Волчья любовь

Утро было тихим и серым. Кай проснулся быстро, в голове были разные мысли, однако он заметил, что сам лежит на боку, крепко прижавшись к груди хозяина. Он попытался привстать, но Сигурд, чей сон всегда был крепким, лишь слегка отпустил его и снова прижал к себе ближе, чем до этого. Прошло время, первым сделал движение Сигурд. Между ними наступила тишина, нарушаемая лишь их дыханием, и далеким криком петуха со двора. Рука Сигурда двинулась выше талии, скользя под тонкой тканью ночной рубахи. Его ладонь горячая и чуть шершавая касалась плоского живота Кая, чувствуя как, вздрагивают мышцы мальчишки под его ладонью. Кай замер, затаил дыхание. Он не знал что ему делать. Он ещё даже не отошёл после вчерашнего. Сигурд наклонился ближе, его губы коснулись чувствительной кожи на шее Кая, чуть ниже уха. — Всё хорошо. Забудь обо всём. Тебя больше никто не тронет, кроме меня, — прошептал Сигурд низким ото сна голосом. Его рука скользнула еще выше, к груди, щекоча нервные окончания вокруг соска, который моментально набух под его пальцами. Кай издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и непроизвольно выгнул спину, прижимаясь еще сильнее к телу за спиной. Это была инстинктивная отзывчивость его тела, которое уже научилось реагировать на этого конкретного мужчину, смешивая страх, стыд и неконтролируемое физиологическое возбуждение. Он приподнял рубашку Кая, обнажив его плечо и часть спины, начиная покрывать кожу теми же медленными, влажными прикосновениями от губ — к плечу, к лопатке, к позвонкам на шее. Каждое прикосновение заставляло Кая вздрагивать и тихо постанывать, его пальцы впивались в руку Сигурда. —Х-хозяин, что вы… — Кай издал растерянный, смутный вздох от этой непривычной, медлительной ласки. — Молчи, — тихо приказал Сигурд, но в его голосе не было резкости. Свободная рука Сигурда скользнула между бедер Кая, нащупав уже явную, горячую твердость. Он обхватил ее, и Кай вскрикнул, закинув голову на плечо хозяина. Сигурд, не меняя положения, медленно, вошел в него. Кай почувствовал боль в теле, но она была приглушенной, растворенной в почти медитативной медлительности процесса. Каждое движение было глубоким, размеренным. Кай плакал, его тихие слезы текли по его вискам и капали на руку Сигурда. Но его тело двигалось в такт этим неторопливым толчкам, его бедра сами находили ритм, а одна его рука потянулась назад, запутавшись в волосах хозяина от водоворота противоречивых ощущений. Когда волна нарастающего, неотвратимого чувства накрыла Кая, он закричал — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в подушку. Его тело сжалось в спазме, и Сигурд, почувствовав это, позволил себе собственную разрядку с низким, удовлетворенным стоном, вонзившись в него в последний раз, замирая. Они лежали так еще долго, слипшиеся, оба дыша тяжело и неровно. Сигурд медленно вышел из него и перевернул Кая на спину. Он смотрел на заплаканное, растерянное лицо мальчишки, на губы, припухшие от поцелуев, которых Кай даже не помнил. — Больше никогда. Понял? — повторил Сигурд, проводя большим пальцем по его мокрой щеке. А после кивка Кая, тихо добавил — Обещаю. Внутри парня в этот момент что-то неотвратимо сдвинулось. Пока в хозяйской спальне царила утренняя истома, за ее дверями особняк уже гудел, как растревоженный улей. Приглушенные голоса, быстрые взгляды, испуганные перешептывания. На кухне, самом сердце слухов и сплетен, собрались те, кто не был занят утренней работой. — Я тебе говорю, его больше нет, — шептала судомойка Грета, округлив глаза до размера блюдец. — Совсем нет. Конюх Торгни... утром его искали, а от него только... только это осталось, — она понизила голос до едва слышного и показала рукой, будто сжимает что-то, намекая на свернутую кожу, которую Сигурд бросил в камин. Молодой садовник Лейф, мрачно кивнул, и добавил. — Я слышал недолгий крик, а потом тишина. Такая... тяжелая. Я и выйти боялся. — А чего его жалеть? — фыркнул поваренок, парнишка лет четырнадцати, с вечно испачканным сажей лицом. — Он к этому, как его, к мальчишке, хозяйской зверушке, того, говорят, прижал вчера у сарая. — Не "зверушке". Ишь ты как говорить научился, — строго оборвала его только что вошедшая Элда. — Хватит языки свои распускать, если дорожите ими. Повисла неловкая пауза и все потупили взгляды, тишина длилась недолго. Из коридора, ведущего к господским покоям, быстрыми шагами вбежала молоденькая горничная Линда, та самая, что приносила утром воду для умывания. Её щеки пылали ярче, чем угли в очаге. Она подбежала к столу где резали овощи и, убедившись, что Элда не смотрит, прошептала, задыхаясь: — Я мимо проходила. Совсем тихо хотела, чтобы не разбудить. А там... — она замялась, прикусив губу. — Оттуда слышно было... Все головы, включая поваренка, повернулись к ней. — Что слышно? — выдохнула Грета. Линда покраснела еще гуще, до корней волос. — Стоны, но не от боли. Другие, сладкие такие. И голос хозяина. Тоже совсем другой, тихий. — Ох, Господи, — перекрестилась Грета, хотя в этом доме редко вспоминали Бога. — Прямо средь бела дня? — А он-то красивый, этот мальчишка, — мечтательно протянула девушка, забыв о страхе. — Волосы длинные, как у девушки. Глаза зеленющие. Я один раз видела, как он в сад выходил, пока хозяина не было. Худющий, бледный, а красивый... Жалко его. — Жалко? — Лейф покачал головой. — После того, что хозяин с Торгни сделал? Небось он еще больше о себе сейчас возомнил. — Да жалко его, жалко. Ему небось тоже нелегко. Юный ещё совсем, а такой жизнью живет. Как вещь. — Вещь-то вещью, — задумчиво проговорила Грета, нарезая хлеб. — А только не похоже, чтоб хозяин с вещами так... ну, по утрам... нежничал, как Линда говорит. Наступила тишина, полная недосказанности. Каждый думал о своем, но мысли у всех крутились вокруг одного. — Я же сказала, хватит языками чесать и за работу, — вновь оборвала Элда. — И запомните все: что слышали, что видели - забыли. Особенно про утро. Если хозяин узнает, что вы его утренние дела обсуждаете — язык отсохнет быстрее, чем вы «прости Господи» скажете. И не только у того, кто говорил, но и у того, кто слушал. Поняли? Все закивали, испуганно притихнув. За окнами кухни окончательно рассвело, а в хозяйской спальне Кай лежал, прижатый к груди Сигурда и его тихие прерывистые вздохи были слышны только одному человеку в этом огромном доме.