Девять дней начала света

В последующие часы я поняла, что там где нет света, нет и времени. Мы молчали, мы плакали в объятиях друг друга по Муртазе и по папе, мы даже спали чутким дёрганым сном, а время так и не сдвинулось с места, зависло неподвижной каплей воздуха в янтаре. И ни один звук больше не нарушил притаившуюся за дверью тишину. Великий Червь насытился и уполз куда-то намного ниже уровня тоннелей московского метрополитена, ниже карстовых пустот под столицей, может быть, к тому самому древнему морю девонского периода, что зияющей чёрной бездной притаилось глубоко под нами… — Нужно идти. Я так и не поняла, кто из нас это сказал, слова прозвучали бестелесно, как будто были всего лишь ещё одной проскользнувшей в темноте мыслью. — Куда? — Туда, куда шли. Теперь нам нечего бояться. Я вздрогнула, подумав, что Юсик говорит про Великого Червя, канувшего в подземную глубину, но сразу поняла, что он имел в виду нашу бывшую охрану, наших преследователей, наших восемнадцать вооружённых мужиков, ни одного из которых больше не было в живых. — Пойдём, — вздохнула я, но не пошевелилась. Не пошевелился и Юсик. Мы продолжали неподвижно сидеть в абсолютной темноте и в абсолютном безвременье, словно нам ещё было от кого прятаться. Или от чего? С вялым удивлением я подумала, что даже моя клаустрофобия, кажется, не выдержала этого добровольного заточения, и сбежала, будто её никогда и не было. Сбежала, чтобы больше не вернуться, в этом я почему-то не сомневалась. Мне удалось выбить клин клином, побороть свой застарелый страх ещё большим страхом. Папа гордился бы мной… — Юсик, — тихонько позвала я в темноту, — Можно тебя спросить? — Спрашивай, — ответил он без заминки, словно ждал вопроса. — Что сказал тебе Муртаза? Там, в тоннеле, когда мы уходили? Я по-прежнему не видела в темноте лица друга, но каким-то образом почувствовала его улыбку. — Дядя сказал, что мои родители гордились бы мной. И что он тоже гордится. Я кивнула — так и думала. — Вы знали, что всё это случится? Поэтому Муртаза нёс гранату? — Не знали, но допускали. Твой папа не доверял охранникам и разработал запасной план. — Почему мне не сказали? Юсик поёрзал в темноте, виновато вздохнул: — Ты бы всё равно не смогла помочь. А зачем заранее пугать? Тем более, может и обошлось бы. Следующий вопрос я задала не сразу. Мне очень не хотелось его задавать, но иначе было нельзя. От ответа зависело многое, пусть я ещё и сама не смогла бы сказать, что именно. — А тот, седой, говорил правду? Их бы не пустили с нами в убежище или даже застрелили? Муртаза знал об этом? Теперь паузу взял Юсик. Я догадывалась, что отвечать ему ещё труднее, чем мне спрашивать, поэтому терпеливо ждала до тех пор, пока из темноты не прошелестело тихое: — Да. — А папа? — Да. — Зачем? — горько спросила я, чувствуя даже не разочарование, а обиду. Сильную, до слёз, обиду, как в детстве, — Мы же могли просто уйти вчетвером! Без них! — Вчетвером бы не дошли, нужна была охрана, — прошептал Юсик с предательской хрипотцой в голосе. Ему тоже обидно? Я закрыла лицо ладонями, пусть в окружающей нас полной темноте этот жест и не имел никакого смысла. Получается, они были правы? Георгий, седой, рыжий, круглолицый, и остальные? Получается, в этой ситуации подлецами оказались не они, а мы? Это мы были шакалами, которые притворялись людьми? «Меня нельзя назвать хорошим человеком, я способен на ужасные вещи» — глухо, словно из далёкого далёка прозвучал в моей голове отцовский голос. Память исказила его, придала словам виноватые нотки, которых на самом деле не было. — Надо идти, — повторил Юсик, — Закрой глаза, включу фонарь. Я послушно зажмурилась, но вспыхнувший в темноте нестерпимо яркий свет ослепил даже сквозь веки. И прошло не меньше минуты, прежде чем мне удалось осмотреться, но помещение, так вовремя нас приютившее, оказалось неинтересным. Просто напросто техническая подсобка, полная проводов и железных ящиков, занявших почти всё свободное пространство. Юсик уже поднялся на ноги и прилаживал пистолет в кобуру на поясе, когда я, погибая от неловкости, решилась наконец-то озвучить давно назревшую проблему: — Юсь… Мне надо в туалет. Он обернулся. — Вынести тебя в тоннель? — Ты не понимаешь, — я стыдливо зажмурилась, хоть и понимала, как глупо это выглядит, — Мне трудно самой. Дома же всё было специально оборудовано, а тут… Придётся держать меня на весу, пока я… — Да легко, — пожал плечами Юсик, — Подержу. А поскольку я осталась неподвижной, с досадой добавил: — Юль, ну хорош, а? Нашла чего стесняться! Я глаза закрою. Это меня особо не утешило, но выбора не было. И если бы такие детали упоминались в когда-то любимых мною книгах и играх на тему постапокалипсиса, я бы имела обо всём этом другое, гораздо менее романтизированное представление. Юсик всё ещё прихрамывал, и когда мы, сделав всё необходимое, вернулись в своё, ставшее почти уютным, убежище, я потребовала у него показать мне ушибленную ногу. Он послушался, закатал штанину. Правое колено друга опухло и заплыло переходящей в черноту синевой. И пусть синяк устрашал, но всё-таки это был всего лишь синяк, и я почувствовала себя спокойнее. А Юсик вдруг скинул с плеч мою ременную упряжь, отложил к стене. А на мой вопросительный взгляд ответил: — Я сначала один схожу в тоннель. На разведку. И если там всё нормально, вернусь за тобой. — А если не нормально?! — вскинулась было я, но друг не дал мне продолжить. — Юля, так будет безопаснее! Мы же не знаем что там впереди, а… На этот раз я перебила его: — Ты же говорил, что там заслон перед переходом в Метро-2! Надо просто издалека кричать пароль и тогда в нас не станут стрелять. — Это если там действительно люди, — возразил Юсик, — А если автоматические турели? Один я смогу идти, прижимаясь к стене, смогу упасть на пол и отползти, если начнётся стрельба! А с тобой — нет. — Ну какие ещё турели?! — взвыла я, — Думаешь, папа не знал, куда шёл? — А может быть, он только думал, что знает? — жёстко спросил Юсик и посмотрел на меня в упор очень чёрными глазами, — Может быть, на самом деле туда никого и не собирались пускать? Может быть, с нами хотели поступить так же, как и мы с… Он не договорил, но этого и не требовалось, я всё поняла. И захотела чтобы вокруг снова стало темно, потому что щёки вспыхнули от стыда, а взгляд предательски забегал. Пожалуй, понадобится время, чтобы привыкнуть к тому, что все мы — шакалы среди шакалов, и верить никому нельзя. — Но зачем тогда они нас звали? Ведь сами же позвонили… — Может быть, потому что каждый, собравшийся в убежище, принёс бы с собой что-то очень ценное? Что можно забрать? — Да не брали мы с собой ничего ценного! От бумажных денег больше толку нет, а… Я осеклась, уставившись в одну точку. В голове снова прозвучал голос отца: «Если в мире хоть что-то останется по-прежнему, этого вам хватит надолго!», а сразу следом за ним хриплый выкрик: «При Шуре мы ни черта не нашли, значит, он всё соплякам отдал!» Отдал что? Расстёгнутая куртка вдруг отяжелела справа, там, где со стороны подкладки притаился неприметный внутренний карман. К нему я и потянулась ставшей вдруг непослушной рукой. Юсик понял, опустился рядом со мной на колени, и мы одновременно увидели тугой мешочек из скользкой, но плотной ткани, внутри которого что-то перекатывалось и дробно постукивало. Совсем как в фильмах про средневековье, в которых богатые покупатели швыряли такие мешочки, полные золотых монет, на прилавки торговцам. Но, когда я ослабила стянутую вшитым шнурком горловину, из неё мне на ладонь высыпалось вовсе не золото. Звёзды. Мерцающие, отбрасывающие колючие лучики, довольно тяжёлые и приятно холодящие кожу руки, звёзды. Я охнула, вздрогнула и попыталась сжать пальцы в неосознанной попытке спрятать под ними, защитить небесное сокровище, непостижимым образом оказавшееся здесь, под землёй! Но несколько звёзд скатились с моей задрожавшей ладони на пол, одну на лету поймал Юсик, и тогда наваждение рассеялось. Никаких звёзд не было, были стеклянные бусины, сверкающие многочисленными гранями в свете нашего единственного фонаря. Прозрачные, холодные, каждая размером с крупную горошину. Юсик поднял пойманную бусину к лицу, прищурился, и уважительно сказал: — Ого! Брюлики. — Что? — не сразу поняла я, и он повторил: — Ну, бриллианты! Похоже, твой папа инвестировал в драгоценные камни. Неплохо! Гораздо удобнее, чем в золото. Это ж целое состояние в одном мешочке! Бриллианты, значит. Теперь понятно, почему они показались мне звёздами — очень уж ярко блестели. Стекло не способно так отражать и преломлять свет. Мы с Юсиком в четыре руки принялись подбирать с пола упавшие кристаллы и складывать их обратно в мешочек. Я попыталась прикинуть в уме его вес, но не преуспела, да и без того было очевидно, что Юсик прав — здесь целое состояние. — А говоришь — ничего ценного! — тут же со смешком отозвался он, словно прочитав мои мысли, — Теперь тебе точно лучше пока остаться тут, сторожить сокровище. А я схожу вперёд, посмотрю, что там, и вернусь. Уже понимая, что его не отговорить, я лишь жалко взмолилась: — Только недолго! И если хоть что-то не так — сразу возвращайся! — Я мигом! И Юсик ушёл. Только что был здесь, а в следующую секунду вокруг осталась лишь тишина и темнота. Последнее оказалось для меня неожиданностью — я слишком поздно сообразила что наш единственный фонарь он, конечно же, заберёт с собой. Стало страшно. Подумалось вдруг, что Великий Червь только и ждал этой минуты, ждал, когда я останусь одна в темноте, чтобы прийти, выкопаться из стены или из-под пола, и завершить, наконец, то, что начал пять лет назад. В неосознанном поиске хоть какой-то защиты я снова запустила руку в мешочек, так и лежавший у меня на коленях, начала бережно перебирать пальцами погасшие теперь звёзды, и действительно почувствовала себя спокойнее. Словно вместе с драгоценными камнями отец передал мне толику своей уверенности и силы. Только зачем мне теперь всё это? И сила, и бриллиантовая россыпь в руках? Только затем, чтобы преодолев остаток пути, всё-таки добраться до подземного города? А кому я там нужна? Кто я такая без Льва Тимофеевича Кошурина? Кто я вообще такая? «Ты — моё искупление» — снова раздались в памяти слова отца, на этот раз едва различимые, словно он уже отдалялся от меня, уходил в безвозвратное прошлое, как и положено всем мёртвым. — В чём искупление? — спросила я вслух, быстро и громко, торопясь получить ответ, пока это ещё возможно. Хоть какой-то ответ хоть на один вопрос, потому что не понимала теперь, за что отец отдал свою жизнь. Ради чего умер Муртаза? Зачем готов был умереть и Юсик, стоя с пистолетом в руках перед закрытой дверью, отделяющей нас от преследователей? Только ради того, чтобы я потом отсиживалась в подземном городе, пока миллионы людей, не имеющие такой возможности, погибают там, наверху? — Какое же это искупление, папа? Отец молчал, потому что был мёртв. Его время рядом со мной истекло, он сделал всё, что мог, и ушёл. Но я ещё не готова была его отпустить, ещё не всё сказала, ещё не всё услышала, поэтому зажмурила глаза и как можно отчётливее воскресила в памяти усталые серые глаза в прожилках лопнувших капилляров, жёсткие складки у рта, седые виски, родинку на щеке… — Искупление — это то, чем ты можешь быть полезна другим, дочь, — сказал тщательно восстановленный образ под моими закрытыми веками. А чем я могу быть полезна другим? Чему я научилась за свои почти восемнадцать лет? Чуть-чуть разбираться в том, как устроен мир за пределами земной атмосферы? Гадать по тёмным пятнам на поверхности Солнца? — И это уже очень немало, — одобрительно кивнул отец, — Ведь может быть так, что скоро на всей планете не останется человека, который знал бы о Солнце больше, чем ты. С этим я не согласилась. Наверняка власть имущие разных стран прихватили с собой в подземные убежища самые выдающиеся учёные умы. Кто-то же должен будет сказать им о том, что солнечная активность сошла на нет и можно возвращаться на поверхность. — Из-под земли Солнца не видно, — возразил отец и в его голосе проскользнуло насмешливое сожаление, — Пропустят самое интересное. Да, если сейчас посмотреть в телескоп на Солнце, можно увидеть много интересного! Такого, чего никто не видел раньше и, возможно, никогда не увидит впредь! То, ради чего стоило жить, даже если завтра умрёшь. Вспомнилось вдруг, как я прощалась с обсерваторией. Стояла, глядя на золотую трубу моего солнечного «Коронадо», и уже готова была взять его с собой, но не взяла. Подумала что телескопу, этому звёздному оку, не место под землёй, как вольной птице не место в клетке. — Правильно подумала, — сказал отец, — Ты научилась чувствовать почти как я. Ты уже тогда знала, что телескоп должен остаться на месте. Что-то произошло в темноте, с самой темнотой. Она изменилась. По-прежнему оставалась плотной и непроницаемой, но теперь в ней ощущалось движение. Темнота пульсировала, одну за одной отмеряя секунды, вновь сдвинувшегося с места времени. Словно слова отца положили конец затянувшейся паузе. И в такт этой пульсации за дверями зазвучали приближающиеся шаги — возвращался Юсик.