Пирс

Бессонница

Уилл ворочался в кровати, чувствуя, как простыня сбивается в неудобные складки под его спиной. Третья ночь без сна. Какая-то старушка шептала про «дурной глаз», а соседка Марта уверяла, что всему виной полнолуние. Но луны сегодня не было — только густая тьма за окном. Он встал, и холодный пол обжег босые ступни. Дом дышал тишиной — ведь кроме Уилла в доме никого не было. Старые часы в гостиной отсчитывали секунды глухими ударами. Уилл натянул первый попавшийся свитер, пахнувший чем-то затхлым, и вышел во двор, даже не пытаясь идти тихо. Деревня спала. Узкие улочки, которые днем такие знакомые, сейчас казались лабиринтом. Уилл шел, не разбирая пути, пока под ногами не сменился асфальт на рыхлую землю, а потом — на скрипучие доски. Плеск воды заставил его остановиться. Озеро. Он не помнил, чтобы здесь был водоем. Возможно, просто никогда не заходил так далеко — в конец Бейкерс-лейн, где жилых домов становилось всё меньше, а дорога вся была в ухабах. Но сейчас перед ним расстилалась черная гладь, неподвижная, если не считать легкой ряби от ночного ветерка. И пирс. Старый, покосившийся, с облупившейся краской на перилах. А на самом его краю сидел человек. Уилл замер. Незнакомец держал в руках бутылку странной формы — широкое горлышко, узкое дно, стекло, мутное от времени. Он поднес ее к губам, отпил, и даже на расстоянии Уилл увидел, как тот морщится от крепости напитка. Уйти? Но ноги сами понесли его вперед. Доски пирса заскрипели под его шагами. Незнакомец обернулся — медленно, как будто заранее знал, что кто-то подойдет. — Можно? — голос Уилла прозвучал хрипло от неожиданного волнения. В свете луны, которая все-таки вышла из-за туч он разглядел лицо незнакомца. — Садись, — ответил тот. — Если не боишься пьяных людей на озере… — Уилл опустился рядом, не отвечая на колкость. — Я Уилл. — Майк. Бутылка оказалась в его руках прежде, чем он успел отказаться. Первый глоток обжег горло, второй — согрел изнутри. — Что это? — Самогон. Старик Флетчер гонит. Лучше не спрашивай, из чего. — Тишина. — Ты не местный, — наконец сказал Майк. — Как узнал? — Местные не ходят сюда. Считают озеро… нехорошим местом. — Уилл почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — А ты? — Я не считаю. — Они молча пили, наблюдая, как луна отражается в воде, расплываясь серебристой дорожкой. — Почему ты здесь? — спросил Уилл. Майк повернул к нему лицо. В его глазах было что-то неуловимое — то ли грусть, то ли усталость. — Жду. — Кого? — Не знаю. Может, тебя. Уилл засмеялся, но смех прозвучал нервно. — Я серьезно, — Майк вдруг улыбнулся, и его лицо преобразилось. — Ты первый, кто подошел ко мне здесь. За все годы. — Он встал, отряхнул штаны. — Приходи завтра, если захочешь. — И растворился в темноте, оставив Уилла одного с бутылкой и миллионом вопросов.

Второй визит

Уилл пришел к озеру раньше, чем планировал. Ночь была теплой, воздух — густым, пропитанным запахом земли и скошенной травы. Он шел медленно, не торопясь, будто давая себе последний шанс передумать. Но пирс был пуст. «Может, он не придет?» Он сел на край, свесив ноги над черной водой. В отражении луны плавали мелкие рыбешки, пугаясь каждого его движения. — Опоздал на минуту, а ты уже тут. — Уилл вздрогнул. Майк стоял позади него, держа в руках две бутылки — одну с темно-янтарной жидкостью, другую — с прозрачной. — Не люблю, когда меня ждут, — сказал Уилл. — Зато я люблю, — усмехнулся Майк и опустился рядом. Они молча открыли бутылки. Первая оказалась медовухой, вторая — холодным чаем с мятой. — Почему чай? — удивился Уилл. — Чтобы ты не подумал, что я алкоголик. — Они засмеялись. — Ты такой же странный, — сказал Майк. — А как догадался? — Нормальные не сидят на пирсах в четыре утра. — Уилл задумался. — Я здесь, потому что не знаю, где еще быть. — Ищешь себя? — Возможно. Но бессонница тоже к этому причастна. — Майк кивнул, будто это был самый естественный ответ в мире. — А ты? — спросил Уилл. — Я здесь, потому что в городе слишком шумно. — Ну а ночью? — Особенно ночью… Они замолчали. Где-то вдали заскрипела калитка, кто-то вышел во двор, закурил. — А ты веришь в любовь? — вдруг спросил Уилл. Майк поднял бровь. — Резкий поворот. — Просто интересно. Майк потягивал медовуху, размышляя. — Верю. Но не в ту, о которой пишут в книгах. — А в какую? — В ту, которая приходит, когда ты не ждешь. И уходит, когда пытаешься удержать. Уилл улыбнулся. — То есть ты веришь в любовь, которая не остается? — Я верю в любовь, которая была. А это уже немало. — Они снова замолчали. — А ты? — спросил Майк. Уилл посмотрел на воду. — Я не знаю. Наверное, верю. Но боюсь, что она окажется не такой, как я представлял. — Она всегда не такая, как представляешь. — Это плохо? — Нет. Это значит, что она настоящая. — Ветер поднялся, зашевелил их волосы, заставил воду покрыться волнами. — Придешь завтра? — поинтересовался Майк и Уилл кивнул. — Тогда принесу что-нибудь покрепче чая.

Философия на краю пирса

Уилл пришел раньше и застал Майка за странным занятием — тот сидел, склонившись над водой, и медленно капал в озеро из пипетки. Капли расходились темными пятнами, растворяясь в глубине. — Это что? — спросил Уилл. Майк не обернулся: — Чернила. — Зачем? — Чтобы увидеть, как далеко уходит свет. — Он выдавил еще каплю. — Он не уходит. Он тонет. — Уилл сел рядом. На этот раз Майк принес не бутылки, а термос с чем-то дымящимся. — Чай? — Глинтвейн. — Они пили горячее питье, и пар смешивался с ночным воздухом. — Как ты думаешь, алкоголь — это плохо? — спросил Уилл. Майк задумался: — Нет. Но он как чернила. — То есть? — Пить — не плохо. Плохо — когда пьешь, чтобы убежать. — Уилл посмотрел на термос: — А мы с тобой от чего убегаем? — От тишины, — ответил Майк. — Ты — потому что боишься, что в ней услышишь себя. Я — потому что уже услышал. — Ветер шевельнул камыши. — А что хорошего в этой деревне? — спросил Уилл. — То, что здесь нет ничего хорошего. — Это как? — Майк улыбнулся: — Здесь нет ничего искусственного. Никаких «аттракционов счастья». Только реальность. Грязь, пыль, пьяный дядя у магазина… Но зато нет лжи. — Уилл кивнул. — А в чем ложь в городах? — В том, что там все время предлагают тебе стать кем-то другим. Купи это — и будешь стильным. Пей то — и будешь интересным. А здесь… Здесь можно просто быть. — Они замолчали. Где-то за деревней залаяла собака. — Ты веришь в Бога? — вдруг спросил Уилл. Майк посмотрел на звезды: — Верю в то, что кто-то должен был придумать этот мир. Но если он есть — мне его жаль. — Почему? — Потому что он создал одиночество. А это слишком жестокая штука даже для Бога. — Уилл почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. — За одиночество я его ненавижу. — Мы сейчас одиноки? — Майк повернулся к нему. Его глаза в темноте казались почти черными. — Нет. Потому что одиночество — это когда тебя не понимают. А мы… Мы молчим, и уже понятно. — Они сидели так до рассвета.

Болезни и божественная жестокость

Уилл нашел Майка в необычном состоянии — тот сидел, скрестив ноги на старых досках пирса, и методично разламывал сухари, бросая крошки в воду. Вместо обычной бутылки рядом стояла аптечная упаковка с таблетками. — Сегодня день, когда я ненавижу Бога за эпилепсию. — Начал Майк, когда Уилл сел рядом. — Видел днем мальчишку у аптеки — лет десяти, с матерью. У него начался приступ. Он бился о землю, а она просто сидела рядом и плакала, потому что не могла ничего сделать. — Вода поглотила сухарь. Уилл достал из кармана две банки теплого пива. — Если Бог создал нас по своему подобию, — начал он, открывая одну, — то либо он сам страдает эпилепсией, либо это какая-то извращенная шутка. Майк принял банку: — Я думал об этом. Все эти болезни — не ошибки, а особенности дизайна. Как будто кто-то собирал человека из запчастей и где-то перепутал провода. — Они выпили одновременно. Пиво было теплым и горьким. — А психические расстройства? — спросил Уилл. — Тоже божественный замысел? Майк улыбнулся: — Знаешь, я встречал только двух людей без психических расстройств. Одного похоронили в семь лет, второго в тридцать — он повесился, оставив записку «я наконец здоров». Уилл фыркнул: — То есть по-твоему, все больны? — Не больны. Разные. Просто кому-то достался тревожный мозг, кому-то — депрессивный. Как цвет глаз. — Они замолчали, наблюдая, как последний сухарь медленно тонет. — Значит, Бог не жестокий, — наконец сказал Уилл. — Он просто плохой инженер? Майк рассмеялся: — Или хороший, но с плохим чувством юмора. Представь: ты создаешь идеальный механизм, а потом добавляешь туда маленький вирус, чтобы было интереснее. — Как алкоголь в нашем случае. — Как алкоголь, — согласился Майк, допивая пиво. На рассвете, когда они расходились, Уилл вдруг спросил: — А какое у тебя расстройство тогда? Майк повернулся и улыбнулся: — Все. Но сегодня особенно — синдром идиота, который сидит на пирсе вместо того, чтобы спать. Уилл кивнул: — Заразная штука, я уже подхватил. — Они разошлись, оставив пустые банки вместо себя.

Фармацевты и пьяные ангелы

Через три дня Майк не пришел. Через пять — Уилл нашел его в полуразрушенной аптеке на окраине деревни. Тот сидел на подоконнике среди разбросанных пузырьков, разглядывая этикетку на каком-то флаконе. — Искал тебя, — сказал Уилл, переступая через рассыпанные таблетки. Пол хрустел под ногами. Майк поднял глаза. В них не было ни опьянения, ни боли — только странная ясность. — Я тут философствую. Смотри, — он протянул флакон. — Кодеин. От кашля и от тоски. Как думаешь, почему все лекарства горькие? — Уилл прислонился к стеллажу с пустыми коробками: — Чтобы мы не забывали, что здоровье не должно быть сладким? — Нет, — Майк поставил флакон на полку, где когда-то хранились антидепрессанты. — Потому что Бог — плохой повар. В его супе всегда переперчено. — Они вышли на крыльцо. Дождь только что закончился, и лужи отражали облака, как зеркала. — Где пропадал? — спросил Уилл, закуривая. — В городе. У психиатра. — Дым смешался с влажным воздухом. — И что сказал твой доктор? — Майк ухмыльнулся: — Что я — классический случай. Классический чего — не уточнил. — Он взял сигарету из рук Уилла. — Знаешь, в чем проблема современных врачей? Они лечат душу, не веря в ее существование. — Уилл наблюдал, как дождевая капля скатывается по ржавой вывеске «Аптека». — А ты веришь? — В душу? Нет. Я верю в химию. — Майк показал на свою голову. — Там внутри сейчас идет война, и серотонин проигрывает… Они пошли к озеру, обходя особенно глубокие лужи. В аптеке остались лежать разбитые ампулы и рецепты с неразборчивыми подписями. — Значит, Бог — плохой химик? — спросил Уилл, когда они снова оказались на пирсе. Майк достал из кармана бутылку с мутной жидкостью: — Нет. Он гениальный химик. Просто его любимый реагент — страдание. — Они выпили. На этот раз напиток был настоян на полыни — горький, как все лекарства в мире. — Ты знаешь, почему ангелы пьют? — внезапно спросил Майк. — Потому что видели Бога вблизи? — Потому что у них нет печени, — ответил Майк и повалился на спину, глядя в небо. Уилл последовал его примеру. Доски пирса были влажными, но они уже давно перестали обращать на такие вещи внимание. — Завтра придешь? — спросил Уилл, когда солнце начало пробиваться через облака. — Если моя химия не взорвется. — А если взорвется? — Тогда приходи ко мне в гости. Будет шоу… — Они засмеялись одновременно. Где-то над озером пролетела цапля — одинокая и прекрасная. Как все поврежденные ангелы в этом мире.

Разбитые фонари

В этот день Уилл нашел Майка уже возле старого фонаря на окраине деревни. Тот сидел на земле, спиной к ржавому столбу, и пытался зажечь промокшую сигарету. — Опять не спишь? — спросил Уилл, бросая ему зажигалку. Майк поймал ее одной рукой: — Спится — когда в голове тихо. А у меня там сегодня оркестр. — Они пошли вдоль дороги, где каждые пятьдесят метров стояли такие же покосившиеся фонари. Половина не работала. — Знаешь, почему они все разбиты? — Майк пнул осколки стекла под ногами. — Потому что деревня бедная? — Потому что местные пацаны бьют их палками. Скучно тут. — Уилл поднял с земли камень и швырнул в единственный целый фонарь. Стекло посыпалось с приятным звоном. — Теперь мы тоже местные пацаны, — сказал он и Майк рассмеялся. Это был редкий звук, но приятный. Они дошли до пирса. — Я вчера видел, как мужик из магазина бил свою собаку, — вдруг сказал Майк. — Почему? — Потому что она выпила его водку. Собака, кстати, выжила. А он — нет. Упал в канаву и захлебнулся. — Уилл посмотрел на темную воду под пирсом: — Справедливость? — Нет. Просто водка была плохая. — Они сидели, болтая ногами, и курили, пока не закончились сигареты. Где-то вдали залаяла та самая собака — теперь уже свободная. — Завтра придешь? — спросил Майк, когда начало светать. — Куда? — К черту на рога. Или просто на пирс. — А если дождь будет? — Тогда промокнем. Уилл кивнул. Это был самый простой договор в его жизни. Ни обещаний, ни обязательств. Просто «придешь — если захочешь». На обратном пути они разбили еще три фонаря.

Протекающие крыши

Дождь хлестал по спине, когда они шли через всю деревню к дому Майка. Уилл то и дело поскальзывался на размокшей глине, а Майк шагал впереди, не оборачиваясь, будто не замечая ни воды на земле, ни того, что промок насквозь. Дом оказался на самом краю деревни — маленький, покосившийся, с облезлой голубой краской на ставнях и красной крышей. Крыша протекала — вода стекала по желобу, падая в ржавую бочку с монотонным «бульк-бульк». Майк толкнул дверь плечом и впустил Уилла внутрь. Первое, что почувствовал Уилл — запах. Старое дерево, плесень, трава, что-то лекарственное. И еще что-то неуловимое, чего он не мог определить, но что заставило его вдруг понять: Майк здесь живет. По-настоящему. Не ночует, а живет. — Входи, — пробормотал Майк, стряхивая воду с волос. — Только не пугайся бардака. — Бардак, впрочем, был какой-то уютный. Книги, сложенные стопками на полу. Гитара в углу, прислоненная к стене. Пустые чашки на подоконнике, где дождь оставлял мокрые следы. И везде — свечи. В банках, в подсвечниках, просто воткнутые в собственный воск. Майк чиркнул зажигалкой, и одна за другой, в комнате заплясали огоньки. — Сиди где хочешь, — сказал он, скидывая мокрую кофту на спинку стула. — Я найду что-нибудь выпить. — Уилл сел на краешек дивана, застеленного каким-то потрепанным пледом. Под ним что-то хрустнуло — оказалось, гитарные медиаторы. Их было штук десять, не меньше. — Ты играешь? — спросил он, поднимая один. Майк, копошащийся в шкафу, на секунду замер: — Иногда. — Он вытащил бутылку с мутноватой жидкостью и две разные кружки. — Самогон, — пояснил он. — На шишках. Бабка Агата делает — та, что живет за аптекой. Говорит, от всех болезней. Уилл принял кружку. На дне виднелась трещина. — Даже от дождя? — Особенно от дождя. Они выпили. Напиток обжег горло, но внутри разлилось приятное тепло. Уилл осмотрелся — на стене висела карта мира, вся в пометках. На полке — коллекция странных камней. И повсюду — записки. На клочках бумаги, на обрывках газет, даже на коре. Майк заметил его взгляд: — Чтобы не забыть. — Что? — Мысли. Они, как дождь — если не поймать, утекут в землю. — За окном гроза разыгрывалась не на шутку. Молния осветила комнату на секунду — и Уилл увидел, как по стене стекает вода. Ровно по трещине в углу. — Ты же говорил, крыша течет, — сказал он. Майк кивнул: — Да. В трех местах. Ванна прямо над кроватью. Очень удобно — просыпаешься от холодных капель в лицо. — Он говорил это с такой невозмутимостью, что Уилл не сразу понял, шутит ли он. — И… тебе не страшно? Что дом развалится. Майк допил самогон и поставил кружку на пол: — Он и так разваливается. Просто медленно. Как все мы. Они сидели в тишине, слушая, как дождь бьет по крыше, как где-то капает в подставленную банку, как ветер гуляет в щелях. И почему-то это не было грустно. — Спишь тут один? — спросил Уилл. Майк кивнул: — Да. Если не считать пауков. Их много. Особенно после дождя. — Уилл невольно дернул ногой. — Шучу, — усмехнулся Майк. — Пауков только трое. И они воспитанные — в постель не лезут. — Он налил еще выпить. На этот раз самогон был другого сорта — темнее, с привкусом трав. — За что? — спросил Уилл, принимая кружку. — За протекающие крыши, — сказал Майк. — Чтобы они никогда не протекли до конца. — Они чокнулись. Где-то с грохотом сорвало водосточную трубу, но ни один из них даже не вздрогнул.

Разговоры в темноте

Дождь за окном не утихал, но теперь его стук стал мягче, будто вода устала барабанить по крыше и теперь просто лениво стекала вниз. Комната Майка была освещена только свечами — их свет дрожал на стенах, превращая тени в живые силуэты. Уилл сидел на полу, прислонившись к дивану, а Майк лежал рядом, раскинув руки, будто измеряя пространство, которое занимал. — Ты когда-нибудь был в отношениях? — спросил Уилл, не глядя на него. Майк задумался. — Если под отношениями ты подразумеваешь «встречался, целовался, ходил куда-то» — то нет. — Ни разу? — Уилл повернулся к нему. — Ни разу. — А просто секс? — Тоже нет. — Усмехнулся Майк, но в его глазах промелькнуло что-то напряженное. — Почему? — Уилл перевернулся на бок, подперев голову рукой. — Потому что это странно. — Что странно? — Всё. Тысячи людей делают это каждый день, но если подумать… Это же настолько… интимно. Настолько странно. — Он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть неловкость. — Ты буквально пускаешь кого-то внутрь себя. Или залезаешь в кого-то. И все делают вид, что это нормально. Уилл рассмеялся: — Ну, когда ты так говоришь, это звучит, будто ты описываешь хирургическую операцию. — А разве нет? — Майк сел, скрестив ноги. — Люди делают это в самых грязных местах, с кем попало, просто потому что им «хочется». А потом удивляются, почему все вокруг больные, несчастные и одинокие. Уилл задумался: — Но это не всегда так. Иногда это… про доверие. — Доверие? — Да. Если ты кого-то пускаешь так близко… Это же значит, что ты доверяешь. — Майк посмотрел на него, и в его взгляде было что-то нечитаемое. — И ты доверял? — Нет. — Сказал Уилл и Майк хмыкнул. — Вот именно. — Они замолчали. Дождь за окном теперь напоминал шепот. — А целовался хотя бы? — спросил Уилл, уже зная ответ. Майк повернул голову в его сторону. — Много раз. — И? — И ничего. Просто губы, просто чье-то дыхание. Уилл посмотрел на него. В свете свечей лицо Майка казалось другим — не таким резким, не таким закрытым. — А сейчас? — спросил он тихо. Майк не отвечал. Он просто смотрел на Уилла, и в его глазах было что-то, что не требовало слов. Уилл наклонился. Их губы встретились легко, почти нерешительно. Майк не отстранился. Его пальцы медленно сжали край дивана, но он не отодвинулся. Это не был поцелуй из книг — не страстный, не отчаянный. Он был медленным, осторожным, будто оба боялись, что слишком резкое движение разрушит что-то хрупкое. Когда они разошлись, дождь все еще стучал по крыше. — Вот так? — спросил Уилл. Майк улыбнулся. — Нет. — Он потянул его за воротник и поцеловал снова. На этот раз — без осторожности.

Утро после

Свет лез в щели ставней. Уилл проснулся с ощущением, что во рту ночевала кошка и она же туда нагадила. Он приоткрыл один глаз и увидел Майка, сидящего на полу и доедающего вчерашние пирожки. — Ты храпишь, — сообщил Майк, не глядя на него. — Как трактор. — Врешь. — Уилл пнул его ногой. — Можешь проверить — я записал на твой телефон. Уилл нащупал в кармане телефон и действительно нашел там запись с характерными звуками. — Ты мудак. — Спасибо. — Майк бросил ему пирожок. Уилл поймал его зубами. — Голова не болит? — спросил Майк. — Нет. А у тебя? — Я вообще не пьянел. — Врешь. — Ну ладно, немного. — Они сидели в тишине, пока за окном капало с синей крыши. — Кстати, насчет вчерашнего, — сказал Майк, выковыривая изюм из пирожка. Уилл напрягся. — Что насчет? — Хочешь еще? — Чего? — Ну, того самого. — Майк скривился. — Только без этих дурацких взглядов и разговоров про «чувства». Уилл ухмыльнулся: — То есть ты предлагаешь нам целоваться, но делать вид, что это просто так? — Ну да. Как руку пожать. Только ртом. — Уилл задумался на секунду, потом схватил Майка за воротник футболки и поцеловал. — Вот так? — Повторяет вчерашние слова. Майк вытер рот рукой: — Да. Только без слюней. — Идиот. Они доели пирожки, потом вышли на крыльцо. Дождь закончился, но лужи были еще огромные. — Ладно, я пошел, — сказал Уилл. — Придешь завтра? — А ты будешь с пирожками? — Нет. С водкой. — Тогда приду. Майк кивнул и закрыл дверь. Потом Уилл шел по Олдхэм-роуд и думал о том, что некоторые вещи не обязаны быть серьезными, чтобы быть важными.

Алкоголь и прочая ерунда

Луна была особенно яркой в ту ночь, освещая озеро так, что оно напоминало гигантское зеркало, забытое кем-то в траве. Уилл сидел, болтая ногами над водой, и разглядывал новую бутылку, которую принес Майк. Этикетка была на каком-то скандинавском языке. — Это вообще легально? — поинтересовался Уилл, вертя бутылку в руках. — Нет, — ответил Майк, выхватывая ее обратно. — Поэтому и вкусно. — Они пили маленькими глотками. Напиток оказался крепким, с привкусом тмина и чего-то еще, что щипало язык. — Слушай, — вдруг сказал Уилл, ставя бутылку между ними. — А мы не сгнием от такого количества алкоголя? Майк поднял бровь: — Ты только сейчас об этом задумался? — Ну, я просто прикидываю. Мы же пьем почти каждую ночь. Это как… медицинский факт. Майк хмыкнул: — Во-первых, мы не пьем. Мы дегустируем. — Во-вторых? — Во-вторых, — Майк сделал глоток прямо из горлышка, — все равно помрем. От чего-то да сгнием. Хоть от алкоголя, хоть от скуки, хоть от того, что однажды перестанем дышать. Так какая разница? — Уилл задумался. Где-то в камышах крякнула утка. — Это очень депрессивно. — Нет, это очень свободно, — поправил Майк. — Если все равно помрешь, можно не париться. — Они помолчали. Где-то за фермой замычала корова. — Ладно, — сказал Уилл. — Тогда давай еще. Раз уж все равно. Майк ухмыльнулся и протянул бутылку. Они пили молча, наблюдая, как луна отражается в воде, разбиваясь на тысячи мелких бликов. — Кстати, — добавил Майк уже под утро, когда небо начало светлеть. — Если хочешь меньше пить, можем перейти на чай. — Серьезно? — Нет, конечно. Но теоретически можем. Уилл рассмеялся. В этом и был весь Майк — он мог говорить о смерти и бессмысленности всего, а потом предложить чай, как будто это что-то изменит. — Ладно, — сказал Уилл, поднимаясь. — Завтра? — Обязательно. Принесу что-нибудь смертельно опасное. — С ароматом тмина? — С ароматом тмина и намеком на апокалипсис.

Чайная церемония для упоротых

На следующую ночь Майк действительно принес чай. В огромном термосе с отбитой крышкой, который явно побывал в каких-то боевых действиях. — Ты это… серьезно? — Уилл потыкал пальцем в термос, будто проверяя, не мина ли это. — Абсолютно. — Майк разлил мутную жидкость по жестяным кружкам. — Миссис Элис сказала, что если я не сделаю перерыв, моя печень сбежит ночью и повесится на ближайшей березе. Чай оказался каким-то травяным сбором — горьким, с привкусом земли и чего-то лекарственного. Уилл поморщился: — На вкус как будто полынь с мочой. — Это потому что там полынь. И еще девять трав. — Майк допил свою порцию залпом. — Говорят, прочищает чакры. — У тебя есть чакры? — Были. Наверное. Где-то в девяносто третьем году. — Они сидели на краю пирса, болтая ногами. Без алкоголя все казалось каким-то слишком реальным — и холодный ветер, и скрип досок, и странное ощущение, что они сейчас ведут себя… трезво. Почти как нормальные люди. — Слушай, — Уилл скривился после третьей кружки. — А мы вообще можем без этого? Без бутылки? Майк задумался: — Теоретически — да. Но тогда нам придется разговаривать. — О чем? — Ну… О смысле жизни. О природе вселенной. О том, почему у мистера Оливера из третьего дома такой большой шрам на носу. Уилл фыркнул. Чай, кажется, начал действовать — в голове появилась какая-то непривычная легкость. — Ладно, давай тогда про шрам. — Это долгая история. Лучше про вселенную. — Давай. Майк налил еще чаю. Луна отражалась в его кружке, как в маленьком зеркале. — Вот смотри, — начал он. — Мы сидим тут, пьем отвар миссис Элис, обсуждаем ерунду. Где-то в это же время другие люди женятся, рожают детей, строят карьеры. А мы… Мы просто сидим. — И? — И ничего. Просто интересно — кто из нас прав? Уилл посмотрел на озеро. Без алкогольной дымки оно казалось каким-то более… настоящим. Более глубоким. — Может, никто. Или все. — Глубоко. — Майк зевнул. — Ладно, хватит философии. Давай лучше про шрам. Они проговорили до рассвета — про мистера Оливера, про соседских коз, которые вечно сбегают, про то, почему на «Синей крыше» никогда нет нормальных сигарет. Без бутылки. Без поцелуев. Просто два человека, которым почему-то не нужно ничего больше, кроме этого — сидеть и болтать о ерунде, пока мир вокруг медленно просыпается. Когда начало светать, Майк вдруг сказал: — Завтра, кстати, снова бутылка. — Почему? — Потому что трезвым ты слишком умный. Это раздражает. Уилл рассмеялся. За это ему и нравится Майк — он мог целую ночь играть в «нормальных», а потом все равно вернуться к своему. И в этом, черт возьми, была какая-то правда. — Ладно, — согласился Уилл. — Но только с ароматом апокалипсиса. — Естественно. — Они разошлись, даже не попрощавшись. Зачем, если завтра все повторится? С бутылкой или без — какая разница. Главное, что повторится. Крыша мира, которая на самом деле просто старая заброшка — Это не крыша. Это самоубийство, — пробормотал Уилл, цепляясь за шаткую водосточную трубу. Ржавый металл скрипел под его пальцами, словно предупреждая: Упадёшь — будешь валяться во дворе, как та сдохшая ворона. А Майк, уже сидевший на краю крыши, закурил и усмехнулся: — В Европе есть крыши куда круче. В Праге, например. Там можно сидеть прямо на черепице шестнадцатого века и смотреть, как туристы топчут Карлов мост. Уилл, пыхтя, подтянулся на последнем участке и свалился на грязный шифер. Под ним что-то треснуло. — Ты… — он отдышался, — ты серьёзно объехал пол-Европы? Майк выпустил дым колечком. Но оно моментально растворилось в небе. — И Азии тоже. В Катманду однажды просидел три дня на крыше ступы Боднатх — монахи плевали в мою сторону, но гнать не стали. Видимо, решили, что я часть местного колорита. Уилл осторожно подполз к краю. Деревня внизу казалась игрушечной — покосившиеся заборы, дымок из двух труб, чёрно-белая корова на пустыре. Совсем не похоже на «пол-Европы». — И что, везде вот так? — он показал на бутылку дешёвого вина, которую Майк достал из рюкзака. — Сидел на крышах и пил? — Ну… — Майк открыл бутылку зубами. — В Берлине пил пиво. В Стамбуле — ракы. В Гоа — какой-то пойло из кокосов. — Он сделал глоток и скривился. — Но по дурости, эта дрянь всё равно лучше. — Уилл взял бутылку. Вино оказалось кислым. — И почему тогда вернулся сюда? — выдохнул он. Майк развалился на спине, закинув руки за голову. Его голос вдруг стал другим — не насмешливым, а каким-то… устало-тёплым. — Потому что на тех крышах не было нашего озера. И пирса. И… — он повернул голову к Уиллу, — идиотов, которые лезут на гнилые крыши в четыре утра. — Внизу, возле заброшки, залаяла собака. Где-то заскрипела калитка — деревня начинала просыпаться. — Ладно, — Майк вдруг поднялся, балансируя на самом краю. — Пора. — Куда?! — Вниз. — Он прыгнул на какую-то лежащую плиту, поднимая тучи ржавой пыли. — Хочешь увидеть Европу? Покажу кое-что. Уилл, ругаясь, пополз за ним. Они спустились по пожарной лестнице, которая, кажется, держалась на честном слове и одном болте, и оказались перед дырой в фундаменте. — Наш аналог римских катакомб, — торжественно объявил Майк, исчезая в темноте. Внутри пахло плесенью и чем-то химическим. Небольшой фонарик осветил стены, исписанные граффити. Точнее, не граффити. — Это что, карта? — Уилл прищурился, Майк кивнул. Вся бетонная стена была изрисована маркером — причудливые контуры стран, моря, горные хребты. И везде — стрелки, пометки, какие-то странные значки. — Моя личная «Карта сокровищ», — он провёл пальцем по линии, напоминающей Дунай. — Здесь я ночевал на вокзале; Тут меня обокрали; А вот это… — его пауза затянулась, — место, где я чуть не женился на цыганке. — Уилл фыркнул: — Врешь. — Клянусь своим позором. Она торговала фисташками и имела шесть братьев. — Майк вдруг сел на корточки, доставая из щели в стене потрёпанный блокнот. — Вот. Настоящие доказательства. — Фотографии. Десятки потрёпанных снимков, выпадающих из блокнота: Майк с какими-то людьми у Эйфелевой башни, точнее, у её макета где-то на окраине; Майк спящий в поезде; Майк с подбитым глазом и бутылкой в руке на фоне каких-то гор. — И что, — Уилл поднял фото, где Майк обнимал ту самую «цыганку», если это, конечно, не очередная ложь, — ты всё это бросил ради нашей дыры? — Майк выхватил фотографию и сунул обратно. — Не бросил. Просто… — он вдруг ухмыльнулся, — понял, что самые интересные крыши — всегда самые близкие. — Снаружи запел петух. Сквозь дыру в потолке пробился первый солнечный луч. — Ладно, путешественник, — Уилл потянул его за рукав. — Пора. А то нас тут примут за призраков. — Мы и есть призраки, — засмеялся Майк, но всё же полез к выходу. — Просто пока ещё не знаем об этом. — Они вылезли как раз в тот момент, когда солнце окончательно поднялось над озером. И почему-то именно сейчас, глядя на эту простую деревенскую картину, Уилл вдруг понял, что Майк не врёт — он действительно видел полмира. И всё же вернулся сюда. К этому пирсу. К этим ночам.

Карты и невысказанное

Дождь начался ровно в тот момент, когда они выбрались из заброшки. Не проливной, а мелкий, назойливый, заставляющий волосы промокать за считанные минуты. — Бежим, — буркнул Майк и рванул вперед, не дожидаясь ответа. Уилл побежал следом, спотыкаясь о размокшие кочки. Они нырнули под навес старой фермы — крыша тут была дырявой, но хотя бы не текла прямо на голову. Майк отряхнулся, как собака, разбрызгивая воду во все стороны, потом достал из внутреннего кармана тот самый потрепанный блокнот. — Не промокло? — спросил Уилл. — Неа. — Майк открыл его, показывая страницы с заметками, билетами, обрывками чеков. — Водостойкий. Купил в Тайланде у монаха, который торговал этим. — Он передал его Уиллу, чтобы тот сам посмотрел. Он перелистал несколько страниц. — Прага — вокзал. Спал на скамейке. Охрана била ногой, но не сильно. Стамбул — нашел кота, который ел мою шаурму. Теперь мы братья. Катманду — если долго смотреть на горы, начинает казаться, что это они смотрят на тебя. — Ты что, вел дневник? — ухмыльнулся Уилл. — Нет, — Майк выхватил блокнот обратно. — Это не дневник. Это… инструкция. — Для чего? — Для тех, кто захочет повторить. — Дождь застучал по деревянной крыше громче. Где-то вдали громыхнуло — то ли гроза, то ли грузовик проехал по разбитой дороге. Уилл посмотрел на Майка. В полумраке его профиль казался более резким, более… чужим. Как будто эти путешествия оставили на нем невидимые шрамы. — Так почему ты нигде не задержался? — спросил он. Майк закрыл блокнот и сунул его обратно в карман. — Потому что везде было одно и то же. — Что? — Одиночество. — Они замолчали. Дождь заполнил паузу, будто ему было что сказать вместо них. — Ладно, — Майк встряхнулся, как будто стряхивая с себя тяжесть разговора. — Хочешь увидеть кое-что еще? — Что? — То, ради чего стоит возвращаться. — Он вытащил из рюкзака бутылку — не самогона, не дешевого вина, а чего-то с настоящей пробкой и непонятной этикеткой. — Это что? — Настоящий французский коньяк. — Майк ухмыльнулся. — Украл его в баре в Париже, пока бармен спорил с кем-то про футбол. Уилл рассмеялся: — И ты таскал его с собой все это время? — Нет. — Майк выдернул пробку зубами. — Я купил его в магазине в городе вчера. Но история звучит лучше, да? — Они пили прямо из горлышка, передавая бутылку друг другу. Коньяк оказался мягким, с послевкусием дуба и чего-то далекого, как будто в нем действительно была пыль чужих дорог. — За что? — спросил Уилл после очередного глотка. — За то, чтобы однажды ты тоже добавил в этот блокнот свою страницу. — Уилл замер. — Ты… хочешь, чтобы я уехал? Майк посмотрел на него, и в его глазах было что-то странное. — Я хочу, чтобы у тебя был выбор. — Дождь стих так же внезапно, как и начался. Луч солнца пробился сквозь дыру в крыше, осветив их лица. — Ладно, — Уилл встал, отряхивая штаны. — Тогда начну с малого. — С чего? — С того, чтобы сегодня дойти до дома, не упав в канаву.

Майк рассмеялся, поднимаясь следом.

— Грандиозный план. — Они вышли из-под навеса. Воздух пахнет мокрой землей и чем-то новым, будто дождь смыл не только пыль, но и что-то еще. Дождь закончился, оставив после себя лужи-зеркала, в которых отражалось хмурое небо. Уилл шлёпал по ним подошвами, расплёскивая мутную воду. Майк шёл впереди, размахивая пустой бутылкой от коньяка, как фонарём. Уилл проводил Майка до его дома и когда тот собирался уже зайти к себе во двор Уилл вдруг сказал: — Эй, — он схватил Майка за рукав. — Ты забыл. — Что? — Это. — Уилл задрал голову и поцеловал его — быстро, почти небрежно, как будто поправлял что-то. Но в этот раз это что-то выглядело иначе. Может, угол наклона. Может, то, как пальцы Майка на секунду вцепились в кофту Уилла, будто боясь, что его оттолкнут. Они отстранились. Постояли. Майк провёл языком по губам, будто пробуя на вкус то, что Уилл на них оставил. — Ничего не изменилось, — заявил он. — Вообще ничего? — Ну… — Майк потёр подбородок. — Теперь у меня слегка немеют губы. Это ты так целуешься или у меня инсульт начинается? Уилл пнул ближайшую лужу, обрызгав их обоих. — Идиот. — Зато твой идиот, — пробормотал Майк, уже отворачиваясь, но Уилл успел заметить — он улыбался. По-настоящему. Не той кривой усмешкой, а… иначе. Но у калитки Майк вдруг развернулся: — Завтра… — Что? — Ничего. Просто приходи. — А у тебя в блокноте есть для меня место? — Всегда. Уилл кивнул. Они разошлись, но на этот раз оба обернулись — почти одновременно, как будто их кто-то дёрнул за невидимые ниточки. И снова сделали вид, что просто проверяют, не забыли ли чего. Дома, лёжа в кровати, Уилл прикоснулся к своим губам. Они всё ещё помнили привкус дождя, коньяка и чего-то ещё — чего-то, что определённо было новым. А через три часа Майк сидел на своей кухне и листал тот самый потрёпанный блокнот. На последней странице появилась новая запись, сделанная не его почерком: «Сегодня я понял, что возвращаться можно не только к местам. — У.» Он провёл пальцем по буквам, потом резко захлопнул блокнот и отложил. Как будто прятал улику. Как будто хранил сокровище.

Синяя крыша

В семь вечера у «Синей крыши» их уже ждал местный кот-алкоголик. Рыжий, с ободранным ухом с удовольствием вылизывал пустую бутылку из-под портвейна, брошенную у порога. — Смотри-ка, конкурент, — хмыкнул Майк, переступая через животное. Внутри пахло плесенью. За прилавком сидел не старик, а тощий мужик с перекошенным лицом — будто его лепили из пластилина во время землетрясения. — Чё надо? — процедил он, не отрываясь от телефона, где шла запись какой-то драки. — Бутылку красного полусухого и… — Майк тыкнул пальцем в единственный торт под стеклом, — Это недоразумение. — Торт «Сказка» выглядел так, будто его трижды замораживали и размораживали. Крем посерел, а розочки съёжились, как стыдливые гениталии. Мужик протянул им покупки, не глядя. В этот момент в магазин влетел пацан лет десяти: — Дядь, дай пачку Кэмел! Мамка просила! — Скока лет? — Автоматически спросил продавец. — Десять! — Маловато… Ладно, бери, только сдачи нет. — Уилл фыркнул. Майк лишь пожал плечами, мол, добро пожаловать в деревню. По дороге к дому Майк внезапно спросил: — Ты знаешь, почему этот магазин зовут Синей крышей? — Потому что крыша синяя? — Потому что там продают голубую смерть — самый дешёвый самогон. После него или крыша поедет, или ты сам станешь синим. Уже дома, в привычно грязной обстановке они ели торт вилками прямо из коробки. Крем оказался на удивление съедобным, хоть и пахнул старым холодильником. — Ну что, музыкант, — Уилл кивнул на гитару, — сыграешь хоть в этот раз? Майк вздохнул, взял инструмент и вытер пальцем пыль с грифа. Первые аккорды прозвучали неуверенно, будто струны стыдились собственного голоса. Но потом… Потом пальцы вспомнили. Мелодия лилась грубая, но живая. Без слов, но с такой яростью, что Уилл вдруг понял: это и есть настоящий Майк — тот, что прячется за шутками и бутылками. Когда последний аккорд затих, в комнате повисло молчание. Даже мухи перестали жужжать. — Это про что? — тихо спросил Уилл. — Про Синюю крышу. И про нас. — Врешь. Там не было слов. — Как раз поэтому про нас.

Пленка на двоих

Допив последние капли вина, Уилл размазал крем от торта по картонной коробке и потянулся за сигаретой. В этот момент его локоть задел старую этажерку, и на пол с глухим стуком свалился прямоугольный предмет в кожаном чехле. — Что это еще? — пробормотал он, поднимая находку. Майк замер с сигаретой на полпути ко рту. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Мой старый «Фан-Сейвер», — сказал он слишком ровным голосом. — Валялся где-то тут. Уилл расстегнул потрескавшийся чехол. Фотоаппарат выглядел древним, но ухоженным — металл блестел, линза была чистой. — А пленка в нем есть? Майк резко встал, роняя пепел на пол: — Должна быть одна кассета в ящике. — Пока он копался в комоде, Уилл вертел аппарат в руках. На нижней крышке была выцарапана надпись: «Не сдаваться. 1989.» — Вот, — Майк швырнул ему желтую кассету. — Светочувствительность двести. Хватит на тридцать шесть кадров. — Они зарядили пленку с аккуратностью саперов, обезвреживающих бомбу. Первый щелчок затвора прозвучал как выстрел. — Черт, я забыл, как это работает, — засмеялся Уилл, когда кадр оказался засвеченным и Майк выхватил у него аппарат: — Давай я. Просто стой там. — Он снял Уилла у окна — силуэт на фоне заката. Потом резко развернул аппарат и сделал селфи, прижавшись щекой к его плечу. Уилл заметил, как дрогнули пальцы Майка на спуске. — Теперь твоя очередь, — Майк сунул ему камеру и отошёл к стене, где стояла гитара. — Снимай. — «Щелк». Кадр получился размытым. На нём Майк держит гитару за гриф, чуть нагнувшись вперёд и губы уточкой дует. — Черт, давай что-нибудь попроще, — проворчал Уилл. — Сядь тут. — Он усадил Майка на диван, сам пристроился рядом. Вытянул руку с аппаратом. Щелчок. Селфи получилось кривым — в кадр попали только их лбы и потолок. Майк фыркнул: — Ты вообще в курсе, как это работает? — Нет. Покажи. — Майк взял его руки в свои, поправил положение аппарата. Их пальцы сплелись на холодном металле. Выдох. Щелчок. — Получилось? — Посмотрим, когда проявим. Уилл внезапно развернулся и поймал губы Майка в кадр. Тот не успел отстраниться. Щелчок. — Эй! — Молчи. Это был лучший кадр. Майк вырвал аппарат, но не стал стирать снимок. Вместо этого он схватил Уилла за шею и сделал еще один кадр — в этот раз целуя его по-настоящему. Затвор щелкнул, пока они не успели разойтись. В комнате стемнело. Они так и не узнали, получились ли те последние кадры. Но когда пленка закончилась, а фотоаппарат лег на стол. Между ними осталось что-то новое — ожидание. Возможность. Тридцать шесть моментов, застывших внутри маленькой коробочки. — Завтра отнесем проявлять? — спросил Уилл, нащупывая в темноте сигареты. Майк молча кивнул. В тени было не разобрать, улыбался ли он. Но когда он нащупал чужие пальцы своими в темноте, они не дрогнули.

Темная комната

Фотолаборатория помещалась в подвале местного ДК — три квадратных метра, пропахшие проявителем и старыми газетами. Лаборант, тощий мужик с выцветшими татуировками, даже не поднял глаз, когда они вошли. — Проявить? — буркнул он, принимая кассету. — Через час. Майк нервно постукивал пальцами по столу, пока они ждали в пустом коридоре. Уилл впервые видел его таким — не циничным, не отстраненным, а каким-то… обнаженным. — Ты часто тут бывал? — спросил он, чтобы разрядить тишину. — Раньше. — Майк достал сигарету, но не закурил, просто крутил в пальцах. — Когда еще снимал. — Дверь лаборатории скрипнула: — Готово. На свету пленка была будто с призрачными силуэтами. Лаборант повесил ее сушиться и начал печатать пробные отпечатки. Первые кадры были пустыми — засвеченными или просто темными. Потом появился размытый силуэт Уилла у окна. Следом — Майк с гитарой, снятый чуть в движении, лицо наполовину в тени. — Вот этот, — Майк ткнул в один из кадров, где они оба криво сидели на диване. Бумага поплыла в проявитель. Постепенно проступали их лица — Уилл с глупой ухмылкой, Майк с прищуром. Получилось нелепо и… удивительно живо. Но главное ждало впереди. Кадр, где они целовались. Сначала — неудачный, где влез только нос Уилла. Потом — тот самый, последний. Бумага темнела в растворе. Сначала проступили контуры — Майк, держащий камеру. Потом его рука, вцепившаяся в шею Уилла. Наконец — их лица, слившиеся в поцелуе. Не постановочном, не «для кадра», а настоящем. Сморщенный лоб Уилла, полуприкрытые глаза Майка, его пальцы, впившиеся в чужую кожу. Лаборант вдруг фыркнул: — Гей порно печатать не буду. Берите негатив и валите. — Майк не стал спорить. Он молча заплатил, забрал пленку и несколько отпечатков. На улице они остановились, щурясь от солнца. — И что теперь? — спросил Уилл, а Майк разглядывал тот самый кадр. Солнечный свет пробивался сквозь дырку от гвоздя в углу фотографии. — Теперь, — он сунул снимок Уиллу в карман, — это доказательство. — Чего? — Что ты поцеловал меня первым. — Уилл хотел возмутиться, но Майк уже шел вперед, засунув руки в карманы. На спине у него играли солнечные зайчики — отражение от пленки, которую он все еще сжимал в кулаке. Доказательство. Память. Или просто кусочек, застывший во времени.

Конец августа

Воздух уже пах осенью. Они сидели на пирсе, но теперь им приходилось надевать кофты потеплее, ведь ночи стали холоднее. Майк принес термос с чаем, но внутри все равно плескалась доза коньяка «для души». Уилл разглядывал фотографии, которые они напечатали. Особенно одну — ту самую, где они целовались. — Ты так и не сказал, куда пропадал вчера, — заметил Уилл. Но Майк лишь выхватил снимок из рук Уилла, посмотрел на него, потом перевернул и написал что-то на обороте. — Читай. «Если снова уеду — помни, что я вернусь. А если нет — значит, мне просто не повезло.» — Уилл почувствовал, как у него внутри что-то сжалось. — Это что, предупреждение? Майк допил чай и встал. — Нет. Это напоминание. — Они пошли вдоль озера, и Уилл вдруг осознал, что лето заканчивается. Скоро дожди, потом снег, а потом… — Ты когда-нибудь думал уехать? — спросил он и Майк остановился. — Каждый день. — И? — И каждый раз что-то останавливает. — Что? — Майк повернулся к нему. В его глазах было что-то, что Уилл не мог прочитать. — Может, ты. — Они не целовались в ту ночь. Просто сидели, курили, слушали, как вода бьется о старые доски. Но когда Уилл уходил, Майк вдруг крикнул ему вслед: — Завтра придешь? — Уилл обернулся. — А ты будешь ждать? Майк улыбнулся — впервые за вечер. — Всегда. Ликёр и слюни на пирсе Последняя бутылка — ликёр «Зубровка», жёлтый, как осенние листья, и такой же ядрёный. Уилл открыл её зубами, плеснул в пластиковый стаканчик и сунул Майку. — На, протрезвей сначала. Майк выпил залпом, скривился, вытер рот рукавом. — Это не ликёр, а антисептик. — Зато дешёвый. — Они сидели на краю пирса, ноги болтались над чёрной водой. Уилл допил свою порцию, потом вдруг развернулся и толкнул Майка в плечо. — Давай сюда. — Майк не сопротивлялся. Уилл притянул его за воротник и впился губами — небрежно, с ликёрной горечью на языке, слюняво, как всегда. Майк морщился, но не отталкивал. — Ты вообще когда-нибудь целуешься нормально? — Нет. — Уилл прикусил его чуть ниже уха. Майк дёрнулся, но не отстранился. — Как тебе? — спросил он, отрываясь. Майк вытер шею, скривился: — Как всегда. Мерзко. — Но когда Уилл снова наклонился, Майк сам потянулся навстречу. Ликёр стоял между ними, почти допитый. Вода под пирсом плескалась. — Завтра придешь? — пробормотал Майк, когда они наконец разошлись. Уилл ухмыльнулся: — А ты будешь жаловаться на мои поцелуи? — Обязательно. — Тогда приду. — Они допили ликёр и бросили бутылку в озеро. Она долго не тонула, покачиваясь на волнах.

Последняя записка

Уилл пришел на пирс как обычно — в четыре утра, с бутылкой дешевого вина и пачкой сигарет. Но Майка не было. Только записка на краю пирса, придавленная тем самым блокнотом, лежала. Уилл поднял блокнот, поднял записку, развернул. Внутри — неровный знакомый почерк. «Уехал. Скоро вернусь. Жди тут.» Он перевернул листок. На обороте — ничего. Уилл сел, открыл бутылку, выпил прямо из горлышка. «Скоро» оказалось обманом. Прошла неделя. Месяц. Зима сковала озеро льдом, и Уилл приходил сюда реже — пить на морозе одному было слишком глупо. Но весной, когда лед растаял, он снова стоял на пирсе. Теперь уже без бутылки. Без сигарет. Только с тем самым блокнотом в руках. Он перелистал страницы. Здесь было всё: выцветшие билеты на поезда, обрывки карт, фотографии, на которых Майк улыбался с чужими людьми на фоне чужих городов. И их снимки. Тот самый поцелуй на диване. Кривые селфи на кухне с гитарой. Уилл вырывал страницы одну за другой. «Скоро» не наступило. Он швырнул блокнот в воду. Бумага размокла почти сразу, чернила поплыли, фотографии потонули. Озеро приняло их, как принимало всё: пустые бутылки, окурки, случайные монеты, а теперь — историю, которая никому, кроме него, уже не была нужна. Уилл стоял, пока последний листок не скрылся в глубине. Потом развернулся и ушел. Впервые — навсегда.

Пролог. Медиатор

Через год, в такую же весеннюю ночь, Уилл нашел в кармане старой куртки гитарный медиатор. Тот самый, что Майк всегда носил с собой. Он вернулся к озеру. Пирс скрипел под ногами так же, как и раньше. Вода пахла так же. Даже луна висела на том же месте. Уилл перевернул медиатор в пальцах. Пластик был стерт по краям — видимо, Майк часто держал его в руках. Он подбросил вверх. Щелчок о воду. Круги разошлись и исчезли. Всё.