Отсутствие Надежды

Жиллиман смотрел в обзорный экран со странным чувством отрешенности, наблюдая, как его флот превращает синий мир в черный. Залп за залпом обрушивался на поверхность с орбиты, и он знал, что внизу картина мало чем отличается. Он вышел из варпа, глядя на планету, которая вполне могла бы сойти за один из Пятисот миров. Он оставлял ее безжизненной скалой. Океаны вскипали от огня, который обрушили его боевые корабли, и вскоре там не останется ни капли, способной испариться. Экстерминатус. Он поморщился от этого слова. Крайняя мера, которую он ненавидел даже в старые времена, в разгар Великого Крестового похода. То, чего он избегал, прибегая лишь в самых необходимых обстоятельствах, когда мир заключить было нельзя, а война стоила бы слишком дорого — будь то времени или ресурсов. Теперь казалось, что каждый мир на его пути, который не удавалось немедленно привести к согласию, должен быть уничтожен полностью. Особенно если были сообщения о флоте-улье неподалеку. Одним миром с биомассой меньше — разница невелика, но с практической точки зрения даже эта малая разница могла оказаться жизненно важной. А значит, он не мог позволить себе оставить его. Старые дни, — с горечью подумал он. Слава Великого Крестового похода осталась в прошлом, в десяти тысячах лет назад. И всё же для регента прошло едва ли столетие. Парадокс. Он опустил взгляд, сжимая руку, закованную в Длань Судьбы. Он был пересоздан, возрожден самим Императором, и все же воспоминание о чуме его брата до сих пор заставляло его вздрагивать. Он был мертв, но жил. Ещё один парадокс. Мортарион, — поправил себя Жиллиман. Этот… демон не был его братом. Его брат был мертв, мертв последние десять тысяч лет, и ничто из того, что скажет этот гниющий труп отца, ничего не изменит. Мортариона нельзя спасти. Это даже не теоретическая возможность. Потому что теоретическое влекло за собой практическое. Если бы теоретическое предполагало, что Мортариона можно спасти, практическое заставило бы Жиллимана бросить всё, истратить все ресурсы, чтобы сделать это. О, что бы он отдал, чтобы хоть один из его братьев вернулся к нему. Даже один из этих ублюдков-предателей, лишь бы было с кем поговорить. Если бы сам Хорус вошел на мостик прямо сейчас и заявил, что ищет покаяния, Жиллиман обнял бы своего давно умершего брата. Если бы Лоргар сделал то же самое, он мог бы даже допустить эту мысль. Но он не мог позволить себе надеяться. Надежда предназначалась для дней, когда он не желал ничего большего, чем выбросить меч отца в пустоту и самому шагнуть во тьму. Надежда была для дней, когда в его отчетах число погибших исчислялось миллиардами. Надежда была для дней, когда он смотрел на своих сыновей и плакал о том, что они никогда не увидят той славы, которую он прочил им так давно. Надежда не предназначалась для бесплодных начинаний, которые не сделают ничего, кроме как вытянут ресурсы, которых у него нет. Он выбросил бессмысленные мысли о Мортарионе из головы и снова повернулся к разрушенному миру. Мир ксеносов, полностью превращенный в руины, и ради чего? Лишь из-за того факта, что они случайно наткнулись на него. Они были чужими, и потому требовали истребления. Он гадал, были ли другие миры, населенные этим видом, была ли это, возможно, какая-то колония? Или они только что стерли целую культуру, целую историю с лица бытия без какой-либо иной причины, кроме того, что живыми они были бы помехой. Жиллиман удержался от того, чтобы нахмуриться. Он не мог позволить себе выглядеть иначе как непоколебимым в своей цели. И все же… он вел войну с бесчисленными ксеносами во имя Императора и никогда не спрашивал почему. Они были врагами человечества, препятствиями во имя прогресса. Необходимое зло, — говорил он себе. Ха. Он мог бы утопить ад в тех грехах, которые требовались Империуму, чтобы пережить каждый новый день. С момента его пробуждения так много изменилось. Столь много. Из всех возможных существ, его исцелили эльдары. Насилие, эта бессмысленная ненависть, о которой он когда-то даже не задумывался, теперь казалась такой… такой совершенно бессмысленной. Недальновидной. Инфантильной. Перед лицом таких угроз, как тираниды и Губительные Силы, ни одна раса в одиночку не сможет пережить эту войну, раздирающую галактику. И все же так многие настаивали на этом. Никогда не доверяй ксеносу, хорошо, но не отвергай потенциального союзника, когда ты прижат спиной к стене. Ему пришла в голову мысль. Я забыл название этого мира. Это не было чем-то важным. Сейчас это едва ли имело значение, не тогда, когда этот мир превратится всего лишь в довольно крупный кусок щебня. Но он Робаут Жиллиман. Примарх. Его разум был генетически спроектирован для поглощения и каталогизации информации в ещё большей степени, чем у остальных его братьев. Если он мог забыть название планеты, то что еще? Одиночную поставку оружия здесь или авторизацию на развертывание титана там? Он был Лордом-Регентом Империума, судьба человечества покоилась на его плечах, и только на его. Какие еще ошибки он совершил? Горят ли миры прямо сейчас из-за его канцелярской ошибки? Сколько погибших? Сколько потерянных миров? Теоретически, — подумал он, чтобы успокоиться, прежде чем его беспокойство начнет проявляться. — Тяжесть моего долга начинает изматывать меня. Практически, я мало что могу с этим поделать. Что сделано, то сделано, и все, что я могу — это быть более бдительным в будущем и молиться, чтобы я поймал себя до того, как совершу какую-нибудь серьезную ошибку. Он был примархом, генетическим чудом, но в глубине души он оставался человеком, а не богом. Вопреки тому, что кричат проповедники, он смертен. Он не мог быть совершенным, как бы сильно ни старался. Каждый день, который наступает для Империума — это победа, пусть и маленькая, и он мог найти в этом небольшое утешение. Он был обязан, иначе бы сошел с ума. Жиллиман удалился в свои покои, сделав ритуальное объявление об очередной победе, не вкладывая в него особого веса. Он молился, чтобы его усталость осталась незамеченной. Он просто… устал. Слишком, слишком устал. Смерть забирала его дважды, и все же он был вынужден продолжать. Никакого отдыха, не для Жиллимана. Не для Лорда-Регента. Не пока Империум находится на волосок от гибели. Жиллиман нахмурился. В последнее время он ожесточился. А почему бы и нет? Кто из его братьев не поступил бы так же на его месте? Самому Сангвинию пришлось бы нелегко сохранять стойкость в такие времена. Он мысленно вернулся в дни Ереси, как часто делал в последнее время. Он помнил события, когда он впервые вернулся на Макрагг. Спешка с возведением как можно большего количества оборонительных сооружений, жадное ожидание выживших лоялистов, медленно стекающихся, ведомых маяком Фароса. Каждый день желая, чтобы вернулся кто-то из его братьев. В те дни, которые особенно тяготили его, ему нравилось думать, что история может повториться. Возможно, однажды Лев снова придет, чтобы поднять его дух и подарить надежду, покинувшую его в последнее время. Или, быть может, вернется Коракс, и вместе они будут оплакивать то, во что превратился их Империум, прежде чем посвятят себя его исправлению. Он улыбнулся. О, как Коракс ненавидел бы то, во что превратился Империум. Если уж на то пошло, все его братья возненавидели бы. Но его братья были мертвы или пропали без вести, все до единого, и никто из них, скорее всего, не вернется. Он был один, оставленный ни с чем, кроме искаженных имитаций, которые время от времени пересекали его путь, чтобы насмехаться над ним и вести против него войну. Он подумал о столе на Макрагге, где для каждого из его братьев, мертвых или забытых, было зарезервировано место. Он усмехнулся. Как по-детски. Как наивно. Лев считал это благородным, но Льва здесь не было. Он не видел, что безумие Хоруса обрушило на галактику. Благородный. Само это слово теперь оскорбляло его. Благородство покинуло галактику давным-давно. Жиллиман вздохнул. Теоретически, — подумал он снова. — Мои сыновья выживают. Астартес выживают. Люди Империума выживают, день за днем, вопреки ужасам, брошенным на них. Практически, надежда есть. Он подумал о Кровавом Ангеле, Данте, которого он назначил Лордом-Командующим Империума Нихилус. Он видел в магистре ордена много от себя. Тот был стар, слишком стар, и ожесточен для своего возраста. Устал, и все же упорствовал. Для Жиллимана было странно думать, что Данте, в каком-то смысле, прожил дольше него. И все же он продолжал сражаться. Благородство ещё живо. Он подумал о Живой Святой, которая помогла в его пробуждении, о Селестине. Он должен был бы ненавидеть её. Фанатичка, распространяющая ложь, которую Лоргар написал тысячелетия назад, и обманывающая себя своей верой. И все же, вместе с этой верой людям даровалась надежда. Ещё не все потеряно, — подумал он. — Не может быть потеряно. Империум всё ещё жил. Изувеченный, наполовину сгнивший, но он жил. И пока это так, надежда была. Она должна быть.