Часть 1
21 января 2026 г., 13:30
Ленинград. 1930 год
Раньше я смеялся над графом Семагиным и его мемуарами - каюсь, был молод, глуп и не прав. Ведь когда достигаешь определенного возраста, энергии уже не так много, но даже если силы и есть, то окружающие смотрят на тебя как на реликт и списывают в тираж. Только и остаётся, что перебирать воспоминания из своей жизни и писать мемуары. Когда стоишь на пороге, за которым, возможно, лишь тлен, темнота и забвение, хочется оставить воспоминание о себе в этом мире. Но мемуары — это так буржуазно-аристократично, к мемуарам прилагается кресло-качалка и горничная в наколке с коньяком на серебряном подносе. Поэтому я буду писать автобиографию. Это современно, "товарищи" любят автобиографии. Что ж, в духе времени напишу и я свою. А если она где-то будет излишне многословной для этого жанра, то, мой неизвестный читатель, прости ради почтенных моих седин.
Зовут меня Дмитрий Алексеевич Коневский, я так давно называюсь этим именем на русский лад, что вполне сросся с ним. При рождении мои почтенные родители нарекли меня Деметриус, хотя куда чаще называли ласково Демусь. Родился я в городке Черск. О, это удивительное место, подтвердит вам каждый его житель, ведь когда-то именно Черск, а вовсе не Варшава был центром Мазовецкого княжества. Если вы когда-нибудь окажетесь в тех местах, мой читатель, приготовьтесь к тому, что после экскурса в историю каждый уроженец Черска будет долго возмущаться тем, что русский царь росчерком пера превратил его из города в деревню. Никогда не понимал этих стенаний о прошлом. Когда будущее - прекрасная Варшава - всего лишь в 30 километрах от тебя. Но, увы, в те годы она казалась мне куда менее близкой, чем звезды и луна. Их хотя бы видно каждую ночь. Видите, я и сейчас открыт новому. Версты, мили, лье и прочее оставим нашим предкам, мерять расстояние километрами куда как удобнее.
Но я отвлекся. Я родился в городе Черске в семье аптекаря Лешека Коневского. Вот ирония: всю сознательную жизнь я старался забыть об отце-буржуа и придумал себе образ благородных родителей, чтобы впоследствии мой бедный папа в официальных автобиографиях для «товарищей» превратился в помощника аптекаря - пусть не совсем пролетария, но весьма близкого по духу к нему члена общества. Пришла пора воздать ему должное. Мой отец содержал небольшую аптеку недалеко от городской ратуши и имел великую мечту: увидеть свой сыновей врачами. Его личная мечта была так велика, что он поступился ради нее даже мечтой о свободной Польше и отправил меня заканчивать обучение в русскую гимназию. После январского восстания таких открывалось все больше, и русские учителя из Новгорода, Харькова или Симбирска вели обучение для юных поляков на своем языке. Учеба давалось мне легко. Но еще больших успехов с ранних своих лет я достиг в "науке страсти нежной", как говорил поэт. Без ложной скоромности, горничная ксендза, подружки моей сестры Юстыси, жена кондитера из кафе напротив - я мог найти подход к каждой.
Прекрасная кондитерша и ее куда менее прекрасный муж неожиданно сыграли в моей судьбе роли добрых ангелов – хоть поначалу все выглядело совсем не так. Однажды кондитер застал меня с его женой. Скандал вышел грандиозный! Весь город мог насладиться зрелищем, как он гонял меня вожжами по ратушной площади. Отцу пришлось дать мне денег и отправить к тетушке, пока улягутся страсти. Но до тетушки я так и не добрался, в дороге я встретил, как говорят, дурную компанию. Урок мне: не садись за карточный стол, если не умеешь пить, не умеешь играть и видишь своих компаньонов впервые в жизни.
И тут новый счастливый поворот: избитого, оборванного, обворованного меня нашли на дороге слуги графини Р. Воображение - второе мое достоинство, мой неизвестный читатель, и история, которую я поведал доброй женщине больше напоминала приключенческий роман, чем реальное событие из жизни юнца, на своей шкуре познающего жестокость этого мира. Но пани-графиня поверила и прониклась моими несчастьями. Когда я узнал ее поближе, то понял, что прекрасная пани лишь делала вид, что поверила, а сама развлекалась моими россказнями. Так или иначе, но я стал ее секретарем. И любовником.
Около года я жил в ее усадьбе, и это был прекрасный год. Она привила мне вкус к тонкому белью, хорошему вину, научила разбираться в живописи. У нее была огромная коллекция картин, словно это не частный дом, а музей. Она учила меня разбираться в людях, видеть их слабости и сильные стороны, и играть на них. Это был прекрасный год, но жизнь в усадьбе с редкими гостями и приемами была слишком бедна событиями для молодого человека. Меня манила Варшава – шумная, яркая, полная возможностей. Немного карманных денег, колье и пара колец на память о моей прекрасной пани– и я снова в дороге.
Если мой читатель уже жалеет бедную женщину, то напрасно. Графиня была одной из самых циничных дам, что я знал. Ее комментарии о гостях, светских и политических событиях и о вашем покорном слуге были точными, едкими и безжалостными. Ко мне она относилась как к любимой дрессированной обезьянке – забавной, смышленой, способной развлечь ее в минуты скуки. Я понимал это, но не обижался, время в усадьбе было полно удовольствий, незнакомой мне доселе роскоши и новых знаний. Однако пора в путь!
Со столичной страницей моей жизни связаны не самые приятные воспоминания: разбитое первой любовью сердце, первые разочарования в людях. Но главное, те события не делают чести моему уму и осторожности. Посему позволю себе умолчать о подробностях. Жизнь в Варшаве вскружила мне голову, привычка к роскоши, привитая графиней, не отпускала. Я быстро потратил "дар любви" моей прекрасной пани – колье и кольца ушли в ломбард, а деньги растаяли быстрее снега под весенним солнцем. Я увлекся не той, сдружился не с теми, ввязался в сомнительную авантюру - и оказался в тюрьме.
Заточение мое было недолгим – всего несколько месяцев. За решеткой я отточил мастерство карточной игры до совершенства, я учился читать игроков по взгляду, по дрожи пальцев, по тому, как они держат колоду. Я понял, что хорошие карты – лишь половина успеха, остальное – расчет и хладнокровие. В тюрьме я свел знакомство с Казимиром.
Он был лет на пятнадцать старше меня, с лицом, изрезанном шрамом, и глазами, которые видели слишком много. Тогда мне казалось, он имеет связи и знакомства везде: от последней проститутки и базарного нищего до высшей знати. Он сразу разглядел во мне азарт и любопытство – и решил сделать из меня ученика.
В двадцать лет мне казалось, что я вышел на волю другим человеком. Варшава больше не манила меня блеском кафе и театрами, теперь я видел ее иначе – как шахматную доску, где каждый шаг должен быть просчитан, а конь вопреки всем правилам шахматной игры может стать ферзем. Я решил больше не полагаться на случай и начать играть по своим правилам. И пусть мой путь будет извилист, а за ошибки придется платить – я научусь превращать поражение в уроки, а слабости - в оружие.
Прости эту глупую высокопарность, мой читатель, так рассуждаю не я нынешний, а тот наивный юнец, который считал себя великим стратегом, едва научившись различать масти в колоде.
И, прежде чем открыть новую страницу своей истории, еще пару слов о Казимире - моем добром ангеле и злом гении. После тюрьмы я надолго потерял его из виду. Но жизнь - великая шутница: мы свели знакомство в тюрьме, его советы помогли мне стать своим в высшем свете Петербурга, и много лет спустя махинации Казимира и его дочери снова привели меня в тюрьму. Но не умаляю свой вины - я сам поступился своими принципами и поставил все на одну карту. И проиграл. А ведь в случае выигрыша я мог бы занять место министра финансов вместо Витте. Авантюра не удалась, горе побежденным, но оцените сам размах: как высоко поднялся сын аптекаря! Без ложной скромности, если бы мои приключения в Петербурге с Казимиром и Лаурой, его дочерью, были напечатаны, то обошли бы по тиражам и "Графа Монте-Кристо" и истории про Арсена Люпена.
Мой каторжный период был не слишком долгим и не слишком тяжким. Хорошо иметь приятелей и обязанных тебе людей в высоких кругах! Но даже об этом периоде я не склонен жалеть. Не сочти меня совсем легкомысленным, мой читатель, но и каторга может оказаться во благо, если уметь ладить с людьми и находить с ними точки соприкосновения.
Империю уже начинало трясти, пока толчки были незначительными, невидимыми многим, но умные люди ощущали начало перемен. На каторге я имел честь свести знакомство с теоретиками и практиками революционных веяний: фанатиками, готовыми положить собственную жизнь на алтарь идеи; наивными мечтателями, которые верили в идеальный справедливый мир для каждого; господами - бомбистами, ни в грош не ставящими чужую жизнь, для которых взрывчатка была лишь хирургическим инструментом истории; с участниками "эксов" – дерзких, отчаянных, видевших в ограблениях не корысть, а способ добыть средства для «великого дела».
Признаюсь, вся эта революционная риторика, манифесты казались мне игрой воспаленного ума, нелепицей, я не верил ни в светлое будущее для всех, ни во всеобщую справедливость. Но я умел считать выгоду. И когда новые знакомые нуждались в моих услугах – передать записку, профинансировать их «прожект», организовать встречу – я помогал. Не из солидарности их идеям, а на строго взаимовыгодных условиях.
А как эти «услуги» щекотали нервы: опасно, остро, на грани! Как острие ножа у горла. Каждый раз я балансировал между страхом и расчетом. Но азарт был сильнее, и, как оказалось, мудрее.
И воздалось мне за те услуги сторицей. Когда ветер перемен перерос в ураган, который смел весь прошлый уклад жизни, а те, кто прятался по конспиративным квартирам, оказался у руля, они не забыли мои скромный вклад в «общее дело». Отдельная квартира с личной ванной, персональная пенсия, покой и безопасность - много ли надо для почтенной старости? Впрочем, это совсем другая история. И я обязательно ее расскажу тебе, мой читатель чуть позже.
Тебя интересует, как начинающий мошенник мог стать своим в высшем свете? Это несложно! Записывай рецепт, любознательный неизвестный друг. Достаточно иметь хорошего портного и парикмахера, светские манеры, сибаритские привычки и - побольше наглости. Обзаведясь приличным гардеробом, остального у меня было в избытке, я начал свой путь в высший свет. Штурмовать в лоб прямой атакой гостиные Петербурга я не решился. А вот светские салоны Висбадена пришлись для этого как нельзя кстати. Если вы не любите термальные воды Германии, то Ницца или Ялта тоже вполне подойдут для поставленных целей.
Любой курорт - вавилонская башня наоборот, где отдыхающие разных национальностей и сословий уживаются вполне мирно. Здесь все друг друга знают, не зная по большому ничего друг о друге. Даже самые отъявленные снобы на курортах теряют хватку. Утром ты раскланиваешься с ними на променаде, в обед крутишь рулетку за одним столом, а вечером слушаешь оперу - и вот ты уже приятель и всеобщий знакомец, который был представлен господином В. в салоне мадам Г., или, быть может, в ложе баронессы С., но вы точно играли в вист в компании с полковником Н., а значит, вы вполне достойный малый.
Стать своим в светском обществе Петербурга теперь было делом времени. Курортные знакомства, скрепленные общими прогулками, рулеткой и ариями, оказались прочным социальным мостом. Я начал с визитов в приемные дни. Одетый с иголочки, с визитными карточками в карманах я наносил короткие ненавязчивые визиты своим курортным знакомым. Вежливые поклоны, обмен любезностями и последними сплетнями - и вот я уже не случайный гость, а почти свой.
Каждый визит открывал новые двери, меня представляли другим гостям, приглашали на вечера и рауты. Я действовал неспешно, шаг за шагом, без суеты и рвения. Не стремился сразу попасть в самые высокие круги – это вызвало бы подозрения. Вместо этого я укреплял позиции там, где меня уже знали, и осторожно расширял круг знакомств. Я запоминал имена, родственные связи, слабости, пристрастия – не для шантажа, а чтобы быть приятным каждому, говорить с каждым на его языке. И вот, наконец, я стал своим в петербургском обществе. Меня ждали на обедах, звали в загородные поездки, доверяли деликатные поручения, поверяли тайны.
Вы спросите, на что я жил? Ведь фраки от лучшего портного, обеды в «Медведе», билеты в ложу Мариинского театра - приятности не из дешевых. Поначалу у меня было два источника доходов: игра и дамы. Не обвиняй меня в цинизме, мой читатель. Я всегда знал меру. На моей совести нет разоренных за карточным столом отцов семейств, покончивших с собой, я не довел ни одного мелкого клерка до расхищения служебных денег. Мои партнеры по игре были людьми состоятельными и сами были не прочь расстаться с парой-другой тысяч - небольшая цена за скуку и приятную компанию. Я не гнался за крупными кушами, не играл на все состояние. Мое принцип был прост: три партии с выгодой и прочь из-за стола. Я слыл везунчиком, но не шулером.
Что касается дам…. О. здесь тоже не было места низости. Я не играл чувствами, не вымогал подарки и не шантажировал. Мои отношения с женщинами строились на взаимном удовольствии и легкости. Я был внимательным собеседником, галантным кавалером, остроумным спутником и нежным любовником. Я любил каждую женщину, что встречалась на моем пути. По-своему, но – искренно. Они все были прекрасны, и каждая – неповторима, в моей жизни не было «обычных» женщин. Каждая была целым миром – со своими мечтами, страхами, радостями и тайнами. Я не стремился разгадать их до конца, напротив, ценил эту загадку, эту недосказанность. Если дама дарила подарок, то я принимал его с благодарностью, но куда ценнее были мгновения подлинной близости, когда между мужчиной и женщиной возникает незримая нить доверия.
Со временем укрепившись в свете я нашел и более надежные источники дохода – но об этом позже. Пока же скажу одно: я строил свою жизнь не на обмане, а на умении видеть возможности там, где другие видят лишь правила.
Все перевернулось в 1895 году – как раз тогда, когда я решил, что достиг идеала: стабильный доход, уютный дом, предсказуемые дни. Сначала я познакомился с очаровательной барышней, которая заслуживает отдельного описания, а затем судьба снова свела меня с Казимиром.
****
Лена тащила за собой потрепанную тележку, колесо которой все время норовило свернуть куда-то вбок, будто имело собственное мнение о маршруте. По плану нужно было обойти еще три парадных, собрать норму макулатуры и успеть до ужина поиграть в «классики» с подружками.
В одной из квартир она разжилась стопкой рассыпающихся от ветхости журналов «Огонек», в другой среди прочего бумажного хлама учебником по геометрии еще с «ятями», в третьей картоном и старыми тетрадями. А на четвертом этаже в квартире с зеленой дверью, ей вручили доверху набитую коробку.
- Бери, бери, - махнула рукой хозяйка, - там старые письма, какие-то черновики, все равно все на выброс.
Лена с любопытством заглянула в коробку. Конечно, для промышленности неважно, что превратится в новые книги: пожелтевшие газеты или личные письма, но ей всегда было остро жаль чужую жизнь, вдруг оказавшуюся на свалке. Среди пожелтевших квитанций и тетрадей она наткнулась на пачку листов, исписанных мелким аккуратным почерком.
Глаза бегали по строчкам: - Дневник аристократа! Ух ты! Может, там про балы, про дуэли есть.
И никакого нет противоречия, можно быть ответственной пионеркой и без памяти любить Жана Марэ. И пока подруги обсуждали школьные новости, она в сотый раз прокручивала в голове сцены из фильма про мушкетеров, который видела уже 8 раз и собиралась в девятый.
Она перевернула страницу, еще одну – макулатура и «классики» подождут. И вдруг текст оборвался. Лена перерыла всю тележку – нет, продолжения рукописи нигде не было. Возможно, она была давно утеряна, уничтожена владельцем, а то и вовсе пущена давно на растопку печи.
Вздохнув, Лена сложила листы в тележку: - Ладно, аристократ ты мой оборванный, будешь теперь тетрадкой для рисования. Хотя какая-то от тебя польза.
Поправив в очередной раз колесо тележки, она потопала к следующей парадной. Что ж, может, в следующий раз она найдет целую рукопись – с дуэлями, тайнами и счастливым концом. Или на худой конец старинный рецепт пирога – тоже сойдет.
