«Pet play»

Закатное солнце пробивалось через полузакрытые жалюзи, разрезая комнату на полосы пыльного золота и глубоких теней. Именно в этом переходном свете, где день уже сдавал позиции, а вечер ещё не вступил в полные права, разворачивалась вся эта абсурдная ситуация. — Как всë вообще дошло до этого? — Тихо, сдавленно простонал в ладони парень, глядя, как Кевин листает вкладки. Экран монитора светился холодной, неприятной синевой в угасающем дне. Прямо как ему и надо. Нашëл чем заняться вместо нормальных дел. — Тема спора, если ты не позабыл, — голос Кевина был ровным, но в его зелёных глазах плескалось откровенное, ядовитое веселье. Он откинулся на спинку стула, демонстративно положив ноги на стол. – Ты не справился на тренировке со всего-то двадцатью блоками, хотя так громко бил себя в грудь и вещал о силе воли. – Брюнет ехидно кивнул, и курсор поплыл, целенаправленно кликая на категорию «ошейники». На экране возник ряд изображений: строгая кожа, стальные кольца, шипы. – Так что выбирай. Быстро. Правила есть правила, Миньярд. Тишина в комнате стала густой, звонкой. Где-то за стеной проехала машина, далëкий звук лишь подчеркнул изоляцию. Аарон чувствовал, как раздражение, острое и колкое, поднимается по спине. Он ненавидел проигрывать. Особенно ему. Всего один проклятый блок. Идиотский промах. — Чтобы я ещё хоть раз… ввязался в подобный пиздец… — Выдохнул он сквозь зубы, чувствуя, как сжимаются кулаки. Взгляд его скользнул по экрану, но не зацепился ни за одну из картинок. Было всë равно. Унижение предрешено самой ставкой. Он резко, с отвращением, ткнул пальцем в первую попавшуюся, темно-бордовую модель. Лишь бы поскорее закончился этот дурацкий цирк. – Покончим с этим. Надоело. * * * Посылка пришла с адской, подозрительной скоростью, будто кто-то свыше (или, скорее, из преисподней) постарался, чтобы это унижение не заставило себя ждать. Всего через час Аарон уже сидел на краю своей же кровати в почти пустой, аскетичной комнате. Воздух был неподвижен и казался густым от напряжения. Кевин, напротив, был воплощением деловитости. Он снял с посылки пластиковую пленку с лëгким, удовлетворенным шуршанием, словно распаковывал долгожданный трофей. Ножницы в его руках блеснули, разрезая картон с хирургической точностью. Аарон наблюдал, как из моря мягкой белой бумаги появляется сначала она – полоска плотной, лакированной кожи цвета запекшейся крови с массивной стальной пряжкой. Затем – короткий, но прочный поводок с карабином. И наконец, будто последний, насмешливый аккорд этой похабной симфонии, на стол мягко упала пара пушистых, неестественно белых кошачьих ушей на тонком тëмном обруче. Вот блядь. Апогей. Просто великолепно. Дополнение к образу. Внутри у него все похолодело и сжалось в тугой комок. Это было не смущение. Это была глухая, ледяная неприязнь к себе – за тупость и к нему – за это удовольствие. Проиграл. Что ж. Придется это пережить. Раздевался он молча, движения были быстрыми, но уже без резкой агрессии, скорее с отстранëнностью. Он смотрел не на Кевина, а поверх его головы, на трещину в углу потолка. Пусть смотрит. Скоро всё закончится. Воздух комнаты, прохладный, коснулся обнаженной кожи, пробудив мурашки. Потом холодное прикосновение кожи. Пряжка щëлкнула у его шеи с твердым, финальным звуком. Поводок, пристегнутый к кольцу, бессильно болтался у его груди. Последними легли на голову ушки – невесомые, пушистые, нелепые до абсурда. Кевин молчал. Он отступил на шаг, скрестив руки на груди, и просто смотрел. Его взгляд был медленным, тяжëлым, оценивающим. Он скользил от затылка с прикреплëнными ушками, вниз по напряжëнной линии плеч, по грудной клетке, ниже, к бедрам, к ногам и снова вверх. Это был взгляд коллекционера. Секунды растягивались. — Что ж… Раз уж ты кот, — наконец произнес Кевин, и его губы растянулись в широкой, торжествующей ухмылке. Он сделал шаг вперед. — Помяукаешь? Для начала. Ехидство в его голосе прозвучало как искра на порох. Реакция Аарона была мгновенной, рефлекторной. Он не думал, тело среагировало само – резкий выпад, и колено с силой встретилось с пахом Кевина. Тот ахнул, согнулся, схватившись за промежность, и скривил лицо. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук. Аарон стоял, дыша чуть чаще обычного. Вся его поза выражала глухое, сдержанное недовольство. — Могу и повторить, — сказал он ровно, без особой злобы, но и без тени сожаления. Голос был низким и спокойным. Но затем, к своему собственному удивлению, он не пошел в атаку снова. Вместо этого он резко развернулся и сел на край кровати, откинувшись на руки. Пружины жалобно скрипнули под ним. Чëрт с тобой. Доводи до конца. Кевин, все еще слегка сгорбленный, с тенью боли в глазах, выпрямился. Он не заговорил. Он просто подошел, встал между его расставленных колен, взял Аарона за подбородок – жестко, почти грубо – и притянул к себе. Поцелуй, когда он наконец настиг его губы, не был нежным. Это был захват, утверждение власти. Аарон не ответил, но и не отстранился. Он позволил этому случиться, стиснув зубы. * * * И вот, в полумраке комнаты, куда теперь окончательно спустились сумерки, выяснилась одна важная вещь. Эта дурацкая, позорная, кроваво-бордовая полоска кожи оказалась чертовски полезным инструментом. Не символом унижения, а инструментом жесткого, абсолютного контроля. Инструментом, который выжигал последние островки рациональной мысли, оставляя только животные инстинкты и острые, до боли яркие ощущения. Когда Кевин, без лишних предисловий, с силой вдавил его в прохладную ткань простыни и вошел в него одним резким, глубоким толчком, Аарон выдохнул не стон, а низкий, хриплый звук, сорвавшийся где-то из глубины. Боль от растяжения, острая и обжигающая, пронзила его, но почти тут же растворилась в накатывающей волне густого, тëмного удовольствия. Одной рукой Кевин держал его за бедро, его пальцы впивались в мышцу. Но другая рука… Другая рука была занята ошейником. Она не просто лежала на нем. Она владела им. Каждый грубый, учащающийся толчок сопровождался коротким, точным натяжением поводка. Кожаный ремешок врезался в шею, перехватывая дыхание на долю секунды, заставляя мир сужаться до точки прямо перед глазами. Стыд, злость, ярость – всë это сгорало в этом кислородном голодании. — Ну же, Аарон… Соберись, — голос Кевина прозвучал прямо у его уха, хриплый, сдавленный. Его дыхание обжигало кожу на шее. Он нарочито замедлил темп, двигаясь теперь с почти издевательской, ленивой медлительностью, но невыносимо глубоко. Чëрт… Он не хотел, чтобы это ему нравилось. Но его собственное тело, напряженное как тетива лука, предавало его. Оно вздрагивало в ответ на каждый мощный рывок. Жар разливался из самого низа живота. Пот стекал по позвоночнику; их кожа, вспотевшая и горячая, слипалась. Кевин наклонился еще ниже, и Аарон почувствовал, как его губы, а затем зубы смыкаются на мочке уха. Острое ощущение укуса, смешавшись со всем остальным, вырвало у него из груди прерывистый, сдавленный звук. — Ты так громко заявлял… — прошипел Кевин, и в его голосе снова проскользнула знакомая ехидная нотка. — А теперь просто дрожишь. Его бедра врезались в Аарона с новой силой. Медлительность исчезла, темп сорвался в неистовый ритм. Натяжение поводка стало постоянным, давящим. Воздуха не хватало. И это доводило до той самой грани, где заканчивалось сопротивление. — Мгм… Ещё немного… вот так, — пробормотал Кевин, и его следующий толчок был настолько грубым и точным, что внутри у Аарона всë судорожно сжалось. Грядет разряд. — Я… блять! — выкрикнул он, голос его сорвался. Сознание отключилось. Его накрыло волной, такой мощной, что свело все мышцы. Удовольствие выжгло всё, оставив только белое, пульсирующее ничто. Он чувствовал, как его тело вздрагивает, и как внутри него продолжаются толчки. Кевин, издав низкий, гортанный рык, достиг своего пика. Аарон почувствовал внутри горячий всплеск. Потом – только тяжесть, тишина и усталость. Они лежали, тяжело дыша. Кевин облокотился на него всем весом, но Аарон уже не имел сил протестовать. — Как скажешь, — наконец прохрипел Кевин. Он ослабил хватку на ошейнике, но не отстегнул карабин. Его губы коснулись вспотевшей кожи у виска. — А теперь… ничего не говори. И в этой тишине, в тяжелом воздухе комнаты, странная вещь случилась с той самой злостью Аарона. Она не исчезла – нет, она просто отступила, уступив место другой, непонятной субстанции. Глухой, усталой пустоте. И чему-то ещë… какому-то странному, тихому чувству. Он просто лежал, слушая, как чужое сердце бьется в унисон с его собственным.