Девять дней начала света

— Сейчас придут, — сообщила я Юсику и развернула на экране компьютера схему внешнего и внутреннего строения Солнца, с помощью которой намеревалась объяснить отцу, что происходит и чем это нам грозит. Юсик спрыгнул с платформы, поправил рубашку и пригладил волосы. Он явно робел перед встречей с хозяином дома, но выглядел спокойно, собранно, и по-взрослому серьёзно. А я запоздало подумала о том, что нужно было позвонить Косте, ведь наверняка он у себя в канадском научно-исследовательском институте знает что-то, чего ещё не афишировали у нас. На лестнице зазвучали шаги, уверенные, но неспешные. Отец всегда передвигался именно так, даже когда спешил. Тем удивительнее, что никогда никуда не опаздывал. Не опоздал и в этот раз. Ручка двери как раз начала поворачиваться под его рукой, когда в углу монитора замигало изображение телефонной трубки, а колонки взорвались настойчивой трелью видеовызова. Наверняка же у всех так бывало? Только подумаешь о каком-нибудь человеке, и вот он уже идёт тебе навстречу по улице, или пишет сообщение в соцсети? — Костя! — охнула я и кликнула мышью прежде чем успела подумать о том, насколько сейчас будет уместен наш разговор. Одновременно с этим отец перешагнул порог обсерватории. Позади него грозовой тучей маячил Муртазавр. — Привет, Ю-юшки! Я и не заметила как Юсик оказался рядом со мной, и теперь появившийся в открывшемся окне мессенджера Костя мог видеть нас обоих. Увидел он и отца с Муртазавром за нашими спинами. — Я не вовремя? — Здравствуй, Костя! Наоборот, очень вовремя! Мы с Юсиком как раз собирались рассказать моему папе о вспышках на Солнце! Ты ведь уже всё знаешь? Костина улыбка померкла. — Я собственно поэтому и звоню. Хотел вас предупредить… — Это очень серьёзно, да?! Вот есть у меня в минуты волнения дурацкая привычка перебивать! Юсик о ней хорошо знал, поэтому сейчас успокаивающим жестом положил руку мне на плечо… чтобы сразу отдёрнуть её, как от огня, запоздало вспомнив о присутствии рядом отца и Муртазы. Но мы так и не узнали, был ли его неосторожный жест кем-нибудь из них замечен, потому что в этот момент Костя заговорил: — Очень серьёзно, Юля. Настолько серьёзно, что, возможно, мы с вами видимся в последний раз. Будьте готовы к тому, что в ближайшие дни не станет ни интернета, ни телефонной связи. Запаситесь чистой водой, батарейками, свечами и не портящимися продуктами, потому что скорее всего электричества тоже не будет. Обналичьте деньги, банковские карты скоро станут бесполезны. Позаботьтесь о безопасности дома, добудьте оружие. У дверей крякнул Муртазавр, и я быстро оглянулась через плечо. В густой бороде таджика зиял недоверчиво открытый рот, глаза потешно выпучились и не отрывались от Костиного лица в окошке мессенджера. Отец же смотрел только на меня. И я не увидела в его взгляде ни изумления, ни тревоги, только запоздалое понимание. Теперь он тоже знал, что вовсе не наша размолвка за неудавшимся совместным завтраком беспокоила его с утра. Знал, что прямо сейчас мир вокруг нас меняется навсегда. И очень возможно, знал это куда лучше меня, вообразившей будто могу сообщить ему что-то новое. — Костя, что говорят у вас в институте? — спросил у меня над ухом Юсик, и я вернулась к прерванному разговору, — Эти вспышки… они будут сильнее тех, что случались раньше? — Намного сильнее. И намного продолжительнее. Точнее сказать ничего нельзя, поскольку с угрозой такого масштаба человечество ещё не сталкивалось, но скорее всего нас ждёт длительная череда выбросов корональной солнечной массы со всё возрастающей мощностью. Сколько времени это будет продолжаться и к чему приведёт можно только догадываться, но в общем и целом дело дрянь. — Пятна на Солнце! — вспомнила я, — Костя, пятна на Солнце, огромные! Наш далёкий друг коротко кивнул: — Да. По ним сейчас и строятся прогнозы, но очень приблизительно. Надейтесь на лучшее, ребята, но готовьтесь к худшему. Я буду молиться за вас. До этой секунды мне не было страшно. Было интересно, интригующе, захватывающе, немного тревожно, словно я смотрела кино или видела удивительно реалистичный сон. Но последние слова Кости разбудили меня. Слова профессора астрофизики, материалиста до мозга костей, который пообещал молиться, как если бы ничего другого уже не оставалось. — Костя… — Мне пора, ребята. Ещё многое нужно успеть сделать… хотя бы попытаться. Берегите себя и друг друга. Прощайте. — Костя! Но окно мессенджера мигнуло и стало чёрным. Чёрным, как страшное беззвёздное небо. И мы с Юсиком смотрели в эту черноту, пока от дверей не донёсся голос отца. Удивительно спокойный, даже будничный: — Тише, дочь. Всё всегда не так страшно, как кажется сначала. Я хотела ответить, что спокойна, но обнаружила что мой нос набух и покраснел, глаза щиплет, и на самом деле я готова разреветься. Не от страха, не от пришедшего наконец осознания того, что всё всерьёз, а потому что Костя, мой Костя, наш с Юсиком Костя, сказал «прощайте». Не «пока» как обычно, не «до скорого» как иногда, а коротко и безнадёжно «прощайте». И это слово, которое всегда казалось мне слишком киношным, слишком пафосным для того, чтобы употреблять его в реальной жизни, сегодня прозвучало пугающе естественно, правильно, и уместно. — Юзеф… — сказал от дверей Муртазавр. Сказал негромко и безэмоционально, но Юсика отнесло от меня метра на три. И я вдруг очень разозлилась потому что весь мир собрался укатиться в тартарары, а взрослые продолжают беспокоится совершенно не о том, о чём бы надо, при этом проблемы видят исключительно в меру собственной испорченности! Резко развернувшись на вращающемся стуле, я вскинула на Муртазу всё-таки намокшие глаза… но отец сделал предупреждающее движение рукой, со стороны наверняка даже незаметное, и вскипевшее во мне возмущение осталось невысказанным. Никогда, ни разу в жизни папа не ударил меня, никогда не был со мной жесток, и я сама не понимала почему в особых случаях мне хватает одного его жеста или даже взгляда, чтобы сникнуть и больше не поднимать глаз. А отец, убедившись в том, что едва не возникший конфликт интересов исчерпан, удовлетворённо кивнул сам себе и сказал: — Муртаза, давай-ка присядем. Кажется, сегодня у детей действительно есть что нам сказать. Они устроились на краю приподнятой над полом платформы, там, куда падала тень большого телескопа, словно уже подсознательно избегали прямых солнечных лучей. Выжидающе молчали. Юсик скромно пристроился на краешке моей тахты, и можно было не сомневаться в том, что пока мой отец и его дядя здесь, ко мне он больше не приблизится. А я попыталась вспомнить всё то, что так тщательно выписывала и систематизировала ещё каких-то полчаса назад, но в голове отдавалось похоронным звоном эхо прощального Костиного напутствия, а фоном к нему всплывали обрывки комментариев с форума астрономов-любителей. Самые пессимистичные, конечно. И вместо того, чтобы начать с заранее заготовленной короткой лекции об устройстве Солнца, я сказала: — Папа, у тебя голова будет болеть. Скоро начнутся очень сильные магнитные бури. Отец с возрастом стал метеозависим и страдал от смены погоды. И теперь я испугалась за него, потому что все былые погодные возмущения вместе взятые не шли ни в какое сравнение с тем, чем грозило нам нынче внезапно взбесившееся светило. Кажется, Лев Тимофеевич понял, что ничего вразумительного от дочери в ближайшие минуты не добьётся, и повернулся к Юсику. — А ты что скажешь, парень? Прав этот ваш Костя? Всё настолько серьёзно? Юсик судорожно глотнул, но ответил спокойно, даже взвешенно: — Да, Лев Тимофеевич. Учёные предсказали очень сильные солнечные вспышки. Таких ещё не было. Муртазавр поднял глаза и сквозь прозрачный свод над нашими головами посмотрел на Солнце. Посмотрел внимательно, пристально, даже не прищурившись, за что наверняка поплатился ожогом сетчатки. Никогда так не делайте. — И чем нам могут грозить сильные солнечные вспышки? — спросил отец. Спросил по-прежнему у Юсика и я была ему за это благодарна, потому что мне самой ещё требовалось немного времени для того, чтобы собраться с мыслями и совладать с эмоциями. — Ну… сначала повреждением всякой разной электроники. Телевидение и радио перестанут работать, телефонной связи не будет, интернета тоже. — Почему не будет? — подал голос Муртазавр, — Как это связано? Юсик повернулся к нему, и, отвечая, склонил голову, будто извиняясь за то, что вынужден демонстрировать своё интеллектуальное превосходство над дядюшкой. — Солнце выбрасывает заряженные частицы. В основном, протоны. Они попадают в атмосферу Земли, ионизируют её, вызывают электромагнитные колебания. А такие колебания, если они будут очень сильными, способны перегружать и сжигать электронные схемы. Обычно этого не происходит, потому что атмосфера Земли и особенно её озоновый слой служат достаточной защитой от любого космического излучения, но если вспышки на Солнце будут настолько сильными, что вызовут выброс корональной массы, то этой защиты уже не хватит. Муртазавр собрал лоб в гармошку. Старинный отцовский товарищ вовсе не был глупым, как это, наверное, могло показаться со стороны тем, кто плохо его знал. Стереотипы, знаете ли. Сила есть — ума не надо. Смуглый бородач, спустившийся с гор, который почти всегда молчит, а если и открывает рот, то только затем, чтобы наорать на своего племянника или на кого-нибудь из подчинённых. Но это было обманчивым впечатлением. За брутальной внешностью таджика скрывался живой гибкий ум, который в своё время и позволил ему стать приближённым человеком моего отца. Вот только ум этот был сугубо житейским, заточенным на решение насущных проблем, не приученным думать пространными категориями космического масштаба. Поэтому сейчас Муртаза мало что понимал. Зато понял отец. — Ваш Костя сказал, что не станет электричества. Значит, солнечные вспышки будут настолько мощными, что остановят работу электростанций? Как это возможно? Неужели не предусмотрено никакой защиты? Юсик бросил на меня умоляющий взгляд. Он нервничал и заметно тушевался перед хозяином дома, который, как все мы знали, не был в восторге от его общения со своей дочерью. А я, по праву считавшаяся в нашей маленькой обсерватории главным солнечным экспертом, и совсем недавно с умным видом конспектирующая информацию для ответов на предстоящие вопросы, теперь сидела пень пнём и лупала глазами! Короткий толчок злости на саму себя помог побороть оцепенение. Точнее предпринять такую попытку. — Эм… кхм… Внезапно поданные мною признаки жизни отвлекли внимание отца и Муртазы от Юсика. Их выжидательные взгляды обратились ко мне. — Да, Юля? — подчёркнуто внимательно сказал отец, и это помогло мне наконец заговорить: — Защита вряд ли есть, папа, — попробовала я ответить на его недавний вопрос, — Никто же не ждал таких мощных солнечных вспышек. Всегда считалось, что это крайне маловероятно. Ну как падение второго тунгусского метеорита, например. — Маловероятно? А разве второй такой метеорит недавно не грохнулся? На Челябинск, если мне память не изменяет. Лев Тимофеевич злился. Не на меня, а на ситуацию в целом. Я это видела, но не смогла удержаться от того, чтобы не поправить его. Всё потому что я та ещё зануда, когда дело касается хорошо известных мне фактов. — Ну вообще-то Чебаркульский метеорит… а его правильно называть Чебаркульским, а не Челябинским, по названию озера, в которое он упал. Так вот, он ни в какое сравнение не идёт с Тунгусским. Если бы на месте Чебаркульского метеорита был Тунгусский, то никакого Челябинска уже… — Юля! Я развела руками, допуская, что отвлеклась от темы, и призналась: — Ну, если честно, я мало что могу сказать насчёт защиты электростанций, я всё-таки не электрик. Но даже если какие-то меры и предприняты, их всё равно будет недостаточно. Дело в том, что есть обычные солнечные вспышки, а есть такие, которые вызывают выброс корональной массы Солнца… Я почувствовала знакомый азарт, заговорила увереннее, поймала волну, оседлала любимого конька, и теперь заткнуть меня было бы сложно даже отцу. — Вот смотрите! — под моей рукой клацнула мышь, оживляя компьютер, успевший уйти в спящий режим. На мониторе появилась заранее приготовленная мной схема Солнца в разрезе. Внимательные глаза отца и озадаченные — Муртазавра, переместились на неё. — Солнце — это газовый шар. Он вращается вокруг своей оси, как и наша Земля. Но в отличие от Земли, Солнце не твёрдое, а как бы жидкое. Поэтому полюса Солнца движутся медленнее экватора. Из-за этого его магнитное поле закручивается так, что поднимает плазму к поверхности. В этих местах и случаются солнечные вспышки. — Юля! — снова сказал отец, но я повысила голос: — Папа, это важно! Вы же должны понимать что происходит! Отец закатил глаза, но больше меня не перебивал. — Так вот, такие мощные вспышки сопровождаются выбросами заряженных частиц, которые на огромной скорости летят к Земле и вступают во взаимодействие уже с её магнитным полем! И это может приводить к образованию сильных электростатических разрядов, они и повреждают электронику! Я перевела дух и продолжила уже спокойнее: — Ещё вспышки на Солнце ионизируют атмосферу Земли, вызывают в ней северное сияние. Во время события Кэррингтона северное сияние видели даже в районе экватора. — Что это за событие? — строго спросил отец. Он был рад зацепиться за какую-то конкретику в моих пространных рассуждениях. — Событием Кэррингтона называют сильнейшие солнечные вспышки за всю историю наблюдений. По имени астронома, который первым их зафиксировал. Это было в середине девятнадцатого века. — В одна тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, — негромко уточнил Юсик, верный своему перфекционизму. — Так давно? — удивился отец, — Ну в те времена это вряд ли кому-то помешало, правда? Электроники-то не было. — Был телеграф, — возразила я, — И он вышел из строя по всей Европе и Северной Америке. Операторов било током, а в некоторых местах из-за коротких замыканий случились пожары. Отец помрачнел и я догадывалась о чём он думает, потому что сама думала о том же. Ведь если даже такая примитивная штука, как телеграф девятнадцатого века, пошла вразнос и причинила тогдашней цивилизации имущественный и человеческий ущерб, то что будет с нами? С нами, кто уже и шагу не может ступить без технологий? Кто жизни не мыслит без телефонной связи, без доступа в интернет, без электрического света в домах и на улицах городов? — Выходит, что солнечных вспышек мощнее, чем тогда, зафиксировано не было? Значит ли это, что мощнее они быть и не могут? — спросил отец, как мне показалось, с надеждой в голосе. Тем досаднее было разрушить эту надежду. — Нет, не значит. Случались солнечные вспышки раз в двадцать сильнее, чем во время события Кэррингтона. Но очень-очень давно, ещё до нашей эры. Муртазавр поднял густые сросшиеся брови. Недоверчиво прогудел: — До нашей эры? Тогда как о них кто-то узнал? — Изучали ледяные керны тех времён. Обнаружили в них радиоактивный след. Вряд ли Муртаза понял мой ответ, его смуглый лоб снова собрался гармошкой, но больше он ни о чём не спрашивал. Спросил отец: — Ты говорила о каких-то пятнах на Солнце? Что это значит? Я шмыгнула носом, вдруг почувствовав, что ужасно устала за этот день, который ещё только начался. Сбивчиво пояснила: — Тёмные пятна на Солнце — это его холодные участи… ну как холодные… они, конечно, горячее всего, что только может быть на Земле, но холоднее остального Солнца. Обычно они маленькие… ну как маленькие… размером с Землю может — это ещё ничего. Но иногда появляются и большие. По-настоящему большие, понимаете? Такие, что на диске Солнца их можно увидеть невооружённым глазом, через тёмное стекло, например. А самое крупное пятно, которое наблюдали… — Юля, — мягко оборвал меня отец, — Давай к делу. Какое отношение эти пятна имеют к нашей проблеме? — Так самое прямое! — буркнула я, недовольная тем, что мне не дали в полной мере блеснуть своими знаниями, — Пятна прогнозируют солнечную активность. Чем больше и многочисленнее пятна, тем мощнее и продолжительнее будут вспышки. — И сейчас у нас пятна большие? — Ага. Особенно одно. Размером с полтора Юпитера, наверно. — Ясно. Что ж, давайте подведём итоги? — Лев Тимофеевич обвёл взглядом нашу приунывшую компанию, — С большой вероятностью нас ожидает некий катаклизм, о масштабах которого пока можно только догадываться, так? — Так, — подтвердила я, потому что Юсик и Муртазавр молчали. — Сколько у нас времени для того, чтобы подготовиться к этому? — Нужно следить за тем, что будут публиковать НАСА. У них есть обсерватория солнечной динамики. Скорее всего они первыми сообщат о вспышках. — А тогда не будет уже поздно? Я мотнула головой. — Нет. Свет вспышек достигает Земли за восемь минут, тогда мы о них и узнаём. А солнечный ветер… это поток ионизированных частиц… он медленнее скорости света. Обычно это триста-четыреста километров в секунду, но когда случаются мощные вспышки скорость солнечного ветра в два раза выше, а, может быть, и больше. — Солнечный ветер… — задумчиво повторил отец и хмыкнул, — Звучит чертовски красиво! — Ага, — вдруг вставил Муртазавр, — Почти как золотой дождь! Он глухо хохотнул, а мы уставились на него, потому что шутки сурового таджика были явлением не менее редким, чем солнечные вспышки, и таким же малоприятным. Потом Юсик незаметно для дядюшки закатил глаза, а отец покачал головой и сказал: — Продолжай, Юля. — Ну в общем, сначала Земли достигает свет от вспышки, а только через полдня или два дня — сам выброс корональной массы. Он и может быть опасен. — Так полдня или два дня? — нахмурился отец, — Почему такой разброс по времени? Я развела руками. — Зависит от мощности вспышки. Чем она мощнее, тем сильнее выброс, тем выше скорость, с которой разлетается в пространство корональная масса Солнца. Например, во время события Кэррингтона она достигла Земли через 18 часов. — Таааак, — произнёс отец с такой угрозой в голосе, словно только что обнаружил прямо у себя под носом некое вопиющее безобразие и думал теперь, что с этим делать, — Значит, после непосредственно самой вспышки, времени у нас, может быть, быть даже меньше, чем восемнадцать часов? — Если вспышки будут сильнее, чем тогда, то да. — Ясно. В таком случае начинать к этому готовиться лучше уже сейчас. Что нужно делать, Юля? Я уже приготовилась загибать пальцы, перечисляя те пункты, которые выписала для себя во время утреннего чтения форума астрономов-любителей, когда до меня дошла значимость только что произошедшего события. Отец спросил у меня, что нужно делать. Отец! У меня! Спросил! И спросил серьёзно. Без сарказма, без иронии, без добродушной снисходительности, а как равный у равного, как у человека, чья компетенция в столь важной теме, не оставляет сомнений. А значит, он наконец признал то, что моя привычка «пялиться на звёзды» и «торчать в своём аквариуме» — никакая не подростковая блажь, а нечто не менее важное, что его любимые политика и бизнес. А может быть, и важнее. И если бы не нависшая над всеми нами угроза, я бы возликовала всеми фибрами души, но сейчас ликовать было неуместно, да и особо некогда, поэтому я всего лишь выдержала короткую паузу, в течение которой успела мимолётно насладиться своим триумфом, и стала отвечать на заданный вопрос: — Во-первых, надо сделать запасы. Так и Костя сказал. Чистая вода, еда, которая не портится без холодильника, батарейки, свечи, медикаменты. Отец сделал нетерпеливое движение рукой. — Это всё есть. — Значит, нужно больше! Потом зарядить всё, что только можно. Закупиться внешними аккумуляторами. — А разве они не сдохнут, как и вся остальная электроника? Я помялась, потому что не знала точного ответа, но решила импровизировать. — Может, сдохнут, а может и нет. Но закупиться стоит. — Хорошо. Дальше. — Что-то, на чём можно будет готовить еду и кипятить воду. Не электрическое. — Закажу походную печь и газовые баллоны. Что-то ещё? — Если полетят подстанции, отопления не будет тоже. А сейчас ещё холодно, особенно по ночам… Отец повернулся к Муртазе. — Помнишь, как охотились на Алтае? Сегодня съездишь, купишь несколько палаток, зимние спальники и газовые обогреватели. Да с запасом возьми! Чтобы и для всех нас, и для твоих парней, и на любой непредвиденный случай. Муртазавр коротко кивнул и озвучил то, что профессионально беспокоило его в первую очередь: — Этот… который детям звонил… сказал, что дом нужно защитить. Если полезет кто… На этот раз отец ответил не сразу. Сквозь стеклянные стены покосился на садовые заросли снаружи. — Чёрт… как же не хочется, чтобы до этого дошло! Оружия у нас достаточно, как считаешь, Муртаза? Таджик возвёл глаза к небу и зашевелил губами — то ли молился, то ли в уме подсчитывал имеющийся в доме арсенал, и через полминуты веско подытожил: — Хватит. Но по забору бы ещё ток пустить. — Какой ток?! — досадливо взвыла я, — Не будет тока! Муртазавр не стал тратить время на смущение и признание своей ошибки, а моментально нашёл альтернативу неудачному предложению. Вот что значит профессионализм. — Тогда нужно больше людей, чтобы закрыть периметр. Могу дёрнуть сюда парней с офиса. Что скажешь, Шурави? Муртаза был единственным человеком, которому дозволялось окликать отца его прозвищем из девяностых. Кошурин. Шура. Шурави. Я знала, что так в Афганистане называли воюющих там советских солдат, но не понимала при чём здесь мой родитель, который никогда не был на войне. Да и не хотела понимать, если честно. — Дёргай всех, кто есть, — кивнул отец, — Лишними не будут. У кого стволы на руках, пусть с собой берут. — Пап, — осторожно позвала я, — А эти люди… разве они не захотят в такой ситуации быть дома, со своими семьями? Защищать их, а не нас? Он посмотрел на меня с умилением. Словно я снова была пятилетней малышкой, задающей смешные вопросы. И терпеливо пояснил: — Среди людей Муртазы маловато семейных. А если кто и захочет уйти, дочь, то никто их держать здесь насильно не станет. — Но вы же скажете им что происходит? Потому что ещё никто ничего не знает! В новостях предупредили только о магнитных бурях. — Я всем плачу достаточно для того, чтобы им самим не захотелось слишком много знать! — отрезал отец. Он свято верил в силу денег, в то, что они способны решить любые проблемы. Я и сама так думала, пока не поняла, что ноги мне не вернуть даже за все деньги этого мира. Юсик поймал мой взгляд и едва заметно покачал головой, предупреждая от дальнейшего развития этой темы. И был прав. Отец всё равно поступит по-своему. — Человек шесть ещё смогу подтянуть, — решил Муртазавр, — Только еды и воды для всех надо. — Докупим столько, сколько потребуется, — кивнул отец, на секунду задумался, и повернулся ко мне, — А сколько потребуется, Юля? Как долго это всё продлится? Я уже открыла рот для ответа, когда поняла, что не знаю его. Более того, никто не знает. Более того, никто не может знать. И как будто этого мало — никто и не узнает, потому что если солнечные вспышки будут достаточно сильными и продолжительными, то вся электроника, с помощью которой можно будет хоть что-то понять и спрогнозировать, выйдет из строя задолго до конца этого светопреставления. Как и любой вид связи, позволяющий оповестить население о том, что самое страшное позади. Наверно, лицо у меня вытянулось и поглупело, потому что отец не стал дожидаться ответа. Он всё понял сам и принял единственное решение, которое только можно было принять в условиях полной неопределённости. — Значит так, народ, слушай мою команду! Объявляю режим ЧС на отдельно взятой территории! В границах нашего дома, если кто не понял. Муртаза, бери кого-нибудь из своих парней и отправляйтесь за походным снаряжением! Когда не станет электричества и отопления, разобьём лагерь в саду. О деньгах не думай, бери всё, что сочтёшь полезным. С запасом бери! Черная с серебряной проседью борода горца энергично двинулась вверх-вниз. Он не задал ни одного вопроса, не промедлил ни секунды, а пружинисто поднялся на ноги и исчез за дверью, видимо, вполне серьёзно восприняв объявление режима чрезвычайной ситуации в границах дома. А отец повернулся ко мне. — Во сколько ты обычно ложишься спать, Юля? Вопрос был несколько неожиданным и я промедлила с ответом, чем родитель воспользовался для того, чтобы обратиться и к Юсику: — А ты когда встаёшь, парень? — Без пятнадцати семь, — в отличие от меня тот среагировал мгновенно, — В восемь мне нужно быть уже в школе. — Школа с завтрашнего дня отменяется. Я хочу, чтобы ты и Юля круглосуточно мониторили новости этой вашей НАСЫ, узнали о солнечных вспышках первыми, и доложили мне. Так во сколько ты ложишься спать, дочь? До утра ведь сидишь? — Н… не всегда, — я почему-то начала заикаться, — Чаще ложусь в два или в три ночи. — Ну а теперь будешь ложиться в семь утра, — буднично сообщил отец, — С семи вечера до семи утра за новостями о вспышках следишь ты. С семи утра до семи вечера это делаешь ты, парень. Вдвоём закроете сутки. И чтобы в оба глаза! Чтобы каждые пять минут информацию проверяли! Ясно или повторить? — Ясно! — с готовностью гаркнул Юсик, чуть ли каблуками не щёлкнул. И щёлкнул бы наверно, будь на нём обувь, но по обсерватории друг обычно ходил в одних носках. Отец же перевёл взгляд на меня, явно ожидая такого же короткого и лаконичного ответа, но я не обнаружила в себе зачатков воинской дисциплины. — Интересно получается, папа. Муртаза по магазинам носится и охрану собирает, мы с Юсиком круглосуточно в интернете висим, а ты что делаешь? Отец, кажется, обрадовался, будто ждал этого вопроса. — А я, дочь, всё это спонсирую. А ещё я сейчас пойду и буду считать сколько всем нам понадобится воды и еды минимум на три месяца. Потом закажу доставку того, что насчитал. Потом приму её и придумаю где можно разместить все эти запасы. — В подвале, где ещё, — буркнула я, поняв, что наезд не удался, — А если там места не хватит, то в гостевых комнатах. — Разберусь как-нибудь. Вы тоже можете приступать к своим обязанностям. Парень, твоё дежурство началось. В семь вечера Юля тебя сменит. Готова спорить, что Юсик снова мысленно щёлкнул каблуками, кивнул, бросил на меня извиняющийся взгляд, и вышел вслед за Муртазавром. А отец, дождавшись, когда за ним закроется дверь, вдруг осел, как сугроб в первый день оттепели. Плечи опустились, уголки губ поплыли вниз, потянув за собой щёки, сразу ставшие по-стариковски дряблыми, голова опустилась. — Папа? — испуганно позвала я, когда наступившая наступившая тишина показалась угрожающей. — А? — он встрепенулся, замигал, словно успел задремать и теперь не понимал где находится, — Всё нормально, Юлька. Я думаю. Думаю… — О чём? — неловко спросила я, — Вроде же всё решили. А давай вместе посчитаем сколько продуктов и воды нам понадобится? Я тоже хочу что-то сделать. — Да, конечно, — отец поднялся, со скрипом потёр щетину на подбородке, — Будь добра, скажи Татьяне чтобы сварила побольше кофе и отнесла в мой кабинет. Сама ступай туда же. Я подойду скоро. — Татьяна! — спохватилась я, — Ей же тоже надо всё рассказать! Она останется с нами, как думаешь? — Не знаю, но приму любое её решение. Ещё один вопрос, дочь. — Да, папа? — Насколько точны все эти прогнозы? Есть ли вероятность, что произошла ошибка, и никаких вспышек не будет? Мне вдруг стало жалко отца, пусть до этой секунды я и не думала, что такое возможно. Лев Тимофеевич Кошурин умел вызывать у меня самые разные чувства и эмоции, причём не обязательно положительные: гнев, обиду, восхищение, гордость, нежность, страх, уважение, разочарование, но никогда — жалость. Никогда — желание утешить и успокоить. А сейчас мне показалось, что ему страшно. Показалось, что он цепляется за соломинку, за крохотную надежду на то, что тревога окажется ложной, что привычный ему мир остался незыблем, что в нём невозможны ситуации, которые нельзя контролировать. Что обещанная гроза пройдёт стороной, и вообще окажется, что никакая гроза на самом деле и не собиралась, просто случайное облако набежало на солнце. Солнце… — Нет, папа, — наконец, сказала я, отчаянно сожалея о том, что не могу ответить иначе, — Вспышки будут. Пятна же… огромные. Но, может быть, всё окажется и не так страшно, как мы ждём. — А может быть, и гораздо страшнее? — услышал отец то, чего я предпочла не говорить, но что логически исходило из всё-таки прозвучавшего. Пришлось подтвердить очевидное. — Может и страшнее. Всё может быть. Отец подошёл ко мне. Бережно провёл большой ладонью по моим собранным в короткий хвост волосам. Волосы у меня теперь всегда были чуть ниже плеч, длиннее я их не отращивала. Они по прежнему вились, но стали темнее, чем в детстве, хоть я и осталась блондинкой. — Ничего, Юлька, прорвёмся. Потом будем вспоминать, как готовились к апокалипсису. Будто в кино, а? Я через силу улыбнулась. Поймала руку отца, сжала узловатые пальцы. — Ты только не заставляй меня всё время в доме прятаться. Я тоже хочу посмотреть на апокалипсис. Он хмыкнул. — В доме прятаться не заставлю, тут же холодно станет без отопления. Будешь прятаться в палатке. Зашью тебя в ней, чтобы любопытный нос наружу не совала. Этот притворно-сердитый ответ почему-то успокоил меня. Вдруг показалось, что всё действительно будет хорошо, всё пройдёт и всё забудется, станет как прежде. Я задрала голову, посмотрела в лицо отцу снизу вверх, и мы улыбнулись друг другу, ещё не зная, что это были наши последние улыбки в том мире, каким он был до сегодняшнего дня.