствовать себя осквернённой, использованной. И именно в этот момент он должен быть рядом. Не как утешитель — как тот, кто понимает. Как тот, кто тоже использует и жертвует. Как равный.       Он нашёл её в той полуразрушенной башне, где они прежде — ещё до боя на переправе — договорились встретиться. Она стояла у окна, не отрывая взгляда от догорающих вдали огней. На её лице не было слёз. Только пустота. Глубокая, всепоглощающая пустота. Когда она повернулась к нему, в её изумрудных глазах плясали отблески пламени — ярость, ненависть, растерянность.       И тогда он сделал то, что должен был сделать. Прикоснулся. Заговорил. Затянул её в тот танец, где не было нежности, только признание взаимного чудовищного сходства. Когда её зубы впились в его плечо, когда её ногти оставляли кровавые борозды на его спине, он чувствовал не боль, но освобождение. Это была метка. Печать. Доказательство того, что она приняла его игру. Что она теперь его.       А потом была та ночь. Жестокая, грязная, одержимая. Он вошёл в неё, и в её глазах Драко видел вовсе не любовь, нет. Не любовь, но ту же самую — такую знакомую — яростную потребность принадлежать, подчиниться, но — вместе с тем, одномоментно — уничтожить. Он шептал ей на ухо слова, которые должен был сказать Гермионе, но так и не сказал — никогда бы этого не сделал. Он целовал её, кусал, царапал — и всё это время думал не о ней, а о той, чьё тело сейчас остывало в мутной воде Годриковой Впадины.       Потому что Гермиона была его королевой. Настоящей. Той, с которой он мог бы — хотел бы — делить всю тяжесть трона. Он знал — корона подошла бы ей. Гермиона носила бы её с достоинством, с умом, с той самой непоколебимой силой, которую он так ценил.       Но её не было. Он сам убил её. Чтобы завоевать другую. Чтобы стать королём.       И теперь, глядя на спящую рядом Гарри — её лицо, искажённое даже во сне гримасой боли и гнева, — он чувствовал не удовлетворение, а леденящую пустоту. Он выиграл партию. Принёс в жертву ферзя, чтобы взять ферзя противника. Но доска оказалась пустой. А король… Король остался голым.       Он тихо встал и отошёл к окну. Ночь была тихой. Где-то там, на поле, лежала его королева. Его любовь. Его жертва.       На рассвете его ждала последняя битва. И новая королева, которую он должен был вести к трону. Новая, уникальная, победоносная, но...       Не та.

С тобой делить всю тяжесть трона,

Поправ любой запрет.

Я знал, тебе к лицу корона.

Жаль, тебя уж нет…