Раствориться в тебе

— Викки, ты слышишь меня? — спрашивает Робин своим немного хриплым голосом, — Викки! Да, я слышу, Робин. Только не переставай говорить. Ты сводишь меня с ума. — Слышу, — так безразлично, словно её сердце не бьётся так сильно, что почти вырвалось наружу. Викки нравилось слушать Робин. Слушать и слышать. Наслаждаться голосом. Вникать в смысл сказанного. Хотелось, чтобы она говорила без остановки, как в каком-нибудь старом радио. Просто чтобы слушать её голос. Ей нравилось смотреть в глаза Бакли. Они были голубыми. Как море, в котором она хотела утонуть. Как небо, в котором она хотела летать. Обрести крылья ради этого — легко. Научиться летать — ещё легче. Любовь — самый сильный наркотик. С самыми сильными побочными эффектами. Каждый раз, когда Викки видела, как Робин улыбается — в ее животе порхал рой бабочек, а сердце билось на несколько ударов чаще нормы. Или даже на несколько десятков. Руки Бакли всегда были холоднее чего бы то ни было, но, кажется, Данн этого даже не чувствовала. Она чувствовала лишь то, как у нее потеют ладони, когда та касается ее шеи своими губами. Чувствовала головокружение, когда Робин звала ее по имени. Хотелось, чтобы Робин Бакли была её. И только её. Это не ревность. Прожигающее собственничество. Прожигающее сильнее удара током. Викки бы стала её кислородом. Проникла в вены, забравшись далеко-далеко. Чтобы вместо крови текло её имя. Чтобы Викки была везде. Навсегда с Робин. Зачем нужны здоровые отношения, если можно любить так сильно, чтобы от себя самой не осталось ни кусочка; чтобы вы стали одним целым; чтобы у вас было одно сердце на двоих; чтобы единственное, что вы бы чувствовали, была любовь? Внутри бушевала целая Вселенная. Внутри сияли яркими красками звезды. Внутри ураган. И всё из-за того, что Робин как-бы невзначай коснулась руки Викки. Это нездоровое влияние. Любить так сильно — мазохизм. К черту понятия о правильной любви и ненормальном влиянии. Любовь должна быть такой, какой хочет твоё сердце. Даже если это не по правилам когда-то решивших так людей. Это словно кислота. Дотронешься — обожжёшься. Но желание дотронуться было сильнее последствий для организма. Поэтому Данн трогала Робин столько, сколько ей хочется. Пока не почувствует удовлетворенность. — Робин. — Да? — Поцелуй меня. И она поцеловала. Поцеловала, чувствуя, как через поцелуй они обе окончательно превращаются в одно целое. Неразлучное. Где нет «я» и нет «ты». Только «мы». «Мы» с вишневым привкусом на губах и звонким смехом. С прикосновениями-ожогами.

Убей меня своей любовью,

Люби так сильно, словно «завтра» не наступит больше.

Пропитай меня всей своей болью,

И люби меня до смерти, пока не

задохнешься.

Робин и Викки — не про секс. Робин и Викки — про слияние двух тел в одно. Про зависимость. Про невозможность существовать по отдельности. Как солнце без луны. Как день без ночи. Их любовь — особенная. Будь они немного более известными — стали бы новыми Франческой и Паоло. А может, Ромео и Джульеттой. Пусть они станут первыми, нарушившими принципы гетеронормативности во всех романтичных рассказах и легендах. Пусть осудят. Главное — любовь. Главное — быть вместе. Робин смотрит в глаза Викки и видит в них бездну. Ныряет в нее с головой, пусть и не умеет плавать. Лучший ориентир в пространстве — сводящий с ума голос Данн. Она готова была платить, лишь бы Викки никогда не переставала говорить. Пусть она несёт самый странный бред, несуразные мысли, не имеющие ни смысла, ни логики. Пусть ласково зовёт ее имя. Только не молчи, Викк. Прошу тебя. Она — антидепрессант. Она — успокоительное. И у Бакли от осознания их близости кружилась голова. Казалось, если Викки уйдёт — вместе с собой она заберёт и сердце, и душу Робин. И смысл жизни тоже. Нельзя делить неделимое. И разлучать неразлучное. Слова «люблю» недостаточно. Это словно одна никчемная снежинка в сугробе по колено. «Люблю» не хватит, чтобы описать их чувства друг к другу. Всех любовных стихов в мире, наверное, тоже. Возможно, если бы кто-то из них отдал всю Землю и Вселенную в целом — это бы окупило размеры любви и желания находиться рядом до конца своих дней. Это любовь с первого взгляда. Викки словно страдала все двадцать три года своей жизни, чтобы встретить Робин. Если бы их любовь измерялась во Вселенных — понадобилось бы около семнадцати штук. Семнадцати, потому что они начали встречаться семнадцатого числа. Здесь нет языков любви. Здесь только всё и сразу. У них бешено бьющееся сердце и неровное дыхание. У них есть только желание. У них есть только любовь. Для Робин не существует никого, кроме Викки. Она отвергает всех, кто пытается привлечь ее внимание. Порой, она даже их не замечает. Её глаза видят только глаза возлюбленной. — Я так хочу раствориться в тебе. — Сделай это, Викки. И они снова поцеловались. Их чувства кружились вместе нескончаемым вихрем, полыхая жарче огня. Губы Робин будто ударяли током Викки. Такие приятные, что это все казалось нереальным. Как можно быть против однополой любви, если она в миллионы раз искреннее и чувственнее шаблонных пар мужчины с женщиной? Как можно предпочитать похоть и отношения ради секса вместо того, чтобы быть полностью голой эмоционально перед любимой девушкой? Как можно предпочитать мужчин постарше из-за их социального статуса или денег на карте вместо очаровательной русой девушки, так и напрашивающейся к тебе в объятия? Никто и никогда не сможет понять близость Робин и Викки. Никто не поймёт, почему они так часто улыбаются друг другу. Почему так любят целовать друг друга при всех, не боясь осуждения. Любовь — самое искреннее чувство на свете. И вы никогда не поймете, каково это: слушать любимого человека, моля о том, чтобы он не прекращал говорить. Ведь его голос — единственное успокоительное. То, в чем ты хочешь раствориться.