Алый рассвет

      В небольшом уютном баре царила редкая для Конохи атмосфера беззаботности. Тёплый свет ламп заливал стол, за которым расположились восемь человек, два клана, две судьбы, сплетённые войной и миром. На столе дымились кружки с саке, тарелки с закусками, а воздух звенел от смеха, шуток и подначиваний.       Хаширама, раскрасневшийся от выпитого, хлопал ладонью по столу: — Ну что, брат, признайся, ты ведь нарочно подставился под тот удар, чтобы мы все тут за тебя переживали!       Мадара, сидящий во главе стола, лишь усмехнулся. Его лицо уже не было измождённым, кожа приобрела здоровый оттенок, глаза блестели, а в уголках губ играла едва заметная усмешка. — Если бы я хотел привлечь внимание, выбрал бы способ покрасивее, — бросил он, покосившись на Мизуми. Тобирама фыркнул: — Красивее? Ты и так вечно в центре внимания. Даже когда молчишь.       Изуна, сидящий рядом, хлопнул брата по плечу: — Вот-вот! А теперь ещё и с личной поклонницей.       Все дружно рассмеялись. Мизуми, сидевшая рядом с Мадарой, покраснела до корней волос. Она пыталась спрятаться за кружкой, но её улыбка всё равно пробивалась сквозь смущение.       Мадара то и дело касался её, то легко провёл пальцами по тыльной стороне ладони, то наклонился и шепнул что‑то на ухо, отчего она снова вспыхнула. Один раз он вдруг потянулся и поцеловал её в щёку, коротко, но так, что у неё перехватило дыхание. — Ты вся горишь, — тихо сказал он, отстраняясь. — Не перебрала? — Нет! — поспешно ответила она, но тут же запнулась. — То есть… может, чуть‑чуть.       Он усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что‑то тёплое, почти нежное. Акари, сидящая напротив, подмигнула ей: — Вижу, кто‑то наконец перестал притворяться каменным.       Мизуми закрыла лицо руками, но смех её всё же прорвался наружу. Разговор перетекал от одного к другому: вспоминали старые битвы, нелепые случаи из юности, спорили, кто из них больше наломал дров в прошлом. — А помнишь, как ты пыталась научить меня готовить? — хохотал Хаширама, обращаясь к Мито. — Мы тогда чуть дом не сожгли!       Мито, улыбаясь, покачала головой: — Потому что ты не слушал ни одного моего слова. — Зато у нас теперь есть история для внуков!       Харука, обычно сдержанная, тоже расслабилась. Она тихо переговаривалась с Тобирамой, иногда бросая на него взгляд, полный нежности. Изуна вдруг поднял кружку: — За то, что мы все здесь. Живые. Целые. И… почти трезвые. — Все засмеялись и подняли бокалы.       Когда вечер начал клониться к ночи, Мадара вдруг замолчал, глядя на Мизуми. Она почувствовала его взгляд, подняла глаза. — Что? — шёпотом спросила она. Он не ответил сразу. Просто провёл пальцем по краю её кружки, словно собираясь с мыслями. — Ничего, — наконец сказал он. — Просто… спасибо.       Она не успела спросить, за что. Он уже снова улыбался, подхватывая общий разговор. Но она знала. Спасибо за то, что ждала. За то, что верила. За то, что не дала мне уйти.       И когда бар начал пустеть, когда все стали расходиться, держась за руки или подбадривая друг друга шутками, Мизуми шла рядом с Мадарой и чувствовала: Это не просто конец выздоровления. Это начало чего‑то нового.       После оживленной атмосферы бара, Мадара и Мизуми вернулись в его дом. Едва переступив порог, они уже не могли сдерживать охватившее их желание. С голодными поцелуями, руки скользили по телам, жадно срывая преграды в виде одежды. Комната наполнилась учащенным дыханием и тихими стонами.       Для Мизуми это был первый опыт, волнительный и немного пугающий. Она была девственницей, и прикосновения Мадары одновременно восхищали и вызывали неясную тревогу. Но Мадара, опытный и чуткий, почувствовал ее колебания. Он замедлил темп, осыпая ее нежными поцелуями и ласковыми прикосновениями, стараясь рассеять ее страхи.       Он говорил ей шепотом слова утешения, заверяя в своей нежности и заботе. Он хотел, чтобы этот момент стал для нее особенным, запоминающимся только приятными ощущениями. Мизуми отвечала ему робкими прикосновениями, постепенно расслабляясь и отдаваясь охватившей их страсти.       Когда Мадара вошел в нее, Мизуми вздрогнула от неожиданной боли, но вскоре она уступила место нарастающему удовольствию. Мадара двигался плавно и нежно, внимательно следя за ее реакцией. Он целовал ее, шептал на ухо ласковые слова, пока боль не утихла, оставив лишь волнующий трепет. Их движения становились все более ритмичными и страстными, пока они не достигли вершины наслаждения, слившись в едином порыве.       С каждым толчком Мадара двигался все быстрее, а Мизуми стонала во все горло, царапая спину Мадары. Ее ногти оставляли красные полосы на его коже, но он не обращал на это внимания, полностью поглощенный моментом. Жар нарастал, и каждое движение становилось все отчаяннее, все более требовательным.       Мизуми извивалась под ним, ее тело горело, каждая клетка требовала большего. Она чувствовала, как жаркая волна накрывает ее с головой, и судорожно вцепилась в плечи Мадары. Воздух наполнился ее сбивчивыми стонами, переходящими в крик.       После Мизуми кончила, ее тело била дрожь, а Мадара продолжал двигаться, не сбавляя темпа. Он чувствовал приближение своего собственного пика и вонзился в нее глубже, чем когда-либо прежде. Мускулы его напряглись, пот струился по лицу. Мощный толчок, и он изверг семя ей на живот. Теплая жидкость растеклась по ее коже, контрастируя с ее охладившимся телом. Они оба тяжело дышали, лежа в объятиях друг друга, утомленные и удовлетворенные. Мир вокруг них перестал существовать, остались только они и отголоски пережитого экстаза.       Утро пробивалось сквозь плотные шторы тонкими золотыми лучами, рисуя на полу причудливые узоры. В комнате царила сонная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием двух людей, сплетённых в объятиях.       Мизуми проснулась первой. Сначала она не осознавала, где находится, лишь чувствовала тепло чужого тела, твёрдую руку на своей талии и щекочущее прикосновение волос к щеке. Она потянулась, едва приоткрыв глаза, и тут же резко замерла.       Её кожа соприкасалась с кожей Мадары, нигде не было ткани, ни единого лоскутка одежды. Она мгновенно покраснела, словно её окатили кипятком. Сердце заколотилось так бешено, что, казалось, готово выпрыгнуть из груди.       Медленно, боясь пошевелиться, она повернула голову. Мадара спал, его лицо было расслабленным, непривычно мягким, ни следа привычной суровости. Ресницы чуть подрагивали, дыхание ровное, спокойное. Мы… голые? — мысль пронзила её, заставляя кровь прилить к щекам ещё сильнее.       Она попыталась осторожно высвободиться, но рука Мадары невольно сжала её талию крепче. Мизуми замерла, затаив дыхание. Через секунду он пошевелился, и она, не выдержав, резко рванулась в сторону. Бах! Она свалилась с кровати, с глухим стуком приземлившись на пол. — Ай!.. — вырвалось у неё.       Мадара мгновенно распахнул глаза. Сон как рукой сняло. Он приподнялся на локте, глядя вниз, где у кровати сидела Мизуми, красная как мак, с растрёпанными волосами, прикрывающая грудь руками. — Ты чего? — спросил он, голос ещё сонный, но в нём сквозило недоумение.       Мизуми не могла вымолвить ни слова. Она лишь мотнула головой, пытаясь собраться с мыслями. Её взгляд метнулся к скомканному одеялу на кровати, к разбросанным вещам на полу… и снова к Мадаре.       Он проследил за её взглядом, затем медленно осмотрел себя. На его лице промелькнуло что‑то вроде усмешки, едва заметной, почти призрачной. — А, — произнёс он, и в этом коротком звуке было больше понимания, чем во многих речах. Мизуми вскочила на ноги так резко, что едва не споткнулась. — Я… я… — она запнулась, лихорадочно оглядываясь в поисках хоть какой‑то одежды. — Я пойду… купаться!       Не дожидаясь ответа, она схватила с пола своё кимоно, к счастью, оно лежало ближе всего, прижала его к груди и метнулась к двери. — Мизуми, — окликнул он, но она уже выскочила за порог, громко хлопнув дверью.       Мадара остался лежать, глядя в потолок. На его губах всё ещё играла та едва уловимая усмешка. Он медленно провёл рукой по лицу, будто стирая остатки сна, а затем тихо рассмеялся, коротко, почти неслышно. Ну и утро.       Он перевернулся на бок, подпёр голову рукой и посмотрел на смятую постель. В воздухе ещё витал аромат её волос, лёгкий, цветочный, словно воспоминание о весне. Она такая… искренняя.       Он знал, что она вернётся. Не могла не вернуться. И знал, что этот момент неловкий, смешной, но такой живой навсегда останется в его памяти.       Мизуми прижалась спиной к стене в коридоре, тяжело дыша. Её сердце колотилось, а щёки пылали так, что казалось, они светятся в полумраке. Она прижала кимоно к груди, пытаясь унять дрожь в руках. Как это вообще произошло?!       Она пыталась вспомнить, как они оказались в таком положении, но в голове были лишь обрывки: тёплый смех, шёпот, прикосновение губ… а потом, темнота и уют. О боги, он ведь наверняка смеётся надо мной сейчас!       Но даже сквозь стыд и смущение в её груди разливалось странное, тёплое чувство, чувство, которое она не могла назвать, но которое заставляло её улыбаться. Через минуту она глубоко вздохнула, расправила плечи и тихо сказала себе: — Ладно. Пора вернуться.       Мизуми медленно приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Мадара по‑прежнему лежал на кровати, опираясь на локоть, и смотрел на неё с едва уловимой полуулыбкой. В утреннем свете его черты казались мягче, а в глазах читалось не раздражение, а скорее… любопытство. — Ну что, сбежала? — спросил он негромко, без тени насмешки, но с явной иронией.       Мизуми густо покраснела, прижимая к груди скомканное кимоно. Она хотела что‑то ответить, оправдаться, пошутить, просто выдохнуть, но слова застряли в горле. Вместо этого она сделала робкий шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказалась у края кровати.       Мадара приподнялся, сел, опустив ноги на пол. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в них чувствовалась скрытая сила. Он не пытался прикрыть наготу, напротив, держался так, словно это было самое естественное состояние. — Боишься меня? — спросил он вдруг, глядя ей прямо в глаза. Она вздрогнула, но не отвела взгляда. — Нет… — прошептала она. — Просто… это всё так неожиданно.       Он кивнул, будто ожидал такого ответа. Протянул руку, осторожно коснулся её запястья, и от этого прикосновения по её телу пробежала дрожь. — Мы оба взрослые люди, Мизуми, — сказал он тихо. — И оба знаем, как сюда попали.       Её сердце заколотилось ещё сильнее. Она понимала: он прав. Они не дети, чтобы притворяться, будто ничего не было. Но стыд, неловкость, смущение, всё это смешалось в один клубок, не давая дышать ровно.       Она глубоко вздохнула, заставила себя разжать пальцы, выпуская край кимоно. Ткань скользнула вниз, но она не стала её ловить, просто стояла, глядя на него, пытаясь найти в его лице хоть намёк на насмешку. Но он не смеялся. Только смотрел, серьёзно, внимательно, будто изучал её реакцию. — Я правда хотела пойти умыться, — сказала она наконец, чуть улыбнувшись. — А ты… ты можешь присоединиться, если хочешь.       Это прозвучало смелее, чем она рассчитывала, и она тут же прикусила губу, ожидая его ответа. Мадара медленно поднял бровь, затем тихо рассмеялся. Это был не громкий хохот, а скорее тёплый, низкий звук, который тронул что‑то внутри неё. — Ты меня удивляешь, — признался он. — Я думал, ты сейчас убежишь и будешь прятаться неделю. — А я думала, ты будешь делать вид, что ничего не произошло, — парировала она, и сама удивилась своей смелости. Он усмехнулся, затем встал. Теперь он был совсем близко, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ничего не произошло? — переспросил он, наклоняясь к ней. — Разве? — Его губы коснулись её лба, легко, почти невесомо, но этого хватило, чтобы её колени подкосились. — Иди умывайся, — прошептал он, отстраняясь. — А я пока найду нам одежду.       В ванной комнате Мизуми наконец смогла перевести дух. Она включила воду, плеснула в лицо холодной влаги, пытаясь остудить пылающие щёки. В зеркале отражалась девушка с растрёпанными красными волосами, с глазами, блестящими от смущения и… чего‑то ещё. Он не отвернулся. Не посмеялся. Он… он принял это.       Она вытерла лицо полотенцем, глубоко вдохнула и вышла обратно в комнату. Мадара уже нашёл их одежду, разбросанную по полу, словно следы бурной ночи. Он протянул ей кимоно, а сам начал одеваться, не торопясь, но и не затягивая. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, завязывая пояс. — Лучше, чем вчера, — ответил он, натягивая рубашку. — Хотя голова немного кружится. — Это от потери крови, — она нахмурилась. — Тебе ещё рано так резко вставать.       Он обернулся, посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что‑то тёплое. — Если бы я ждал, пока полностью поправлюсь, я бы никогда ничего не делал, — сказал он. — Но сейчас… сейчас мне хочется жить.       Эти слова повисли между ними, наполняя пространство новым смыслом. Мизуми подошла ближе, осторожно коснулась его руки. — Тогда давай жить, — прошептала она. Он накрыл её ладонь своей, сжал на мгновение, затем отпустил. — Пойдём завтракать? — спросил он, поднимая бровь. — Или ты снова сбежишь?       Она рассмеялась звонко, искренне, и этот звук наполнил комнату светом. — Не сбегу, — пообещала она. — Теперь точно не сбегу.