Стеклянные стены

Тишина в общежитии была обманчивой. Она не означала одиночества — скорее, плотное, теплое сплетение жизней, выбравших существовать не просто рядом, а вместе. Они, восьмеро, были странной, прекрасной мозаикой, где каждый кусочек мог соприкасаться с любым другим, создавая постоянно меняющийся, но цельный узор. Сынмин, Чан, Минхо, Хан, Хёнджин, Чанбин, Феликс, Чонин. Они встречались парами, тройками, целой шумной стайкой. Любовь не делилась, а множилась, перетекала из объятий в объятия, согревая всех. Именно поэтому Сынмин, проснувшись с желанием провести тихий вечер наедине с Чаном — просто вдвоем, за просмотром дурацких видео и поеданием печенья, — не сомневался, что так и будет. Он нашел Чана на кухне, где тот что-то энергично взбивал в шейкере. — Чан-а, — улыбнулся Сынмин, обнимая его сзади за талию и прижимаясь щекой к спине. — Вечером свободен? Сходим куда-нибудь? Или просто тут посидим? Чан обернулся, и его глаза, всегда такие теплые, сейчас светились чуть иначе — предвкушением, но не тем, на которое надеялся Сынмин. — О, Минни! Извини, я как раз договорился с Чанбини. У нас давно было запланировано это свидание, — Чан погладил его по щеке. — Он нашел новый винтажный магазин пластинок, хотел показать. Мы вернемся не поздно, ладно? Может, потом? «Потом». Это слово висело в воздухе. Сынмин кивнул, стараясь, чтобы улыбка не сползла с лица. «Ничего страшного, — подумал он. — Узоры меняются, это нормально». Он решил пойти к Феликсу. Ликс был его тихой гаванью, они могли часами молча смотреть фильмы, и этого было достаточно. Дверь в комнату Феликса была приоткрыта. Сынмин уже собрался весело крикнуть «Бу!», но замер на пороге. На диване, похожем на одно большое, уютное гнездо из пледов и подушек, уже устроились трое. Феликс лежал, уткнувшись носом в шею Хёнджину, а тот обнимал его одной рукой, другой перебирая волосы Хану, который пристроился у него на груди. На экране телевизора что-то мелькало, но они, кажется, уже дремали, дыша в унисон. Они были картиной такой совершенной, самодостаточной гармонии, что Сынмин почувствовал себя злоумышленником, нарушителем границ. Он тихо отступил, и никто даже не пошевелился. Легкая тяжесть в груди стала плотнее. Он заглянул в гостиную. Минхо и Чонин сидели на полу, окруженные разобранными деталями какого-то старого фотоаппарата. Они что-то живо обсуждали, их головы были близко склонены друг к другу, мир сузился до шестеренок и их двоих. На вопрос Сынмина: «Что делаете?» — они ответили синхронным, но рассеянным «Привет, Минни», даже не оторвав взгляда от объектива. Вся эта любовь, которой, казалось, было так много, что ею можно было дышать, внезапно стала похожа на стеклянные стены. Он видел ее, чувствовал ее тепло, но не мог пройти внутрь. Все места в их общем пазле были на мгновение заняты, а он остался лишним кусочком в руках. Сынмин грустно зашел в свою комнату. Тишина здесь была уже другой — не общей, а личной, одинокой. Он взял с полки книгу, которую перечитывал в сотый раз, плюхнулся на кровать и открыл ее на случайной странице. Слова расплывались перед глазами. Он не читал. Он просто делал вид, что занят, будто ему тоже было куда девать это время, будто он не стоял пять минут назад в коридоре, словно призрак в собственном доме. Когда за окном стемнело, и с кухни донеслись запахи ужина и общий гомон, дверь в его комнату приоткрылась. — Минни! Идем есть, Хёнджин-ги приготовил джаджанмён! — позвал Феликс, его голос был бархатным от недавнего сна. — Не голоден, — тихо ответил Сынмин, не отрываясь от книги. — Вы ешьте. За дверью наступила короткая пауза, потом послышались удаляющиеся шаги. Сынмин сжал страницы так, что костяшки пальцев побелели. Он ждал, что кто-то зайдет, обнимет, спросит «Что случилось?». Но шаги затихли. Его отсутствие за ужином, видимо, вписалось в сегодняшний узор. Он отвернулся к стене, чувствуя, как по щеке катится предательски горячая капля, и пытаясь убедить себя, что завтра все снова встанет на свои места. Что он снова будет частью картины, а не тем, кто на нее смотрит со стороны. Но сегодня вечером эта мысль не приносила утешения.