ʙнᥱ ᥴᥙᥴᴛᥱⲙы κ᧐᧐ρдᥙнᥲᴛ

POW - Минхо. Если честно, я иногда задаюсь вопросом: за какие грехи Мерлин наказывает меня этой компанией? Я явно в прошлой жизни был каким-то особо мерзким тёмным магом, раз теперь вынужден наблюдать этот гормональный апокалипсис в прямом эфире. Я сижу на парте, лениво перекидывая из руки в руку палочку, и смотрю на то, что официально называется «подготовкой к экзаменам». Слева от меня Ким «Я-самый-умный» Сынмин делает вид, что читает свиток. Сынмин, блядь, ты держишь его так близко к лицу не потому, что там мелкий шрифт, а потому что пытаешься скрыть засос, который Ликс оставляет тебе прямо под челюстью. Я видел его ещё на завтраке, когда ты неудачно поправляешь галстук. Кого ты пытаешься обмануть? Слизеринца? Не смеши мои котлы. А Феликс? Этот «солнечный мальчик» сидит рядом и с таким видом грызёт перо, будто это не кусок птичьего атрибута, а плечо Сынмина. Его глаза так блестят, что ими можно освещать подземелья без факелов. — Сынмин-и, — шепчет Феликс. — Тут в третьем параграфе... — Ликс, если ты ещё раз назовёшь его «Сынмин-и» таким тоном, будто ты хочешь раздеть его прямо на этом конспекте, я превращу тебя в лягушку, — подаю голос я, даже не открывая глаз. — У меня от ваших ванильных взаимодействий уже зубы сводит. Тошно смотреть. Сынмин ожидаемо краснеет до корней волос, а Феликс только хитро ухмыляется. Мелкий засранец. Знает же, что я прав. Но самое страшное было справа. Моё личное наказание по имени Хван Хёнджин. Этот драматичный гриффиндорец лежит головой на моих коленях и уже десять минут страдает о том, что у него «исчерпан лимит вдохновения». — Минхо-я... — тянет Хёнджин, теребя край моей мантии. — Почему ты такой злой сегодня? Ты даже не поцеловал меня перед входом в класс. Я смотрю вниз. На это лицо, которое должно было стать эталоном для всех художников мира, но почему-то достаётся этому ходячему недоразумению. На Хёнджине всё еще был мой галстук. Криво завязанный, помятый, но мой. — Потому что, Хван, если я начну тебя целовать, мы закончим как эти двое в оранжерее — по локоть в земле и с петрушкой в заднице, — я щёлкаю его по носу. — А у меня завтра тренировка по Квиддичу. Я не собираюсь падать с метлы от недосыпа. — Но ты же меня любишь, — Хёнджин надувает губы. — Даже если я тупой гриффиндорец. — К сожалению, — вздыхаю я, зарываясь пальцами в его идиотские тёмные волосы. — Это мой самый серьезный провал как слизеринца. Мог бы выбрать кого-то спокойного, из Когтеврана, как Сынмин... Но нет, мне нужен был самый шумный и проблемный маг. Сынмин наконец отрывается от пергамента и смотрит на нас с той самой когтевранской снисходительностью, которая обычно лечится хорошим пинком под зад. — Минхо, ты сам на него так смотришь, будто он — единственная причина, по которой ты еще не сжёг этот замок, — замечает Ким. Я щурюсь. — Ким Сынмин, если ты сейчас не закроешь свой рот, я расскажу всем, что ты вчера в библиотеке стонал громче, чем привидение Плаксы Миртл, когда Ликс прижал тебя к секции Запретных книг и целовал, будто хотел тебя сожрать. В классе повисает тишина. Сынмин давится воздухом. Феликс ржёт так громко, что где-то в коридоре, кажется, просыпается Филч. Хёнджин просто прячет лицо у меня в животе, содрогаясь от смеха. — Бинго, — удовлетворённо констатирую я. — 1:0 в пользу Слизерина. Я снова откидываюсь назад, чувствуя, как Хёнджин удобнее устраивается на моих ногах. Бесят. Все трое. Один — помешанный на контроле умник, второй — влюблённый щенок с голосом демона, а третий — ходячая драма в золотисто-красных тонах. Но, чёрт возьми, если кто-то из посторонних посмеет косо на них посмотреть — я вырву им ноги и заставлю танцевать чечетку перед Большим залом. Мои придурки. Только мне можно над ними издеваться. — Ладно, романтики недоделанные, — я хлопаю ладонью по парте. — Собирайте свои манатки. Если мы опоздаем на ужин, я съем Хёнджина. А он, судя по всему, сегодня на вкус как дешёвый шоколад и гриффиндорское самомнение. — Хён! — восклицает Хёнджин, вскакивая. — Я вкусный! — Проверим в подземельях, — ухмыляюсь я, спрыгивая с парты. — Ликс, Сынмин — не забудьте вытереть слюни со стола. Нам тут ещё завтра Историю Магии слушать. Я выхожу из класса первым, чувствуя, как эта банда семенит следом. В Хогвартсе было полно проблем, магия ломается, учителя бесятся, а ученики строят козни. Но пока эти трое идиотов рядом, этот мир был... ну, терпимым. На троечку с плюсом. Хотя укроп в волосах я Сынмину всё равно ещё припомню. ***. Если бы я знал, что в Хогвартсе на четырнадцатое февраля замок превращается в филиал ада для диабетиков, я бы ещё в сентябре сказался больным и уехал к чертям в горы. Весь Большой зал забит ебаными розовыми сердечками, в воздухе летают какие-то ошалевшие купидоны, которые стреляют во всё, что движется, а запах дешёвых духов и приторного шоколада стоит такой, что хочется выкашлять собственные лёгкие. Я сижу за столом Слизерина, мрачно ковыряя овсянку, и стараюсь не смотреть по сторонам. — О, Минхо-хён, смотри! — Феликс, этот ходячий сгусток позитива, подскакивает ко мне, сияя как начищенный галеон. — Я купил Сынмину зачарованную валентинку! Она поёт, когда её открываешь! — Ликс, если эта хрень запоёт в радиусе пяти метров от меня, я её испепелю, — обещаю я, даже не поднимая глаз. — У меня и так утро началось с того, что какой-то первокурсник попытался всучить мне письмо в розовом конверте. Я посмотрел на него так, что он, кажется, до сих пор икает. Справа от Феликса материализуется Сынмин. Вид у него... соответствующий. Растрепанный, сонный, но с той самой идиотской ухмылкой, которая появляется у него только рядом с Ликсом. — Доброе утро, Минхо, — ехидно протягивает Ким. — Вижу, ты в восторге от праздника. Где твой Гриффиндорец? Неужели он наконец осознал, какой ты токсичный, и сбежал к кому-то, кто не называет его «геморроем» каждые пять минут? Я медленно перевожу взгляд на Сынмина. — Ким, ты сегодня удивительно смелый для человека, который часто наглеет и суёт свой нос в чужие дела. Напомнить тебе про библиотеку, оранжерею и ещё кое-какие места, где вы с Феликсом грешили, а мне как старосте пришлось вас прикрывать? М? — я поднимаю брови, замечая как краснеют щёки парня. — ГДЕ ХЁНДЖИН? Это я должен тебя спросить. Этот драматичный кусок идиота не явился на завтрак, а значит, он либо планирует какой-то грандиозный пиздец, либо... Двери Большого зала распахиваются. Блядь. Я так и знал. Хван Хёнджин вплывает в зал в окружении ебаных розовых лепестков. Откуда он их взял? Спёр в теплицах? Он уверенно несёт огромный букет каких-то светящихся цветов. Весь его вид вопит: «Смотрите на меня, я — главная драма этого замка». — Ли Минхо! — орёт он на весь зал, игнорируя охреневшего профессора Снегга. — Твоё ледяное сердце сегодня будет растоплено! Я закрываю лицо рукой. — Сынмин, пристрели меня. Прямо сейчас. По старой дружбе. Хёнджин добегает до нашего стола, задыхаясь от собственной крутости, и шлепает букет прямо в мою овсянку. Цветы шипят, выпуская облако пара со вкусом клубники. Пиздец. Просто полный пиздец. — Это тебе, — Хван лучезарно улыбается, и я понимаю, что злиться на него — это как пытаться наорать на щенка, который ссыт на твой любимый ковер. Бесполезно. — Там внутри ещё кольцо, которое меняет цвет от твоего настроения. Оно сейчас чёрное, Минхо-я. Почему? — Потому что я сейчас — это чистое, концентрированное зло, Хёнджин, — я встаю, вытирая руки салфеткой. — Иди сюда. Я хватаю его за галстук и тащу к выходу из зала под улюлюканье Феликса и мерзкий смешок Сынмина. Мы выходим в пустой коридор, и я прижимаю этого придурка к стене. — Ты хоть понимаешь, как по-идиотски ты выглядел? — спрашиваю я, глядя в его сияющие глаза. — Весь зал смотрел. Снегг выглядел так, будто хочет проклясть нас до седьмого колена. Сынмин теперь будет стебать меня до конца выпуска. — Но тебе же понравилось, — Хёнджин обхватывает мою талию, ни капли не боясь. — Ты сейчас злишься, но твои зрачки расширены, и ты дышишь так, будто хочешь меня либо съесть, либо... — Либо и то, и другое, — я впиваюсь в его губы, обрывая этот поток гриффиндорского красноречия. Поцелуй пах этой ебаной клубникой и Хёнджином. Горько-сладкий коктейль, от которого у меня окончательно сносит крышу. Это был не поцелуй, а удар, выплеск всех накопившихся эмоций, и чего-то неизведанного, обжигающего. Грубый, глубокий, он был на грани боли, но Хёнджин не сопротивляется. Его дыхание сбивается в такт с моим дыханием, тела сталкиваются, почувствовав взаимное, магнетическое притяжение. Я стону в поцелуе, мой рот двигается требовательно, исследуя, кусая, заставляя Хёнджина выдохнуть дрожащий вздох. Я чувствую, как Хван поддаётся вперёд, его пальцы впиваются в ткань рубашки на моей спине. Я отстраняюсь через минуту, тяжело дыша. — Кольцо, значит? — Оно стало фиолетовым, — Хёнджин хихикает, глядя на мою руку, которую он успевает окольцевать в процессе поцелуя. — Фиолетовый — это «сильное влечение и желание убить всех вокруг, кроме Хвана». — Логично, — я вздыхаю, поправляя ему воротник. — Ладно, Драма Квин. Пошли. У меня в сумке тоже кое-что есть для тебя. Но если ты хоть кому-то скажешь, что Ли Минхо купил тебе коллекционный набор красок из самого Лондона и подписал открытку «Моему любимому идиоту» — я сотру тебе память заклинанием Забвения. Понял? — Ты меня любишь! — визжит Хёнджин, прыгая на меня. — Я тебя ненавижу, Хван. Всей душой ненавижу, — я подхватываю его под задницу, прижимая к себе. — А теперь пошли отсюда, пока нас не накрыла вторая волна розовых соплей. У нас есть ещё пара часов до уроков, и я планирую потратить их на то, чтобы проверить, так ли хорошо ты умеешь стонать, как ты умеешь устраивать цирк в Большом зале. Мы скрываемся в тени коридора. Четырнадцатое февраля в Хогвартсе — это был полный, абсолютный, беспросветный пиздец. Но пока этот пиздец висит у меня на шее и пахнет клубникой... ладно, Мерлин с ним. Я потерплю. Но Сынмину я всё равно за завтрак отомщу. У меня как раз валяется пару конфет с эффектом слизняка. ***. Я тащу Хёнджина за угол так быстро, что его ноги едва касаются пола. Мы влетаем в заброшенный класс на третьем этаже — тот самый, где пыли столько, что даже привидения чихают. Я захлопываю дверь и накладывают «Коллопортус». Если кто-то решит нас побеспокоить, клянусь, я превращу его в учебное пособие по анатомии. — Минхо-я, ты такой грубый сегодня... — выдыхает Хван, опираясь спиной на пыльную парту. Его волосы рассыпается по плечам, а в глазах всё еще пляшут те чёртовы розовые искры. — Тебе действительно так сильно не понравился мой букет? Я замер. Блядь. Он что, серьезно сейчас расстроится? Его нижняя губа начинает дрожать — этот его коронный прием «я сейчас расплачусь и ты почувствуешь себя последней мразью». — Хёнджин, если ты сейчас начнёшь сырость разводить, я тебя заставлю этот букет съесть, — я подхожу вплотную и рывком притягиваю его к себе. — Я сказал, что это выглядело по-идиотски. Я не говорил, что мне не понравилось. Я залезаю в свою сумку и выуживаю тяжёлую коробку. Настоящие профессиональные краски из «Зонко», которые я заказывал через знакомых контрабандистов. И набор кистей из волоса единорога — дорогущие, сука, как полметлы «Нимбус». — На, — я всучиваю ему подарок. — Рисуй свои шедевры и не ной. И там... под кистями... открытка. Хван замер, открывая коробку. Его лицо меняется за секунду — от «я сейчас умру от горя» до «я самый счастливый дебил в мире». Он дрожащими руками достаёт маленькую открытку, на которой я своим самым аккуратным (но всё равно кривым) почерком написал: «Моему самому талантливому и невыносимому геморрою. Не смей бросать рисование, иначе я тебя прокляну. С любовью, наверное, твой Л.М.» — «С любовью, наверное?» — Хёнджин поднимает на меня глаза, и в них уже блестят настоящие слёзы. Но на этот раз — те, от которых у меня в груди что-то предательски ёкает. — Минхо-я... ты такой придурок. — Знаю, — я не даю ему договорить, впиваясь в его губы. На этот раз поцелуй был другой. Без зрителей, без этого ебаного пафоса. Глубокий, тягучий, со вкусом облегчения. Я чувствую, как его руки зарываются в мои волосы, как он прижимается ко мне всем телом, будто пытается срастись. Я приподнимаю его, усаживая на парту, и между нами становится по-настоящему жарко. Кольцо на моем пальце, кажется, уже светится ярко-алым — «максимальное возбуждение и желание забыть о существовании школы». — Хён... — шепчет он мне в шею, пока я расстёгиваю его гриффиндорский жилет. — У нас всего полчаса до Трансфигурации... — Макгонагалл подождёт, — рычу я, стягивая с него рубашку. — Скажем, что мы были у мадам Помфри. Наши языки сплетаются в танце, грубом и требовательном, исследуя каждый уголок, каждая искра превращается в пламя. Мы почти доходим до самого интересного, когда за дверью раздаётся подозрительный шум. Шорох, хихиканье и голос, который я узнаю из тысячи даже в бреду. — Ликс, осторожней, тут ступенька... Ой, смотри, дверь закрыта. Думаешь, там кто-то есть? — Сынмин, блядь! — рявкаю я так, что, кажется, портреты на стенах падают. — Свали нахер отсюда, пока ты жив! За дверью повисает гробовая тишина. Потом слышится приглушенный смешок Сынмина. — О, Минхо! А мы думали, ты на Квиддичном поле тренируешься. Видимо, у вас с Хёнджином своя «тренировка»? — этот когтевранский засранец даже не пытается скрыть издевку. — Кстати, Ликс хотел спросить, нет ли у тебя запасного галстука. Свой он... где-то потерял. Я смотрю на Хёнджина. Тот сидит на парте — полуголый, красный как помидор, но уже вовсю хихикает, прикрывая рот ладошкой. — СЫНМИН! — я срываюсь с места, подлетаю к двери и ударяю по ней кулаком. — Если ты сейчас не уведёшь своего австралийского цыплёнка в другую сторону, я скормлю вас обоих Пушку! Прямо сейчас! Без палочки! — Уходим-уходим! — донесся голос Феликса. — Приятного... времяпровождения, Минхо-хён! Шаги быстро затихают. Я прислоняюсь лбом к холодному дереву двери и выругиваюсь. Громко. Грязно. С упоминанием всех родственников Мерлина. — Весь момент испортили, — бормочу я, возвращаясь к Хёнджину. — Ну, Минхо-я... — Хван тянет ко мне руки, его глаза лукаво блестят. — У нас ещё есть двадцать минут. Я смотрю на него. На это наглое, красивое, совершенно невыносимое лицо. — Ты — ходячая катастрофа, Хван Хёнджин. Я снова впечатываю его в парту, решив, что Макгонагалл всё-таки обойдётся сегодня без двух студентов. В конце концов, четырнадцатое февраля бывает раз в году. А желание придушить или зацеловать до смерти этого гриффиндорца у меня — круглосуточное. ***. Мы встречаем этих двоих у кабинета Трансфигурации. Сынмин выглядит подозрительно аккуратным, если не считать того, что галстук у него был завязан на узел, который явно придумал Феликс. А сам Ликс сияет так, что было больно смотреть. — О, — Сынмин окидывает нас взглядом. — Минхо, ты хоть прикройся. Вся шея в засосах. — А у тебя, Ким, — я подхожу к нему вплотную и шепчу на ухо, — на заднице, кажется, до сих пор остался отпечаток библиотечной полки. Хочешь, проверим при всех? Или засосы твои тоже посмотрим? Сынмин мгновенно затыкается и отводит взгляд. 1:1. — Всех с праздником! — радостно провозглашает Хёнджин, обнимая меня. — Пошли уже в класс, идиоты, — ворчу я, но кольцо на моём пальце предательски светится нежно-розовым. Пиздец. Просто полный розовый пиздец. ***. На часах одиннадцать вечера. По идее, я должен патрулировать коридоры, снимать баллы с обнаглевших пуффендуйцев, гриффиндорцев и наслаждаться своей властью. Но вместо этого я сижу в Выручай-комнате, которая сегодня почему-то решает превратиться в уютную гостиную с одним огромным безразмерным диваном и камином, в котором вместо дров горят чьи-то несбывшиеся надежды. Ну, судя по запаху. — Хён, ты чего такой хмурый? — Хёнджин в очередной раз пытается закинуть на меня ноги. Я спихиваю его конечности обратно. — Я хмурый, потому что в этом замке сегодня произошло столько нарушений правил, что у меня рука устала баллы вычитать. И вообще, почему мы здесь все вчетвером? Я планировал провести этот вечер в тишине, а не в компании слипшейся парочки и одного гиперактивного гриффиндорца. На другом конце дивана Феликс буквально сидит на коленях у Сынмина. Сынмин выглядит на удивление расслабленным — он читает какую-то книгу, одной рукой придерживая Ликса за талию, а другой... блядь, Ким, ты серьёзно читаешь в такой момент эту чёртову книгу? Когда на твоих коленях сидит ахуенный парень, который фанатеет по тебе, как я по Квиддичу. Ну и по Хёнджину тоже. Только я этого не показываю. — Мы здесь, потому что в библиотеке Пинс устроила облаву, — не отрываясь от чтения, отзывается Сынмин. — А в гостиной Слизерина, сегодня слишком много первокурсников, которые пытаются вызвать дух любви. Поэтому Феликс притащил меня сюда. — Прям притащил? — лукаво улыбается Феликс, приближая своё лицо к его, на, что Сынмин усмехается. — Я не мог тебе отказать, тем более, когда ты так смотришь на меня, — прямо отвечает Ким, откладывает книгу в сторону и кладёт свои руки парню на талию, притягивая Ли ближе к себе. — что у меня в лёгких кислород заканчивается. — Мне нравится, что ты стал открытым и уже не стесняешься говорить о том, что чувствуешь, — Феликс хихикает. — ведь, это главное в отношениях. — и уверенно касается лица когтевранца, а затем его целует. — Грёбанный день Всех Влюблённых! — деланно возмущаюсь я, не скрывая язвительную улыбку. — Минхо, расслабься. Ты сегодня весь день выглядишь так, будто тебе в штаны засунули нюхлера. — Если бы мне засунули нюхлера, я бы хотя бы разбогател, — огрызаюсь я. — А пока я только беднею на нервные клетки. — Смотрите, что у меня есть! — Феликс радостно выуживает из кармана небольшую коробку «Берти Боттс». — Но это специальная серия к четырнадцатому февраля! «Вкусы первой любви». Я напрягся. — Ликс, если там вкус «разочарования», я пас. — Да ладно тебе, хён! — Хёнджин подскакивает, выхватывая коробку. — Давайте по очереди. Кто вытянет самую гадкую — тот завтра идёт отрабатывать наказание за всех нас у Филча. Я хочу сказать, что это самая тупая идея в истории магии, но Хван уже суёт конфету в рот. Его лицо сначала выражает восторг, потом недоумение, а потом он густо краснеет. — Ну? — Сынмин приподнимает бровь. — И что там? — «Вкус... поцелуя в морозный вечер», — шепчет Хёнджин, глядя на меня. — Мята и... кожаная куртка? — Пиздец, — комментирую я. — Даже конфеты в этом замке работают на твой грёбаный драматизм. Давай сюда. Я вытягиваю ярко-красную горошину. Жую. — Ну? — теперь уже все трое смотрят на меня. — Вкус «обиды на весь мир», — вру я, хотя во рту отчётливо разливается вкус домашнего клубничного пирога и чего-то теплого, подозрительно напоминающего запах волос Хёнджина. — Горько, как твоя попытка сдать Зельеварение. — Врёшь, — Сынмин хмыкает, забирая коробку. — У тебя зрачки расширились. Ликс, твоя очередь. Феликс вытягивает конфету и тут же кривится. — Фу! Фу-фу-фу! О боже! — Что там? «Тухлое яйцо»? — с надеждой спрашиваю я. — Нет... — Ликс чуть не плачет от смеха. — Вкус «старого пергамента и библиотечной пыли»! Сынмин, это же ты! Один в один! Мы с Хваном ржём так, что чуть не падаем с дивана. Сынмин даже не обижается — он просто отбирает конфету у Ликса, съедает её и невозмутимо кивает: — Неплохо. Нотки истории и лёгкая депрессия. Мне нравится. Мой вкус. — Боже, вы все психи, — я притягиваю Хёнджина к себе, кладя подбородок ему на плечо. — Сынмин — книжный червь, Ликс — солнечная батарейка на стероидах, а ты... ты просто ходячая катастрофа. — Твоя катастрофа, — напоминает Хван, крутя на пальце то самое чёрное кольцо, которое теперь светится уютным оранжевым цветом «абсолютного комфорта». — К сожалению, — я вздыхаю, закрывая глаза. — Ладно. Раз уж мы тут застряли... Сынмин, отложи свою книжку. Ликс, перестань грызть ухо Ким Сынмина. Я достаю из кармана бутылку сливочного пива, которую предусмотрительно «позаимствовал» из запасов Хагрида. — Давайте допьём это и разойдёмся, пока я не решил, что групповые обнимашки — это хорошая идея. Если я когда-нибудь такое скажу, знайте: меня подменили оборотным зельем, и меня нужно немедленно сжечь. — Мы тебя тоже любим, Минхо-хён, — Феликс прижимается к плечу Сынмина, сияя своей фирменной улыбкой. — Да-да, пошли вы нахер, — ворчу я, но непроизвольно притягиваю Хёнджина еще ближе. В Выручай-комнате было тихо. За стенами бушует февральский ветер, Хогвартс постепенно затихает после розового безумия. Мы сидим вчетвером на одном диване — Когтевран, Гриффиндор и два Слизерина, которые полностью ломают систему. Я смотрю на огонь в камине и думаю о том, что, возможно, это 14 февраля было не таким уж и конченым. Хотя если завтра на завтраке кто-то снова попытается спеть мне серенаду — я точно перейду на Тёмную сторону. У них хотя бы форма чёрная и нет этих ебучих розовых лепестков. — Минхо... — шепчет Хёнджин, уже засыпая у меня на груди. — Чего тебе? — Твоё кольцо... оно розовое. Совсем-совсем нежно-розовое. Я смотрю на свою руку. Блядь. — Это просто отблеск от камина, Хван. Спи уже, пока я тебя не заколдовал. Но я знаю, и они все знают. Пиздец. Я всё-таки попался. ***. Если Хёнджин чего-то вбивает себе в голову, то проще пережить нашествие дементоров, чем его нытьё. После того розового безумия в Большом зале он три дня ходит за мной хвостом и намекает, что «настоящего свидания под звёздами» у нас так и не было. Я держусь до пятницы. А потом сдаюсь, потому что смотреть в эти щенячьи глаза больше нет сил. ***. Сто сорок две. Ровно сто сорок две сраные ступеньки ведут на Астрономическую башню. Я считаю каждую, и на каждой я проклинаю тот день, когда решаю, что встречаться с Гриффиндорцем — это хорошая затея. Нормальные люди в пятницу вечером пьют сливочное пиво в гостиной, а я тащу на горбу тяжёлую корзину, которую я лично спёр из кухни, попутно пообещав домовикам, что не сдам их Филчу. — Минхо-я, ну скоро там? — Хёнджин идёт сзади. — Если ты ещё раз спросишь, я сброшу тебя в лестничный пролёт, и ты долетишь до низа гораздо быстрее, чем мы поднимемся, — ворчу я, перехватывая корзину. Наконец, мы выбираемся на самую вершину. Холодный ветер тут же пытается сорвать с меня капюшон, но вид... ладно, признаю, вид на запретный лес и озеро под луной был неплох. На четвёрочку. Я взмахиваю палочкой, расстилая на холодном камне плед с подогревом. — Вау... — Хёнджин сбрасывает тёплый плащ и я замираю. Он наряжается в свой лучший свитер, который подчеркивает его шею, и нацепляет кучу каких-то фенечек. — Минхо, ты сам это всё организовал? — Нет, блядь, само прилетело, — я усаживаюсь на плед и начинаю доставать еду. — Садись давай. У нас есть жареная курица. Кстати домовики клялись, что это лучшая партия за месяц... Так, дальше... Сыр, виноград и бутылка вина, которую я выкрал из личного запаса профессора Слизнорта. Он старый, он всё равно не заметит. Хёнджин садится рядом, сияя так, что мне хочется надеть солнцезащитные очки. — Ты такой романтик, когда хочешь, хён. — Закрой рот и ешь курицу, Хван. Если ты сейчас начнёшь читать стихи, я прыгну вниз без метлы. Мы сидим в тишине минут десять. Хёнджин с аппетитом уплетает крылышки, периодически пачкая соусом свои идеальные губы, а я просто смотрю на него и думаю о том, какой я всё-таки придурок. Я, Ли Минхо, лучший студент Слизерина, мастер язвительных комментариев, сижу на продуваемой всеми ветрами башне и радуюсь тому, что этот гриффиндорский оболтус перестаёт ныть. — Знаешь, — Хёнджин вдруг откладывает еду и смотрит на меня очень серьёзно. — Сынмин сказал, что ты никогда не пойдёшь на такое. Он даже поставил пять галеонов на то, что ты просто подаришь мне коробку конфет и отправишь спать. Я замер с куском сыра в руке. — Пять галеонов? На меня? — Ага. — Блядь. Ким Сынмин... ну погоди. Я завтра заставлю Ликса съесть столько сладостей с эффектом чесотки, что Сынмину придётся чесать его неделю без перерыва. Хёнджин смеётся и прислоняется плечом к моему плечу. — Ты неисправим. Но это было лучшее свидание. Даже если ты всю дорогу материл лестницы. Я вздыхаю и притягиааю его к себе, накрывая нас обоих краем пледа. — Лестницы — это исчадие ада, Хван. Но ради твоего счастливого лица... ладно. Раз в год я готов это пережить. Но только раз! И если ты скажешь Феликсу, что я тут обнимался с тобой под луной — я превращу твою кровать в болото. Хёнджин затих, уткнувшись носом в мою шею. — Минхо... — Что ещё? — Твоё кольцо. Оно теперь не просто розовое. Оно... оно блестит золотым. Я смотрю на свою руку. Кольцо, которое подарил этот идиот, переливается тёплым золотистым светом. «Глубокая привязанность и готовность ради этого человека на любую херню» — так, кажется, написано в инструкции. — Оно сломалось, — бурчу я, покрепче обнимая Хёнджина. — Китайская подделка из «Зонко». Завтра выкину. — Не выкинешь, — уверенно шепчет Хван, засыпая прямо у меня на плече. — Не выкину, — тихо соглашаюсь я, целуя его в макушку, пока никто не видит. Ночь была холодной, курица была вкусной, а Ким Сынмин завтра должен мне пять галеонов за то, что я всё-таки оказываюсь «романтиком». Но сначала... сначала я еще немного посижу здесь. В тишине. Со своим личным гриффиндорским бедствием. Пиздец. Я определенно спёкся. ***. Я иду мимо стола Когтеврна и как бы случайно роняю перед Сынмином пустой кошелек. — Гони мои пять галеонов, Ким, — цежу я, не останавливаясь. — И передай Ликсу, чтобы он сегодня не ел кексы на ужине. Ради его же блага. Сынмин давится тыквенным соком, а Феликс просто показывает мне «сердечко» из пальцев, наплевав на все правила и сидит рядом со своим когтевранцем. Я закатываю глаза. Как же они меня бесят. Все. Особенно тот, что сейчас машет мне рукой со стола Гриффиндора, разбрызгивая джем во все стороны. Мои идиоты. Самые лучшие идиоты в Хогвартсе.