Мухи

- Ничего страшного, Генри. Я тебя извиняю. - Иди ты знаешь куда. Спасибо ещё скажи, что не бросил тебя там подыхать. Патрик сидит как царь на троне, явно наслаждаясь положением Бауэрса, устроившегося в коленях, почти между ног и и с несказанной заботливостью, расклеивая пластыри на свежих, подсохших ранках. Собственное тощее и вытянутое тело напоминает Хокстеттеру какое-то очень диковинное полотно с рисунками. На бедре светится большущий ошмёток звёздного неба, руки покрыты вмятинами от ногтей и глубокими царапинами, чем то схожими с трещинами. Он любит такое тело, пусть оно зудит и ноет, это совсем не важно. Важны сейчас только эти руки в темноте, руки со сбитыми костяшками и обкусаными ногтями. Руки Генри Бауэрса, заботливо расклеивающие уродливые пластыри и вымазывая его какой то бурдой из флакона. Дома тишина и прохладный уют. Окно открыто настеж, и в вечернем полумраке почти ощущаются шаги уходящего, знойного дня. В Дерри тихо, а на улицу никого не пустили. Бутч смотрит телевизор внизу, совсем остекленевшим взглядом, а может и вовсе храпит как пьяная скотина, раскинув ноги на диване и уронив пульт в стакан с пивом, облепленный симпатичными мухами. Наверное, за ними Патрик и ходит к Генри домой как к себе, а может быть и ради этого. Мухи симпатичные. Они кружат у потолка и иногда путаются в волосах. А ещё Патрику нравиться когда Генри с несказанным раздражением отмахивается от этих прекрасных созданий, и раздражённо бросает, не на минуту не отвлекаясь от скурпулёзного расклеивания пластырей по измученному телу. - Ты их приманиваешь, что-ли? Патрик чувствует кусок бинта прямо около рёбер. Он усмехается и его дрожащий кадык задорно дёргается вниз. - Ничего смешного, уёбок. Тебя что, в грязь втаптывали? Патрик улыбается и ему смешно. Больно и смешно одновременно. Но, поймав серьёзный взгляд собеседника он быстро добавляет, прежде чем расслаблено поднять глаза к потолку. - Я просто сыграл одну шутку с одним из наших... Кого "наших" он не добавляет потому что уверен, что Бауэрс поймёт и без слов. Эти шутки никогда так просто не заканчивались, на этот раз Патрик кажется немного переборщил с оригинальностью. - Я слышал ты швырнул на дорогу кошку Батта. Это он тебя так отхуярил? Патрик усмехнулся. О, он не только швырнул. Всё что было после - оставалось за стенами из мусора, на свалке. И он блядски гордился этим.. - Наверное лучше было бы кинуть этого придурка вслед за ней. Генри ждал объяснений поэтому Патрик вздохнул, а лёгкие и растянутые мышцы свело болезненной судорогой. Он чувствовал как без вмешательства горячих ладоней друга, холодный живот облюбовали пара-тройка насекомых. Ему щекотно, но он держится. - Я не знаю, кто именно бил, но этого ссыкла-Батта там точно не было Генри, спи спокойно. Тот нахмурился и продолжил своё дело, будто ненароком останавливая пальцы на теле, прощупывая и оглаживая рёбра. Чисто для вида, Патрик заманчиво опустил взгляд вниз - Что ты де-е-елаешь? Протянул он с лёгкой усмешкой, удобно укладывая холодные руки на чужих запястьях. За окном послышался далёкий крик играющих после отбоя мамкиных-хулиганов, "Неудачников" Бауэрс, откровенно отыгрывая на лице отвращение, театрально отбросил ладони от себя. - Прощупываю, ничего ли ты себе не сломал, идиот. А может и хорошо, если бы сломал? Ходил бы, согнутый вдвое, вызывал жалость людей на улицах. Его бы приютили и щедро подкармливали как дворовую псинку, пока бы не перегрыз доброму хозяину глотку во сне. А может, исдох бы на второй день от заражения крови, всё бывает. - Подай сигарету. - Ещё чего. Патрик хмыкает и сам тянется за пачкой не сколько не жалея, что ему отказали. Было бы странно, если так породнившийся упрямый-баран-Генри вдруг, подобно послушной ученице подал бы курево в зубах и похлопал глазками. Хотя ему, Патрику, это бы наверное, пиздецки понравилось. Ему вообще нравился Генри Бауэрс, что уж тут говорить. Ему нравилось наблюдать за ним в порыве злости, но больше, заставать его в моменте жалкой и отвратной слабости. Генри был орехом в зубодробительной скорлупе, но гнилым и мякгим под ней. И вот эту гнилую, мягкую и слезливую сущность хотелось накрыть руками и исследовать, подобно копанию в мозгах, напоминающих кровавый лабиринт, каждый раз предвкушая, что же будет за следующим поворотом извилин? Это возбуждало. Патрик сплёвывает кровь на грязный паркет, задевая ошмётком труп трагически павшей мухи, а затем узловатыми пальцами (единственным что осталось не тронутым ударами)вынимает тонкую сигарету, удобно укладывая между губ. - Генри. Тихо зовёт он в темноте, сталкиваясь взглядом с усердно возящимся с его изорваной, грудной клеткой, Бауэрсом. Прикосновение ощущается ещё выше. - Хули надо? Мычит Генри, сквозь зажатый в зубах пинцет. - Дай зажигалку. Она там, в кармане. Джинсы, в кармане которых покоилось его спасение на этот день, лежали прямо около ног Бауэрса, смятые и отброшеные в сторону. Патрику показалось, что Генри вот-вот, и готов был добавить ещё парочку синяков, но вместо этого спокойно кивнул - Щас. И полез рыться в карманах по очереди вытаскивая канцелярский нож, окровавленные иголки, траву и наконец - зажигалку. Когда быстро нагретая сегодняшним днём и так же быстро остывающая в полумраке комнаты, она упала ему в ладонь, Хокстеттер благодарно улыбнулся,прикрыв рот. Пары зубов не хватало. - Спасибо, Генри, что бы я делал без тебя. - Завали ебало. Патрик хихикает, а Генри продолжает что-то напряжённо вытягивать из кармана. Неожиданно, в руках Бауэрса появляется приличная пачка не открытых таблеток и тот вопрошающе смотрит на раненого. - Что это? Патрик ухмыляется шире и наивно пожимает плечами. - Не знаю-не знаю. Кажется в аптеке взял. Генри почти дрожит, и это видно в первых появляющихся отблесках луны. Патрик умиляется такой реакции, ведь по сути именно этого он и добивался. Бауэрс сжимает таблетки в руке и кидает на Патрика странный взгляд,который расшифровать сможет только Хокстеттер и никто больше. - Это наркота? Муха села на окно и поползла вниз, оставляя после себя шлейф из грязи на стекле. Патрик кивает, и глаза его блестят в темноте - Типа того. Выше. Уже у расцарапаных и опухших ключиц. Патрик никогда не чувствовал себя так ахуенно, как сейчас, смотря в эти тёмные глаза, прикрытые ресницами, почти у своего подбородка. Таблетки притупили боль, и добавили немного освещения в эту тёмную, затхлую квартиру, размывая этих мозолящих глаз, мух в углах комнаты. Стало даже весело, а присутствие Бауэрса в этой мёртвой тишине, как будто увеличивало громкость. Но Патрик любит громкие звуки, любит крики и страдания. Свои или чужие - разницы не было, но если каждый раз после избиения его будет обхаживать такой Бауэрс - заботливый, беззащитный Бауэрс, он сам будет кидаться на чужие кулаки умоляя "Бейте посильней!!!" До крови. До сломанных костей и багровых пятен в глазах. Что бы по Хокстеттеру было видно кто приложил руку к его преображению. А Генри был невесомым, он был нежным и заботливым, как бы дико это не звучало. А ещё, при желании, Патрик мог бы убить его сейчас, или выкинуть какую нибудь гадость. Уколоть иголкой, потушить восьмую по счёту сигарету что лениво млела в руке... Как было со всеми до этого. Со всеми, кто давал ему свою уязвимость, как бланк на рассмотрение. Но Хокстеттер не делал этого. Потому что человек, сидящий сейчас между его тощих колен, начинавших подрагивать от боли, когда вата со спиртом становилась красной на его разбитых ключицах, не был ему другом или знакомым. Он был кем-то больше, нежели хуёвым товарищем по пакостям... Он был чем то родным и неизменным, чем то необходимым... Как назвать это, Патрик ещё не придумал, но чувствовал, что Бауэрс может в этом помочь. - Сейчас не... Дёргайся. Больно будет, дофига. Пробормотал Генри, будто не зная что Патрику на эти ощущения до лампочки. И вата прижалась к основанию длинной, гибкой шеи, будто неудачно-целующаяся любовница. Рваную ранку вмиг начало щипать, а Хокстеттер наслаждался этим, потушив сигарету о край тумбочки, которую отец Генри всё собирался выкинуть, но "руки не доходили". Как и до всего в этом грязном, прокуренном доме. - Подуешь, что бы не щипало? Ухмыльнулся в темноту Патрик, широко раскрыв глаза и закинувшись ещё одной таблеткой. Генри поднял накуренный взгляд, его рот влажно блестел в темноте и Патрик не мог налюбоваться им. Казалось, весь мир сфокусировался лишь на этих поразительно пухлых губах, на этом поразительно очаровательном, но таком уродливом лице. Пусть вмиг его исказила гримаса отвращения, Хокстеттер без запинки бы распознал фальш, как маленький ребёнок тычет пальцем в небо. - А не много хочешь, а, Патрик? Тихий, пьяный смех и волосы, противно лезущие в глаза и рот. Спутаные, с кусками крови и содранной кожи. Наверное, лучший из образов. Похоже, Генри тоже так считает, иначе зачем так уж резво отводит взгляд и краснеет, как малолетняя идиотка? - Пидрила. И всё таки дует на шею, а Патрик смеётся визгливо и тихо, не боясь быть застигнутым в расплох. Нога ударяется о что-то, валяющееся на полу, но они оба слишком заняты что бы включить свет. Или боятся разрушить момент, будто сорвать сеанс в кино, на моменте страстного поцелуя. А, кстати. Было дело. - Хочешь расскажу самый короткий стих? Генри уже почти добрался до его лица, а прикосновения становились всё мягче. Ранки пекло под бинтами, от нехватки анестезии. Спирт закончился ещё на бёдрах и кажется, Бауэрс был в шаге от того, что бы не начать обрабатывать уродливые порезы хозяйственым мылом. "Порезы" Патрик, свою очередь,сделал уже сам, и он блядски гордился каждым из этих маленьких, аккуратных ублюдков, светящихся на бледных запястьях и плечах как кривые стигматы. Диван сзади скрипнул и стайки мух с характерным жужжанием поднялись в воздух. - М? - Муха-села-на-варенье-вот-и-всё-стихотворенье. Хокстеттер закончил представление, смачно прихлопнул жирную муху, сидящую на полу уже совсем рядом со стопкой окрававленых бинтов. - Иди в жопу. Чувственно высказался Генри, по достоинству оценив такой пассаж. Патрик снова чиркнет зажигалкой, смахивая с руки остатки нарушительницы покоя и тут же испепеляя остатки. Генри задумчиво останавливается около чужого уха, трогая всё более осторожно, будто с каждой частью тела он приближался к чему-то сокровенному, и очень хрупкому... - Я почти закончил. Тебе скоро придётся уйти, старик проснётся и нам конец. Генри встал с колен и размял ноги, стоя в проёме и скептически оглядывая чужое состояние. - Доберёшься? На улице запели свои траурные песни навязчивые сверчки. В комнате становилось холоднее с каждой секундой, а тело Хокстеттера начинало неметь, будто напоминая, о самом главном. Даже, скорее, не напоминая а явно говоря о том, что всё ещё далеко не закончено. Впереди их ожидает самое интересное и Патрику чудится, что если он и уйдёт отсюда, то явно не по причине чьего-то пробуждения. Это было бы слишком скучно. - Как же так, Генри? Ты забыл о самом главном. Засуетившийся Генри еле-еле держался на ногах ибо в отличии от Хокстеттера приговорил большую часть ныне опустевшей пачки из под таблеток. Смелое решение, но тут каждый решает сам за себя, а дело Патрика было лишь предложить "минуту удовольствия". Услуга за услугу, хоть и звучит как реплика старой проститутки. Перездоз не словит - хорошо. Бауэрс же, продолжает стоять с приподнятой в ожидании бровью. Патрик отвёл глаза и создал гнетущую паузу. - Ты забыл о моём лице. Он покрутил пальцем у опухшей щеки, улыбаясь как сытый хищник перед очередной трапезой. То, что происходило на лице Патрик не разглядывал особо, но по ощущениям пару синячков точно. И челюсть побаливала. Наверное, не будь таблеток, болела бы невыносимо. Генри стоял в этой тёмной как уголь комнате, застыв в пространстве и времени. По лицу расползались выражение побеждённой антилопы, которая сама себя загнала в капкан, даже не желая этого. А ещё что то похожее на страх, почти детский, оттого очень притягивающий, даже пленительный. Именно такой эффект и планировался изначально. - Сука. Выплюнул Генри, голосом поверженного но не добитого. Он наклонился над чужим лицом, выступающим желтушно-белым пятном в темное. Было очевидно, что его ломает, будто заядлолго курильщика урвавшего пачку желанных папирос, но не в состоянии позволить себе их. Патрик растягивает губы в кривой ухмылке, преодолевая невыносимые судороги лицевых мышц, сопротивляющихся такому напряжению. Впалые щёки, кровоподтёк под глазом, изорванные губы и ссадина на лбу. Всё это требовало внимания. Особого внимания. - Нет... Выдохнул Бауэрс пьяным, смрадным шёпотом. Страдальчески, он отводил глаза сопротивляясь очевидному, грядущему. - Просто сделай мне немно-о-ожечко легче, Генри. Я разве многого прошу? Расстояние сокращается, а губы сминаются мгновенно. В животе, напоминающем один большой, чёрный синяк распускаются нежные лилии. Влажные губы встречаются с сухой рванью Хокстеттера. По голым плечам бегут мурашки, а все наложенные пластыри почти сползают с мгновенно напрягшегося тела. Остаётся только прикрыть глаза и раствориться, плывя по течению из крови, гноя и канав, несущих бумажные кораблики. Наполненные дохлыми кошками, брошенными под колёса автомобилей и может быть слёз. Это всё, из чего состоит их сраный город за пределами этого застывшего в тишие дома, этой улицы.... Патрик чувствует, как чужие губы нетерпеливо впиваются глубже, а шершавый язык бесцеремонно врывается внутрь, оглаживая каждый сантиметр порванного рта. После эти "поцелуи" появляются везде, всё лицо горит от них. Каждая рана, каждая вмятина не остаётся без внимания. Чужие руки грубо хватают тело, отчаянно воздерживаясь от полной капитуляции всей проделанной ранее работы. Коротко постриженные ногти Бауэрса блуждают по позвоночнику, добираются до сосков, сжимая, пошло лапая, проверяя на прочность. Теперь всё идёт в обратном порядке, опускаясь с ключиц, на рёбра, с рёбер на живот всё ближе и ближе к наивысшей точке наслаждения. Ладони оттягивают ткань белья - всё что осталось на Хокстеттере, минуя барьеры из бинтов с не свойственной прилежностью. Генри такой только с ним, и Патрик, падла, это прекрасно понимает. Не трезвый, будто напуганный и распалённый Бауэрс будто не успевает захватить всё и сразу, а тело просит большего. Хокстеттер чувствует это. Он картино стонет в поцелуй и выпрямляет длинные, затёкшие ноги. Нажав на плечи, усаживает Генри рядом с собой и притягивает ближе. Ещё ближе. Ещё и ещё. Они будто хотят проникнуть друг в друга, будто хотят слиться в единое целое. Бауэрс, на первый взгляд, собирается таким образом излечить чужие раны, отдав часть своей целостности сидящему напротив, подбитому и тощему Патрику Хокстеттеру, который до пизды любил мучить котов и псин, и на этот раз немножко промахнулся в расчётах. На самом деле, это вовсе не в стиле эгоистичной сволочи Бауэрса. Он просто хотел забрать Патрика полностью, не оставляя и того жалкого, изорванного куска, целовать и целовать до изнеможения, до ранок и герпеса на губах, до скрипа в лёгких, пока не получит всё то, что всегда хотел но никогда на мог себе позволить. Но всё ещё держит себя. Отчаянно и уже совсем бессмысленно. - Раздевайся. Шепчет Патрик, отстраняясь на секунду. Генри достаточно этого, что бы почти расплакаться от недостатка чужого тепла. Он повторяет, сбивчитым и хриплым шёпотом, будто разучился выражать что-то, помимо этого идиотского протеста. - Нет... Патрик фыркает, закатывая покрасневшие от слёз, курева и фингалов глаза. - Нет - самое дурацкое слово. И он сам стянет с Генри до тошноты смешную, тонкую маечку. Стянет как много-много раз до этого. А дальше у них будет замечательная ночь. О, да, самая лучшая ночь. Они ждали слишком долго, а Генри слишком усердно убегал. Что они чувствуют сейчас - одному богу известно. Богу, которого для них не существует. Генри люто ненавидит Хокстеттера, но любит до лихорадки, до безумия, а Патрик всегда готов идти навстречу, даже если придётся быть отпизженым шпаной Баттом, защищая честь какой-то убитой твари. У того, что происходит между двумя остервенело сношающимися друзьями нет и никогда не будет ни названия, ни объяснения. Но сейчас с точностью можно утверждать что между ними смятая простынь, кровавые пластыри и дохлые мухи. Много-много мух.