Йолакёттуринн

Йим ужасно торопился. И катастрофически не успевал. Слёзы наворачивались на уставшие воспалённые глаза, петли соскальзывали со спиц и терялись, ужасно хотелось спать. До самой длинной ночи оставалось всего два дня, коротких как рысий хвост, а его свитер был не готов даже наполовину. Можно было конечно схитрить и не мучиться со сложным узором, в котором среди густого леса скакали пугливые олени, спал в берлоге огромный медведь, а в горах копали свои глубокие шахты гномы. Можно было связать самый простой — с ожерельем солнечных лучей по вороту, только вот не мог лучший вязальщик Боггерстранды и всей Мёре-ог-Ромсдалы так оплошать. Всё случилось одно к одному — специально не придумаешь. Первую партию шерсти, которую он красил ещё в начале осени, украли нёкки, раздёргали и намертво запутали среди прибрежных камышей. Пришлось покупать и красить вторую партию, затянув больше чем на пару месяцев. А потом заболел батюшка, и Йим долго выхаживал его, поил отварами от кашля, читал заговоры и заворачивал родителя в тёплую пуховую козью шаль. Но ничего не помогло, и в начале декабря омега остался сиротой в маленьком домике. Отплакав по батюшке (отца он потерял ещё раньше, тот ушёл на заработки и на обратном пути его завалило камнями на перевале много лет назад), Йим спохватился, что так и не связал себе обнов. Прошлогодние вещи были хороши, да только вот Йолакёттуринн не посмотрит, что омежка ни дня не лентяйничал, нет свитера и чулок шерстяных — сожрёт и не мявкнет. Йольского кота Йим с самого младенчества боялся, напуганный дедом. Батюшка убеждал его, что Йолакёттуринн придуман людьми, но Йим верил деду. Ведь тот показывал ему и игры фейри в весенних первоцветах, и ворчащего ниссе, который сметал с полки в погребе паутину, и даже бородатого дверга. Слышал Йим и песни нёкка, но не поддался красивым нежным трелям и убежал домой, унося трепет и красоту в своём сердце. Как же было не существовать и огромному йольскому коту размером с быка, который в самую длинную ночь спускался с гор и уносил самого ленивого омежку, который оставил свою семью без тёплой одежды? Когда от усталости Йим всё же уснул с вязанием в руках, ему ещё оставалось связать оба рукава и отделку ворота. Проснулся он на час позже рассвета, когда рачительные хозяева давно обиходили скотину, растопили печи и варили вкусную пшеничную кашу, щедро сдабривая её сливочным маслом. Потерев глаза, омежка отложил вязание и принялся хлопотать по хозяйству, едва плеснув холодной водой в заспанное лицо. Нужно было ещё приготовить йольское полено и сходить в лес, набрать веток для йольского венка. Йим растопил печь, поставил греться воду и поспешил в хлев, где накормил и напоил свою единственную живность — козу Кер, которая громко блеяла и жаловалась, что хозяин совсем про неё забыл. И впрямь — к Йолю нужно было ещё и хлев почистить, и козочке пару лент на рога накрутить, праздник же. Сытно поев, Йим оделся тепло и пошёл в лес. Нарубив красивых веток елей и сосен, он прихватил и пару ветвей рябин с ярко горящими ягодами, рассудив, что они станут отличным украшением венка. Дома он вывалил всё на стол, а потом принёс сундучок в лентами, чтобы украсить своё полено как следует. Йим очень хотел, чтобы оно горело все двенадцать дней, чтобы его следующий год стал лучше нынешнего. Именно сейчас он обнаружил, что потерял варежку, скорее всего, обронил в лесу, пока резал и собирал ветки. Омежка расстроился — теперь, кроме свитера, полагалось ещё и варежки связать, а времени совсем не осталось. Раньше ему бы помог батюшка, тот хоть и не был таким же искусным вязальщиком, но вещи делал всегда крепкие, тёплые и добротные, они потом годами сносу не знали. Но теперь Йим был совсем один против наступающего зимнего солнцестояния… Он вздохнул и принялся украшать полено и вязать венок. С поленом он успел, а потом к нему заглянул сын старосты деревни, Нью, и все планы пошли прахом. Нью был страшный сплетник и совсем не боялся Йолакёттуринна, ведь у него точно и порядок был в доме и хозяйстве, и новой одежды хватало. И чего бы этому не быть, если отец богат, а в доме, кроме батюшки ещё три приживала-омеги, которые и носков навяжут, и пирогов напекут, и пол выметут и вымоют начисто. Самому Нью и делать нечего, сиди в доме да со скуки узоры морозные на окне пальцем обрисовывай. Или песни пой — голос у омеги был прекрасный, речные нёкки завидовали. Уже год как Нью повадился к Йиму бегать, а всё потому, что его старший брат альфа решил омегу за себя взять, даром, что тот замуж вообще не собирался. И Марк ему не нравился — строгий, суровый, ему кто помягче нужен бы, а Йим сам упрямый, батюшка всегда ему на то пенял. Но что старшему сыну старосты в голову взбрело — того оглоблей не перешибёшь. Сам Марк ещё весной в столицу уехал по делам торговым, а младшего брата приставил к Йиму приглядывать. И вот к Рождеству альфа должен был вернуться. А за Йима теперь и постоять некому — никого из родни не осталось. Такого сироту замуж староста отдавать должен. А кому же ещё его отдать, как не родному сыну? Нью прям с порога трещать сорокой взялся, под руками мешаться, то ленту заберёт, которую Йим хотел навязать на ветки, то с полена примется кору отковыривать. Сплошная маета. И сплетни. Пришлось работу отложить, сунуть гостю горячего ягодного взвару и пирог, чтоб руки и рот занял, а сам сел и за вязание принялся, петли шёпотом считая да рисунок проверяя пуще прежнего, распускать и перевязывать времени нет. Посидел так Нью, пирог доел, взвар допил и, как чуть стемнело, домой со скуки засобирался, оставив хозяину дома кучу новостей и новую сказку про Йолакёттуринна. — Говорят, в деревне Брандсдален он уже объявлялся, по домам ходил, в окна заглядывал, жертву новую искал, мне Флоки рассказывал, он туда за козьим пухом ходил, ты же знаешь, что в Брандсдалене лучшие пуховые козы в губернии. Ну вот тамошние омеги ему и рассказали, что сами следы видели поутру, а потом метель началась и к обеду замело всё. А следы огромные, как у медведя и даже больше. Точно, Йолакёттуринн это был. Теперь и к нам придёт, а потом хоп — и утащит себе омежку, и рождественники не помогут. Йим от волнения даже петлю обронил, ладошки вспотели. Он был на сто процентов уверен, что в этом году Йольский кот придёт по его ленивую душу. Ну а что — мог ведь не с батюшкой сидеть, за руку больного держать, а напрясть побольше шерсти. Мог и речных нёкков задобрить, прежде чем вонючую шерсть в их реке выполаскивать да вымачивать. Мог и варежку в лесу не терять, раззява. Страшно, когда защитить некому и кругом виноват. — Не бойся! — хихикнул Нью, — Послезавтра Марк приезжает, после Рождества свадьбу сыграть хочет, а потом поедете вы с ним в самую Кристианию, столицу, жить там станете в каменном дворце, там тебя никакой Йолакёттуринн не достанет. Йим услышал и обмер весь. Как же так? Мало того, что замуж за нелюбимого идти, так ещё и увезут из любимой деревни в душный каменный город, невесть куда за тридевять земель, где не то что фейри, даже ниссе небось повымерли. Горюшко нежданное. И за могилой батюшки кто ж присмотрит? И за козой? Где-то тут, пока Йим в думы погрузился, Нью домой и ушёл. Посидел Йим в полутьме, встал со вздохом и принялся свечи зажигать и ужин готовить. Воды нагрел и теплого пойла козе отнёс, подоил Кер, сена подкинул, а из головы всё слова Нью про переезд не идут. — Уж лучше к Йолакёттуринну в зубы самому прыгнуть, чем в Кристианию с нелюбимым мужем на веки вечные уехать. — в сердцах крикнул в звёздное небо, выйдя из хлева. И уронил пустое ведро в ноги. Прямо напротив стояла огромная лохматая тень с горящими золотом глазами. — В зубы, говоришь? — мурлыкнула тень оцепеневшему омежке. — Сам? Ну прыгай. А когда насмерть перепуганный Йим попятился к хлеву, шагнул во двор Йольский кот и перехватил жаркой пастью паренька поперек тела. Йим ждал острой боли, зубов, впивающихся в кожу сквозь старую дедову куртку. Но Йолакёттуринн осторожно сомкнул челюсти и, урча, понёс омегу прочь от дома, козы и недовязанного свитера. А куда — Йим не узнал, потому что со страху сомлел. Очнулся он спустя время в незнакомом месте — комната большая, просторная, жарко натопленная, окон не увидел ни одного, сам на кровати просторной и высокой лежит, под спиной перина мягкая, под головой подушка, по потолку нарисованы всякие диковинные звери да птицы, в дальнем углу очаг большой горит, около кресло с высокой спинкой, а в нём сидит кто-то, не видно только — кто. И кота Йольского не видно. Йим всё равно испугался снова. Йолакёттуринн ведь кот великанши Грилы, а ну как сам омегу есть не стал, а хозяйке своей принёс? Страшно-то как… Только тот, кто в кресле у очага сидит, не сильно на великаншу смахивает. Посидел вон, потом к очагу потянулся, Йим только сейчас увидел небольшой котелок над огнём, в нём незнакомец ложкой помешал, а потом вдруг на него обернулся, омежка даже зажмуриться не успел. — Проснулся? — голос был негромкий, но сильный.И какой-то успокаивающий. Нестрашный даже. — Пугливый такой, а ведь сам ко мне напросился. — Ты? — Йим вскрикнул и рукой рот зажал. — Я. Йольский кот. Тор меня зовут. — незнакомец встал с кресла и подошёл к кровати, на которой лежал Йим. Тот завозился и попытался отползти подальше от кота. — А… где? — тихо и хрипло спросил он хозяина. — Кто? А, ты про великаншу? Так померла она уже лет триста назад. А мы, Йолакёттуринны, потомки её кота, живём теперь в горах сами по себе. — И едите ленивых омег? — вместо страха в душе Йима начало пробуждаться любопытство. — Вот ещё. — фыкнул Тор. — Ну что тут есть-то? В лесу и горах дичи хватает, зачем людей-то жрать? Вот что, ты если оправился, то с кровати слезай и иди за стол, голодный небось. Я слышал, как твой живот урчит. Йим смутился и покраснел. Он ведь так и не успел поужинать. Голодный, ещё какой голодный! Только вот а ну как Тор его сейчас какой зачарованной пищей накормит? И останется у него омега на веки вечные… А может и ладно? Не в Кристианию же с Марком ехать… Йим слез с кровати и пошёл к столу, по пути обнаружив, что Тор его ещё и разул, а не только куртку снял. Сперва снова покраснел, а потом одобрил — сапожки-то грязные были, куда в них на кровать. Стол был накрыт по-холостяцки — на большом блюде что-то зажаренное дочерна, около пара даже на вид чёрствых лепешек. Рядом Тор поставил котелок, снятый с огня. — Я тебе глухарку сварил, подумал, что жареного секача ты не осилишь. Непривычный. Да и хлеб мой в наваре лучше размачивать, из меня стряпух так себе. Извини. — Тор хохотнул коротко и поставил перед гостем миску, вырезанную из дерева очень искусно, да ложку с резной рукоятью. Из котелка плюхнул в миску жирного навара и отвалившуюся ногу с торчащей костью. — Вот, ешь. Стряпух он и впрямь был плохой — глухарку варил недостаточно да и без соли и приправ, бульон был ещё ничего, а вот мясо не прожуёшь. Её бы в глине запечь да с травами и яблоками кислыми. И соус к ней из брусники… Йим взял кусок каменной лепешки и макнул в бульон. Зря. Хлеб был ещё хуже глухарки. Он взглянул на Тора и завис. Тот, сверкая клыками, яростно разделывался с остатками обугленного кабана, и кости падали на блюдо чистыми и белыми, будто сто лет под солнцем и ветром лежали, а не несли на себе недавно живую плоть. А ещё Тор громко урчал. Прямо как натуральный домашний кот, которому молока налили. Эх, молока бы сейчас… И Кер он подоил же, но не успел ни процедить, ни выпить стаканчик ароматного жирного молока… А ещё в печке огонь погаснет. И каша заветрится. И свитер довязать некому будет. И чулки нарядные Йим к Йолю вязал, ажурные и тёплые, потому что пуховые, а теперь и не поносить. Омега наморщил нос и неожиданно громко всхлипнул. Жалко чулки. И козу жалко. И молоко с кашей. И пирог брусничный. Щас бы в самый раз после такого-то «ужина». — Ты чего? — встревожился Тор и посмотрел на Йима полным участия взглядом. — Жалко. — бестолково откликнулся омега и вытер ладошкой мокрую щёку, а слёзы и не думали останавливаться. Жалко ему было всё — и хозяйство своё брошенное, и себя в чужом доме неизвестно где, и хозяина этого дома, который, видно, и знать ничего не знал ни об уюте, ни о вкусной еде, ни о нормальной жизни. Йолакёттуринн, что с него взять. — Так может я помогу? — слова Тора что-то сдвинули в голове Йима, и тот перестал плакать и решительно кивнул. К рассвету в хлеву у дома Йольского кота флегматично жевала сено коза Кер, которая сперва испугалась, конечно, но ей по большому счёту плевать было, где стоять, если кормили и поили вкусно, да доили регулярно. В доме же прибавилось сундуков с вещами. Вечером дня зимнего солнцестояния Йим своими руками уложил йольское полено в очаг, чуть в стороне от основного жара, чтобы тлело подольше, а венок, который плёл ещё в своём старом доме, водрузил над очагом. И позвал усталого Тора за стол, заставленный всякими праздничными блюдами. Тут и пироги были, с рыбой, с ягодами, варёный глухарь, томлёный с яблоками и травами, олений филей, запечёный в углях, брюква и квашенная капуста. Над капустой Йим слегка всплакнул — её ещё батюшка квасил — но взял себя в руки. Жизнь его изменилась теперь. Позади остались и деревня родная, и Марк, и вообще всё. — А почему ты ко мне пришёл? — спросил Йим у сытого и совершенно разомлевшего после своего самого вкусного ужина Тора. — Так я тебя давно знаю. Ты с фейри добр, и нёкков не боишься, а ваш ниссе говорил, что дом ваш всегда чист, уютен и полон добра. А ещё мне нравится, какие красивые свитера ты вяжешь, ни у кого таких не видел. Йим, слыша похвалу, смущённо потупился. Хотелось похвастаться Тору и новым почти готовым свитером, и чулками… Жаль, варежка при нём только одна была, вторую-то в лесу посеял… — А потом я варежку твою в лесу нашёл. И запах твой учуял. И… — Тор развёл руками. — А ты сам пообещал ко мне в пасть прыгнуть. — Варежку? — растерянно переспросил пунцовый омежка. — Ага. варежку. Вот эту — Тор достал из-за пазухи пушистую разноцветную варежку и протянул омеге. — Выйдешь за меня? И Йим, не раздумывая, кивнул. Всё-таки прав был дед, украл омежку Йолакёттуринн прямо в Йольскую ночь. Навсегда украл.