Коллекционируя несовместимое

Запах сменился резко. Вместо озона и пластика — густой, удушающий микс махорочного дыма, пыли от старых ковров, пота и чего-то медного, похожего на кровь. Туман рассеялся, открыв помещение, похожее на заброшенный заводской кабинет: голые стены, пропылённые окна, массивный дубовый стол, заваленный бумагами. И два кресла. В них сидели двое. Один — лысоватый, с хитрой, козлиной бородкой и живыми, слишком блестящими глазами. Он нервно постукивал пальцем по ручке кресла, и его взгляд, цепкий и быстрый, скользнул по Аиде с немедленной, безошибочной оценкой — как инженер смотрит на деталь, прикидывая, куда её вкрутить. Владимир Ильич. Рядом — другой. Массивный, грузный, с лицом, напоминающим потрёпанный сапог. Усы, тяжёлый, неподвижный взгляд бульдога, в котором читалась не злоба, а усталая, привычная ко всему подозрительность. Рука лежала на столе рядом с потрёпанной папкой и тяжёлой пепельницей. Иосиф Виссарионович. — Тов. Сталин, взгляните, — первым нарушил тишину Ленин. Его голос был выше, чем ожидалось, и резковат. — Прибыл объект из сектора… «А». Тот самый «катализатор хаоса». Сталин медленно перевёл на неё взгляд. Глаза сузились. Он взял трубку с стола, не спеша набил её табаком, зажёг. — М-да, — произнёс он хриплым, глухим басом, выпуская струйку едкого дыма. — Вид — не ахти. Разложившаяся молодёжь. Типичный продукт загнивания. — Продукт — продуктом, но функционал! — оживился Ленин. Он вскочил с кресла и быстрыми шажками обошел Аиду кругом. — Согласно докладу т. Квиррелла и данным с участка «Синий», объект демонстрирует уникальную проводимость для чужеродных нарративов. Фактически — живая лента Мёбиуса для классового сознания в извращённой, конечно, форме! Аида стояла, держа свою тряпичную куклу. Внутри была пустота, но где-то на дне этой пустоты, под слоями программирования и боли, шевельнулось что-то древнее и острое — инстинктивный, животный страх перед этими двумя конкретными силуэтами. Не перед монстрами, а перед системой. Перед беспощадной логикой, у которой на неё уже есть дело. — Зачем я здесь? — спросила она. Голос прозвучал ровно, безэмоционально, как гудок. Сталин хмыкнул. — Вопросы задаёт. Дисциплина — ноль. — Вопрос закономерный! — парировал Ленин, потирая руки. — Объясним на практике! Видите ли, товарищ… как тебя? А, неважно! Видишь ли, исторический процесс — это не только борьба классов! Это ещё и борьба телесностей! Буржуазная телесность — развратна, гедонистична, хаотична. Наша задача — подчинить её дисциплине революционного действия! Он подошёл вплотную. От него пахло старыми книгами, потом и странной, электрической энергией. — Твоё тело, — прошипел он, тыча пальцем в её грудь, — стало полем битвы. На нём оставили следы анархические, зоологические, мещанские формы насилия. Это — контрреволюция плоти! Нам необходимо провести чистку! Заложить основы новой, коллективной телесности! Слово «чистка» прозвучало особенно звонко и жутко в пыльном кабинете. Сталин мрачно кивнул, докуривая трубку. — Теория — теорией, Ильич. Практика — практикой, — пробурчал он. — Объект надо проверить. На устойчивость. На пригодность. Протокол «Проверка на вшивость» знаешь? — Естественно! — Ленин уже лихорадочно рылся в бумагах на столе. — Беру идеологическое обеспечение! Ты — оперативное руководство! Всё произошло быстро, без лишних слов. Это не было изнасилованием в обычном смысле. Это была экзекуция с идеологическим подтекстом. Сталин поднялся. Он был неожиданно огромен в маленьком кабинете. Он не раздевал её. Он просто взял её за плечи своими тяжёлыми, цепкими руками и пригнул к краю стола, смахнув на пол стопку бумаг. Его действия были лишены какой-либо страсти — только сокрушающая, методичная сила. Он делал своё дело молча, лишь тяжело дыша ей в затылок. Казалось, он не видел в ней женщину, или даже человека. Видел объект проверки. Её тело было для него куском мяса, который нужно промять, испытать на прочность, поставить штамп «брак» или «годен». Боль была глубокой, тупой, сокрушающей, как удар тарана. От него пахло табаком, потом, старым сукном и железом. А Ленин в это время носился вокруг, тыча пальцем в воздух, и выкрикивал лозунги, которые в этом контексте звучали как полное, законченное безумие: — Преодоление буржуазного индивидуализма через коллективное действо! Да, товарищ Сталин! Ломай пережитки!.. Диалектика — в каждом движении! Отрицание частной собственности на тело!.. Глубже! Через страдание — к новому качеству! Его слова смешивались со звоном в ушах, с тяжёлым дыханием Сталина, с глухим стуком её собственного тела о дерево стола. Это было самое чудовищное: не физическое насилие (оно было лишь тяжело и больно), а это идеологическое сопровождение. Её боль, её унижение тут же облекались в лозунги, получали теоретическое обоснование, становились частью какого-то едкого, извращённого исторического процесса. Когда Сталин закончил, он отстранился, поправил гимнастёрку, как будто только что выполнил гимнастическое упражнение. — Хлипкая, — резюмировал он, возвращаясь к своему креслу. — Каркас слабый. Но кость цела. При должной обработке… может сгодиться для тыловых работ. Ленин, раскрасневшийся, с горящими глазами, подскочил к ней снова. — Первый этап завершён! Революционная энергия введена в материю! Но этого мало! Теперь — этап коллективизации полученного опыта! И прежде чем она поняла, что происходит, он тоже взял её. Но иначе. Его прикосновения были не грубыми, а лихорадочно-суетливыми, исследующими, будто он пытался нащупать в её плоти ту самую «революционную энергию», которую только что «ввёл» его соратник. Он бормотал что-то о «снятии противоречий», о «синтезе», его дыхание было частым и горячим. В его действиях была какая-то исступлённая, теоретизирующая похоть, от которой становилось ещё более не по себе, чем от простой жестокости Сталина. А Сталин в это время заполнял какую-то бумагу, изредка бросая на них бесстрастный, оценивающий взгляд, как контролёр на конвейере. Когда и Ленин отстранился, вытирая лоб платком, в кабинете воцарилась тяжёлая, пропитанная потом и табаком тишина. Аида лежала на столе, смотря в потолок, покрытый паутиной. Тряпичная кукла была раздавлена под ней. Внутри не было даже пустоты. Было ничего. Полное, абсолютное ничто. Они не забрали у неё эмоции, как Волан-де-Морт. Они не встроили программы, как Хаги Ваги. Они обосновали её унижение. Превратили его в пункт плана. И от этого не осталось даже возможности для ярости. — Обработка завершена, — сказал Сталин, ставя печать на бумаге. — Материал подготовлен для следующей инстанции! — подхватил Ленин, всё ещё тяжело дыша. Он указал на другую дверь в кабинете, тонюсенькую, обитую чёрным дерматином. — Товарищи там ждут. Тоже, между прочим, видные деятели. Один, говорят, вообще бизнес-гений. Другой — целая поп-группа. Разберутся с тобой по-современному. Аида медленно соскользнула со стола. Ноги держали. Она не посмотрела на них. Подняла с пола раздавленную куклу, посмотрела на её сплющенное лицо из пуговиц. Отшвырнула в угол. И пошла к той самой двери. Оттуда уже доносился новый звук. Не лозунги, не тяжёлое дыхание. А ровный, уверенный, продающий что-то голос, наложенный на бит ровного, коммерческого трека.