Операция в Петербурге.

Штаб. 20:30.

Тишину темного помещения, пахнущего пылью, металлом и тоской, разорвали шаги. Мерные, твердые, цокающие по холодному плиточному полу с пугающей, неумолимой неспешностью. Кажется, словно хищник идет на жертву, уже кристально чисто понимая, что она никудашеньки от него не денется… Они звучали у нее за спиной уже добрую минуту, нарастая, как знакомый до ломоты в костях гул, перед обещавшей смести все с пути бурей. Ангела застыла. Каждая мышца в ее накачанном теле превратилась в тугой, болезненный канат. Дыхание, — блядское, предательское дыхание! — стало неровным, глубоким и слишком громким в этой давящей тишине, пытаясь заглушить панику, что дико колотилась под рёбрами. Страшно? Боже мой, какая глупая мысль… конечно же ей не страшно! То, что она чувствовала — было леденящим, животным, всепоглощающим блять ужасом! Челюсти сводило, кончики пальцев немели, а внутри все переворачивалось с ног на голову и обратно. Голова немного кружилась… Но руки, смотри-ка, руки, сжимающие папку с документами, не дрожали. Она вбила себе это в голову: не вздумай. Попытка сохранить гордость. Хоть крупицу. Хоть напускную. Хоть последнюю… блять, пожалуйста! — Что он сделает? Что скажет? Боже, что я ему скажу?! Соберись, тварь! Соберись, слабая, ничтожная тряпка! — твердила она в своей голове, мысленно хлестая себя по щекам.  Документы легли на стол с тихим шуршанием. Ладони, липкие от холодного пота, мгновенно сжались в белые от напряжения кулаки, и были засунуты в глубокие карманы куртки. Спрятаны. Чтобы не видел. Чтобы не увидел, как они предательски затрясутся, если ситуация станет еще невыносимее. О, как же легко было ломать чужие судьбы!.. И как же невыносимо, унизительно страшно — стоять здесь, лицом к лицу с последствиями. С живым, дышащим, все еще ненавидящим последствием. Ковалёва крайне превознесла свою силу и слишком рассчитывала на благосклонность случая. Она думала, что если — не «если», а «когда»! — Нолан умрет, то она будет спокойна и радостна. Но если вдруг он каким-то чудом вернулся бы… она не предвидела этого разворота событий. А зря. Ангела резко, почти судорожно, вобрала в легкие воздух, наполненный запахом его приближения — пыль, металл, напряженная тишина. И обернулась. Он был уже здесь. Близко. Опасно близко. Его высокая, мощная фигура, казалось, поглощала скудный свет ламп, отбрасывая длинную, угрожающую тень прямо на нее. Плечи… все те же широкие, накачанные плечи, что вынесли на себе неподъемную тяжесть плена и пыток. Лицо… Его лицо было каменной маской, но она-то знала... знала каждую микроскопическую мышцу. И сейчас в его серых, холодных глазах плясали чертики. Не огонь, а непробиваемый лед. Раскаленное до бела злорадство. И ненависть. Такая тихая, такая сконцентрированная, что от нее перехватывало дух. Она, как думалось ранее, уже успела привыкнуть с этому взгляду… но ни черта подобного, мать его! Теперь он сулил не унижения, а что-то хуже. Что-то гораздо, гораздо хуже. Он остановился пред ней. Небрежно, с демонстративной, убийственной расслабленностью спрятав руки в карманы. Их взгляды столкнулись — ее гетерохромный, предательски выдавший легкую дрожь зрачков, и его — пронзительно-серый, буравящий, видящий насквозь. Она не смела отвести взгляд. — Хорошо ты тут устроилась, «Коваль», — его голос прозвучал низко, нарочито лениво, но каждый слог был отточен, как нож. — Прямо душа радуется! Аж гордость за тебя берёт… Ангела почувствовала, как по спине пробежала ледяная волна. Голос... соберись, тряпка! — Что ты здесь делаешь, Нолан? — произнесла она. Голос не дрогнул — чудо! Небольшая, хлипкая победа. Внутри всё сжималось в комок, а тон ее звучал почти ровно, почти спокойно. Только бы не дать слабину. Только бы не треснуть. Только бы не показать, как хочется выть и трястись. Уголок его губ дрогнул, намекая на улыбку. Он оглядел ее лицо по схеме треугольника — сначала зеленый глаз, потом голубой, а далее губы — такие старающиеся не дрожать пухлые губы. Андрей медленно, с наслаждением цокнул языком и сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставался лишь метр. Она чувствовала исходящее от него холодное, заряженную яростью ауру. — «Дрей» — она заставила себя перейти на старый, язвительный тон, и он прозвучал отчасти фальшиво. — Ты после всего там… ты головой-то не едешь? Нет, бля, не пойми не правильно! — слова понеслись скороговоркой, пытаясь опередить его молчание. — Я… мне правда жаль, через что тебе пришлось пройти, это не каждому дано выдержать, но может, не стоит лезть к занятому человеку? У меня документы, отчеты… нет времени на тебя. Уйди. Блять, просто развернись и уйди отсюда к чертовой матери! А он молчал. Просто смотрел. Этот взгляд прожигал её насквозь, выворачивал душу наизнанку. Он всё знал. Каждую подлую деталь. Каждую хитросплетённую нить её предательства. Знает про подставу. Знает, как и почему он оказался в аду. Знает, что её повышение выросло на его страданиях и криках боли… Нет-нет, она не оставляла никаких следов, ибо мозгов ей на это с лихвой хватало! Нолан просто знал это. Знал, что никто другой не осмелился бы, знал, что у нее одной был мотив и возможность. И в этот миг она отчаянно, до боли в голове, не знала, чего хочет больше: рвануться вперёд, ударить его, закричать, выпаливать проклятия, вытащить пистолет из внутреннего кармана куртки и довести до логического конца тот страшный план — увидеть, как гаснет свет в этих серых глазах… или рухнуть на колени, вцепиться в его ноги, в его куртку, захлёбываясь рыданиями, выкрикивая признания, моля о прощении, которого никогда не будет и не должно быть… моля о том, чтобы Андрей, когда вновь вернется на пост помощника Макарова, просто списал ее, а не оставлял трястись каждый день в преддвериях смерти. — Тёплый приём, — его кривая улыбка, так и не родившись, умерла. Голос стал сухим и острым, словно лезвие. — Очень душевно. Продолжай. Мне интересно, сколько ещё лжи ты сможешь выдать за минуту.