Актёр в своей же жизни

Юсо посмотрел на людей, которые собирались, улыбнувшись. «Держись. Только держись», -Подумал тот самому себе. -Добро пожаловать на вечеринку!, -Громко объявил тот, сохраняя на лице улыбку и веселье, -Я знаю, что это всё весело для вас. Чтож~ Наше шоу начнется как обычно, когда часы пробьют 35 минут. Вы же подождете, милые леди и почтенные джентльмены? Чтож, мы вас обрадуем тем, что будет сегодня. Только подождите~ Итами улыбнулся, спустившись со своего места, сразу почувствовав, как люди начали подходить к нему, прося автограф или разговора. Яку смотрела на парня, наблюдая за движениями того. Отойдя, девушка выдохнула, перекрестившись. «Я устала..», -Подумала та. Через пару часов Итами подошел к Яку, взяв за руку и оттащив подальше от людей. -Я смог достать код. 9401 -9401?, -Спросила девушка, -Откуда он у тебя? -Пришлось переспать с кое-кем ради информации Девушка вздохнула. -Лучше бы мне сказал сделать это.. -Тебе? Ты и так терпишь издевательства господина. Уж от остальных потерплю я. Тем более меня не трогают, пока я сам не подойду

Прошлое.

Старший медленно подошел к Итами, его тень накрыла хрупкую фигуру подростка, словно предвещая нечто неизбежное. Он толкнул его в грудь, заставив потерять равновесие, и Итами упал на жесткую койку, пружины под ним скрипнули, будто жалуясь на тяжесть происходящего. -Значит, ты новенький...,-Голос старшего был низким, с хрипотцой, пропитанной дымом и алкоголем.., -Ясно. Надо тебя всему научить. Грязные, покрытые шрамами руки скользнули под тонкую ткань рубашки, грубые пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. Итами не дергался. Не кричал. Не плакал. Он даже не сжал кулаки — просто лежал, уставившись в потолок, где трещины расползались, как паутина. Его дыхание было ровным, слишком ровным, будто он заставил себя забыть, что у него есть тело. Другие обычно царапались. Кусались. Плевались проклятиями. Но Итами... Он был тихим. Безмолвным. Как будто уже мертвым. Когда все закончилось, старший хмыкнул, застегивая ширинку. -Какой ты мирный...,-Он провел пальцем по щеке Итами, оставляя липкий след пота,-Хм... Тогда, в честь того, что ты первый такой... Не буйный, я оставлю тебя в живых. И покажу людям, как своего сына, -Он усмехнулся, и в этой улыбке не было ничего отцовского, -Тебя не будет никто трогать, не волнуйся.) Итами медленно повернул голову, его глаза — пустые, как заброшенные колодцы — встретились с взглядом старшего. Без надежды. Без страха. Просто... Понимание. Он знал, что где-то здесь подвох... И оказался прав. Через пару дней он осознал суть «милости». Его действительно не трогали против воли. Но... Хочешь есть — ложись на кровать. Хочешь пить — кровать. Хочешь тишины — кровать.. Хочешь хоть что — попроси, но ложись на кровать... Каждый раз, когда он открывал рот, чтобы попросить даже самую малость, в ответ звучало одно и то же: -Ты знаешь, что делать Итами сжимал зубы. Но голод грыз его изнутри. Жажда пересушивала горло. А усталость... Усталость была хуже всего. Он ложился. Молча. Без борьбы. И каждый раз ненавидел себя чуть больше.. Дни сливались в монотонную череду унижений, каждое из которых оставляло на душе Итами новые шрамы — невидимые, но куда более болезненные, чем синяки на коже. ~ Его желудок сводило судорогой, соки переваривали сами себя, а в голове стоял навязчивый звон — будто кто-то бил в колокол прямо в его черепе. Он стоял у порога кухни, пальцы вцепились в косяк, суставы побелели от напряжения. -Можно... Поесть?,-Голос сорвался на хрип, будто ржавый гвоздь, протащенный через горло. Старший посмотрел на того. Губы растянулись в ухмылке. -Ну конечно,-Он кивнул в сторону спальни,-Иди, приляг. Я сейчас Итами закрыл глаза. Опять. Он шагнул в комнату, где пахло потом, спермой и отчаянием. Руки сами собой начали расстегивать рубашку — тело уже запомнило алгоритм. Голоден? Разденься. Ложись. Жди. Матрас вжался под его весом, пружины заскрипели в такт его дыханию. Он уставился в потолок, где трещина в форме молнии рассекала штукатурку. «Разбей мне голову,-Подумал он,-Убей. Сбрось с крыши. Только не это. Не снова...» Но дверь открылась. ~ Губы потрескались, язык прилип к нёбу, будто обернутый в пергамент. Он видел стакан с водой на столе — капли конденсата стекали по стеклу, и каждая казалась ему пыткой. -Воды..., -Прошептал он. Старший, не отрываясь от карт, которыми он играл с кем-то из своих, лениво махнул рукой: -Ты же знаешь правила Итами знал... И это было хуже, чем не знать.. Он поднялся по лестнице, каждый шаг отдавался в висках пульсацией. В спальне было душно, шторы не открывались уже неделю. Он сел на край кровати, потом медленно опустился на спину. «Можно просто не пить,-Мелькнула мысль,-Умереть от жажды. Быстрее, чем от этого..» Но инстинкт сильнее... Дверь скрипнула. В руках у старшего не было стакана. -Сначала проверим, как ты просишь.) ~ По ночам дом превращался в ад. Крики, смех, звон бутылок, стоны тех, кто, как и он, платил за право существовать. Иногда кто-то бился в истерике — тогда звучали удары, и наутро в коридоре оставались пятна крови. Итами прижимал ладони к ушам, но голоса пробивались сквозь пальцы: -Эй, новенький! Иди сюда, развлеки нас! Он сжимался в комок. Не сейчас. Только не сейчас. Но дверь в его комнату распахивалась, и чья-то тень нависала над ним: -Что, шум мешает? Хочешь, чтобы тебя оставили в покое? Он не отвечал. Но тело уже знало, что делать. Ложись. Молчи. Терпи.

Сейчас.

Итами посмотрел на Яку, чуть улыбнувшись той. -После мероприятия попытаемся открыть сейф, дабы узнать информацию о твоих родителях. А сейчас... Как всегда — натяни улыбку и пошли к людям. Нас любят и уважа.. -Тебя, -Напомнила Яку, -Обо мне никто почти не знает.. Только если полиция, грх.. Парень вздохнул. -В любом случае.. Идём. Хотя... Знаешь, я отвлеку их, а ты иди и открывай сейф. У тебя всё получится Яку посмотрела на того. -А если... -Иди! -Ладно.. Придя в нужную комнату, девушка подошла к сейфу, выдохнув. -9.. 1..4.0?.... Не подходит... 9041?... Я забыла.., -Тихо прошептала та. -9401, -Послышался усмехающий голос позади. Яку обернулась, выдохнув. -Я... Извините.. «Сука.. Нет, нет, нет.. Он убьет меня..» Старший усмехнулся, отстранившись от стены и пойдя в чужую сторону. -Надо следить за спиной) Сначала я воспользуюсь тобой, пущу по кругу, а после выверну кишки, как тем, кто до тебя был тут.)) Яку прижалась к стене, зажмурив глаза, но открыла их сразу же, как услышала стук наручников. -Вы арестованы., -Послышался глухой и строгий голос, пока "господин" был достаточно удивлен. -Чего? Хей.. За что? Это была шутка, хах Керр хмыкнул. -Вы обвиняетесь в многих статьях. Этот склад тому подтверждение. -Но.. Я же заплатил деньги полиции, чтобы меня не поймали.. -А вы уверены, что заплатили тому, на кого работаю я? Тогда просто молчите. «Может мне и попадет, но Россия, в млучае чего, поможет.. Да и государство Японии не знало обо всём, а я предъявлю информацию в полной мере» Яку выдохнула, сглотнув. -Я.. Мири посмотрел на ту, приложив палец к губам и показав на сейф, мол: «я уйду, а ты открывай». Чем вызвано сочувствие Керр? Яку кивнула, посмотрев на то, как Керр увел ее старшего "сводного брата", который приютил ее здесь после смерти родителей пару месяцев назад. Развернувшись к сейфу, та взяла документы, начав читать всё, что было там. «То есть.. Моя мама не свободный человек... Мм...» Услышав голос за собой, та вздохнула, встав с места и протянув документы Мири. -Держите.. Спасибо... Меня привлекут..? -Нет. Веди себя тихо и спокойно — я защищу тебя в суду. Только сохраняй спокойствие и говори правду насчет махинаций этого человека. После.. Я подумаю, как убелить суд, чтобы забрать тебя Яку кивнула, ничего не говоря о Итами. -Хорошо -Были еще пострадавшие? -А... Нет «Прости, Итами, но тебя посадят иначе.. И меня тоже..» Керр хмыкнул. -Итами Юсо не жертва? -Нет, он не жертва. Он обычный человек. Всё хорошо Мири хмыкнул. -Ладно.., -Недоверчиво ответил тот, -Иди на улицу Яку кивнула, выйдя из архива. Найдя Итами, та рассказала парню ситуацию. -Но.. Яку.. Ты оставишь меня? Девушка посмотрела на того. -Ты сможешь выжить сам, а я — нет.. Тем более Мири обещал мне защиту -Но.. Как же я? -Выживешь и сам! Я не хву из-за тебя в тюрьму Парень хмыкнул, отведя взгляд. -Ладно.. Удачи.. -Спасибо.. И тебе, -Ответила девушка, убежав на улицу. Итами хмыкнул, посмотрев той в след. -Предательница.., -Тихо прошептал тот, а после вышел на улицу. Идя по улице, парень незаметно своровал у какого-то человека сигареты, закурив через пару метров. «Ну и мразь же ты, Яку.. Грх.. И куда мне теперь?» Повыживав на улице несколько недель, парень решил своровать наркотики, дабы получить больше денег со своего воровства. Проследив за людьми города, Итами выследил одного из тех, кто только что купил наркоту, аккуратно выкрав у него ее и быстро сбежав. «Страшно.. Но это было... Легко?» Живя так около месяца Итами вновь своровал наркоту у человека, сбежав. Врезавшись в какого-то человека, тот отошел. -Извините Бело-черный хмыкнул, поймав того за капюшон. -А ну-ка стой Юсо выдохнул, поняв, что его спалили. -Стою -Наркотики отдавай -Я не у вас забрал.. Юра хмыкнул, сняв капюшон. -Не у меня, но производитель-то я Юсо выдохнул, сглотнув и отдав таблетки. -Умница, -Сказал старший, отпустив парня, -Чтож... Значит ты вор наркоты? Зачем это тебе? Итами вздохнул. -Я... Вы же и так, скорее всего, знаете.. Зачем спрашиваете.. Юра чуть улыбнулся. -Хах, ладно, -Развел руками тот, надев капюшон, -Хочешь работу? Раз уж ты так прекрасно воруешь под носом у всех, то не могу же я оставить это без внимания? Итами поднял взгляд на парня. -А... Можно? -Конечно. Никто не знает, что ты творишь, но ты достаточно популярен у нас в городе. Я предлагаю работать спокойно на меня — я дам тебе здание, дом, работу, деньги. Не прекрасно ли? Парень задумался, а после кивнул. -Я согласен, но сколько вам, тогда, дать? -Меня это не интересует. Если ты жил с мразями, то это н езначит, что все такие. Я часто делаю что-то в убиток себе — потом вернется мне всё, не парься. Всё добро и зло возвращается. Поэтому с тебя я ничего не потребую «Просто тебе будут платить за проведение разлекательных идей, а я буду забирать некоторую сумму. Из-за меня тебе будет платить намного больше, поэтому... Ты будешь получать деньги за это, хотя раньше не получал, но при этом и я буду получать деньги.. Всё всех устроит»

Прошлое.

Черноволосый сжал кожу шеи, выдохнув. -Нет, нет, нет.., -Тихо прошептал парень, не хотя осознавать, что ошибся. Он посмотрел на стол, сжав губы в полосочку, закусив нижнюю губу клычком, но не до крови. Он ощущал этот страх внутри себя.. Страх не от любви, страх не от будущей боли, страх от того, что с ним будет за любовь. Парень взял со стола ножичек, выдохнув. -У меня нет выбора.., -Прошептал тот, приложив нож к горлу и посмотрев в зеркало. Он не знал, что не поможет.. Вогнав начало лезвия на пару миллиметров в шею, черный закусил губу, стараясь не издать ни звука. Он выдохнул от боли внутри себя, так как он даже слышал как рвется кожа.. Как она хрустит под ножом.. Юсо аккуратно отслоил кусок кожи, приподяв его очень аккуратно, чувствуя, как пошли слезы. Сделав резкое движение ножом, черный простонал от боли, чуть вскрикнув, но попытавшись сделать это тихо. Тяжело дыша, он посмотрел на кусок кожи в руках, чувствуя и видя, как капают слезы на пол... Но... Он почувствовал странное жжение. Подняв взгляд, Юсо ужаснулся картине — метка не исчезла, хотя кожи не было... Сглотнув, черный обратно взял в дрожащие руки нож, выдохнув воздух от всего этого. Парень взял тряпку, оставив ее между зубов и сжав очень сильно, зная, что может закричать от боли. «Нет.. Лучше я, чем другие..» Итами приложил теплое, полное крови, лезвие к мясу. До этого он аккуратно снял исключительно кожу.. Сделав пару вдохов и выдохов, как бы сомневаясь, парень резко вонзил нож на пару милиметров в шею, чувствуя, как пошли слезы еще больше, заполняя глаза абсолютно полностью. Юсо судорожно выдохнул воздух, стараясь сохранить спокойствие, пока слезы лились все сильнее и сильнее. Он не хотел причинять себе боль, но это казалось одним логияным решением. Итами начал аккуратно и медленно срезать мясо с шеи с меткой... Медленно — чтобы не убить себя, но.. Так было больнее. Избавившись от куска мяса на шее, тот приложил рукав руки к глазам, ощущая огромнейшую боль, которая разъедала его тело внутри. Он не хотел этой боли, но выбора у него будто бы и не было. Парень открыл глаза через время, когда боль хоть как-то начала утихать. Он боялся поднять взгляд на зеркало, лишь смотрел на длинную лужу крови, которая была просто огромной... Кровь была абсолютно везде.. Итами поднял взгляд в зеркало и простонал уже не от боли, а от осознания.. Метка осталась на месте. Просто на другом куске мяса.. И да, ее было видно, несмотря на то, что кровь красная.. Юсо выдохнул, ощущая головокружение. Он приложил руку ко лбу, выдохнув воздух из лёгких, которые были наполнены жжением вдоль и поперек. Вырубившись прям на полу, чёрный лишь услышал звон упавшего ножа на пол. Очнувшись, Итами посмотрел по сторонам, выдохнув. «Бинты на шее? Кровать? О нет..» Старший сидел рядом, смотря на того. -Значит, влюбился.. Юсо выдохнул, опустив взгляд. -Я... -Хах. Пхаххаха. Тогда ладно. Хорошо Тишина в комнате повисла густая, липкая, как свежая кровь. Слово «хорошо» звенело в ушах Итами оглушающей, нелогичной мелодией. Оно не несло в себе ни гнева, ни раздражения, ни той леденящей душу ярости, которую он привык видеть в глазах старшего. Это было хуже. Это было непредсказуемо. -Хорошо...?,-Его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным шепотом. Он все еще не смел поднять взгляд, уставившись в шершавую ткань одеяла. Каждый мускул его тела был напряжен до дрожи, ожидая удара, разоблачения, новой унизительной цены за свою слабость. Старший не двигался. Итами чувствовал его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, словно энтомолог рассматривает редкое и жалкое насекомое. -Да, хорошо, -Повторил тот, и в его голосе снова проскользнул тот же смешок, тихий и ядовитый, -Я так и думал. В твоих глазах всегда было это глупое выражение. Голодного щенка, который ждет, что его приласкают. По комнате прошелся скрип стула. Шаги. Итами невольно сжался, инстинктивно готовясь к боли. Но старший просто прошел мимо него к столу, взял чашку с недопитым холодным чаем и сделал глоток. -Красная метка...,-Протянул он, растягивая слова, будто смакуя их, -Интересно. И в кого же ты успел так? В ту старушку, что хлеб продает? В соседского кота? Или, -Он обернулся, и его глаза сузились,- Может, в ту жалкую бродягу Лити? Сердце Итами упало где-то в районе колен и замерло. Он молчал, чувствуя, как под бинтами пульсирует свежая, невыносимо болезненная рана. Он в любом случае подписывает невинному человеку приговор. - Нет...,-Выдавил он наконец, -Это... неважно -О, еще как важно.,-Старший резко поставил чашку, и она звякнула, едва не разбившись. В несколько шагов он снова оказался над Итами, нависая над ним всей своей тушей. Он наклонился, и его горячее, пахнущее табаком и чем-то едким дыхание обожгло щеку младшего,-Видишь ли, в наших правилах ничего не сказано про чужие чувства. Но сказано про твои. Ты мой. Твое тело — мое. Твои мысли — мои. И твоя метка...,-Он грубо провел пальцем по бинтам, и Итами вздрогнул от пронзившей его боли, сдерживая стон, -Твоя метка — это моя собственность, которую ты посмел испортить,-Он выпрямился, глядя сверху вниз,-Так что, Итами, -Он произнес его имя с презрительной сладостью, -Твоя маленькая попытка самоуправства мне не нравится. Ты испортил вещь. А за порчу имущества полагается наказание. И повышенная плата. Итами медленно поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни покорности — лишь пустота, выжженная болью и отчаянием. -Какую?,-Тихо спросил он, уже зная ответ. Старший улыбнулся. Широко, неестественно, обнажая ровные зубы. Эта улыбка никогда не сулила ничего хорошего; она была предвестником той особой, изощренной жестокости, которую он называл «воспитанием». -Какую?,-Тихо спросил тот, передразнивая его, и его голос стал сладким, сиропным, ядовитым, -Милый мой, глупенький Юсо. Разве цена за всё не одна? За каждый твой вздох, за каждую крошечную просьбу, за каждую мысль, которую ты посмел подумать без моего разрешения. Ты хотел есть? Хотел пить? Просил позволить тебе выйти во двор? Всё это уже было оплачено. А теперь..., -Он медленно провел рукой по волосам Итами, и его прикосновение было похоже на скольжение змеи, -Теперь появилось нечто новое. Чувство. Настоящее, живое, порочное чувство. О, это невероятно дорогой товар. Само собой, за каждую мысль о нём, за каждую вспышку этой твоей грязной, никчемной любви... Ты будешь платить. Втройне. Итами слушал, и его внутренности превращались в лёд. Он смотрел в этот улыбающийся рот, в эти холодные глаза и понимал: он только что подарил своему мучителю не просто новую пытку. Он подарил ему целую вечность. Вечность контроля, вечность унижений, вечность того, что самая светлая и болезненная часть его души будет теперь разменной монетой за милость. -Я... Понимаю,-Прошептал он, опуская голову. Сопротивляться было бесполезно. Протестовать — означало подписать смертный приговор тому, на кого пали подозрения его любви. Молчание было его единственным оружием, его единственной защитой. -Нет, ты не понимаешь!,-Старший внезапно оживился, хлопнув в ладоши, как ребенок, нашедший новую игрушку,-Ты пока не понимаешь всей прелести! Видишь ли, твоя метка — это теперь мой самый главный инструмент. Я буду следить за ней. И если она когда-нибудь поблекнет... Если твоя глупая, неверная любовь вдруг исчезнет...,-Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись,-Я сочту это личным оскорблением. И тогда, Юсо, я найду того, в кого ты посмел не любить, и сделаю из него такие котлеты, что его собственная мать не узнает. Понял? Ты обрек себя на вечную любовь. По моему приказу. Это было гениально. Садистично, бесчеловечно гениально. Он не просто приватизировал его тело — он приватизировал его душу, его чувства. Он поставил любовь на конвейер, сделав её принудительной обязанностью, за невыполнение которой следует смерть невинного. С того дня прошлое Итами, которое он пытался содрать ножом с шеи, стало его настоящим и будущим. Оно стало пыткой, растянутой во времени. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала. Старший подходил к нему, грубо откидывал его голову и внимательно изучал шею. -Яркая. Хорошо, -Мог он бросить, и тогда утро проходило относительно спокойно. -Блеклая?,-Его голос становился опасным,-О чём-то плохом думал? Сомневался? Тоска посетила? Ну, ничего, я знаю, как вернуть цвет. И эта «подкормка» чувства была самым извращенным наказанием. Это могла быть лекция о том, как он, старший, «спас» Итами из того ада, как он дал ему кров и еду, а тот платит ему черной неблагодарностью. Это могла быть демонстративная ласка, которую Итами должен был принимать с благодарностью, пока внутри всё сжималось от отвращения. Это могло быть насилие, подкрепленное словами: «Вот видишь? Боль очищает. Она делает чувства острее. Ты теперь лучше понимаешь, как должен ценить то, что имеешь?». Любовь превратилась в симптом болезни, в доказательство вины. Любая его просьба — стакан воды, возможность поспать лишний час, лекарство от жара — теперь стоила втрое дороже. Итами научился не просить. Он научился молчать, терпеть жажду, боль, усталость, лишь бы не давать ему повода касаться его метки, его любви, его самого уязвимого места. Он жил в постоянном парадоксе: он должен был лелеять свое чувство к Эди, даже не видя его ни разу в реальной жизни, потому что за его исчезновение убьют невинного, но при этом он не имел права показывать и малейшей искры этой любви, ибо за это приходилось платить унизительную, развратную цену. Его самая светлая тайна была выставлена на всеобщее обозрение, опошлена, превращена в валюту для расчетов с тираном. И иногда, лежа ночью на холодном полу, прижимая руку к горящей от старых ран шее, Итами думал, что тот нож, что не смог содрать метку, был куда милосерднее. Физическая боль зажила. А эта пытка — пытка прошлым, которое навсегда стало его настоящим, пытка любовью, которую ему приказали чувствовать под страхом смерти, — она не заканчивалась никогда. Его прошлое не было просто воспоминанием. Оно было живым, дышащим чудовищем, которое каждый день пожирало его будущее по крошке. И самое ужасное было знать, что завтра наступит новый день, и ему снова придется подставить шею для осмотра, снова улыбаться, снова платить за само свое существование, за самую возможность дышать и чувствовать. Это и была пытка. Бесконечная, изощренная, без единой надежды на помилование. ~ Тишина в комнате была гнетущей, как перед грозой. Итами стоял, опустив голову, стараясь дышать как можно тише, почти невидимо. Он стал мастером быть прозрачным, но сегодня это не сработало. Старший сидел в кресле, медленно раскачивая в пальцах тяжелую металлическую пепельницу. -Подойди, -Его голос был спокоен, почти ласков. Этот тон был хуже крика. Итами сделал шаг, потом еще один, пока не оказался в двух шагах от него. -Ты сегодня какой-то блеклый, Ити, -Старший отложил пепельницу и жестом подозвал его ближе, -Метка... Не такая алая, как вчера. О чем это говорит? Итами молчал, смотря в пол. Любой ответ был ловушкой. -Это говорит о том, что твои мысли где-то бродят. А где должны быть твои мысли? -..Здесь, -Выдавил Итами. -Правильно. Здесь. При мне. Быстрым, как удар змеи, движением старший схватил его за запястье и с силой притянул к себе. Его пальцы сжали кисть Итами так, что кости затрещали. -Я помогу тебе вернуться в настоящее, мальчик мой. Чтобы ты ни на секунду не забывал, кому принадлежишь. Он положил руку Итами на подлокотник кресла, жестко расправив его пальцы, прижимая ладонь к дереву. -Не убирай. Пошевелишься — будет хуже. Итами замер, его дыхание перехватило. Он видел, как старший достает из кармана небольшой, но массивный гаечный ключ. Холодный металл блеснул в тусклом свете. Пытка началась. Старший приставил ключ к верхней фаланге указательного пальца, прямо над суставом. Он приноровился секунду, глядя на белое, испуганное лицо Итами. -Дыши. Итами не успел вдохнуть. Раздался короткий, сухой хруст, похожий на то, как ломают сухую ветку. Боль, острая и ослепляющая, ударила в мозг, заставив его тело вздрогнуть и напрячься. Стон застрял в горле, превратившись в тихий, свистящий выдох. Он не закричал. Он разучился кричать много лет назад. -Один, -Старший произнес это с деловитым спокойствием, перемещая ключ к среднему пальцу. Хруст. На этот раз громче. Итами закусил губу до крови, пытаясь сфокусироваться на вкусе железа во рту, а не на волнах огня, расходившихся от руки по всему телу. Слезы выступили на глазах против его воли, застилая взгляд. -Два. Безымянный палец. Тот же сухой, кошмарный звук. Итами зажмурился, его тело пронзила судорога от этого звука, но он не отдернул руку. Он был пригвожден не только силой, но и страхом. Страхом за того, чье имя он не смел даже прошептать в своих мыслях. -Три. Мизинец сломался почти легко, с каким-то жутким щелчком. Рука Итами, лежащая на подлокотнике, превратилась в уродливую, неестественно выгнутую конструкцию из опухших, быстро синеющих пальцев. Боль была всепоглощающей, пульсирующей, живым существом, пожирающим его изнутри. Старший выдохнул, будто закончил несложную физическую работу, и отложил ключ. -Ну вот. Теперь твое внимание точно здесь. Он внимательно посмотрел на свою работу, а затем его взгляд смягчился, притворной нежностью. -Но я не могу оставить тебя таким, милый... Сломанные пальцы — это некрасиво. Непрактично. Тебе же будет неудобно... Он снова взял его кисть в свою. Итами, обезумев от боли, инстинктивно попытался вырваться, но железная хватка лишь усилилась. -Тише, тише. Сейчас всё исправлю. Началась вторая часть пытки. Схватив сломанный указательный палец за кончик, старший с силой, медленно и методично начал его вытягивать и выправлять, вправляя сломанную кость на место. Это была боль совершенно иного порядка. Если ломание было быстрым, ослепительным ударом, то это было медленное, невыносимое растяжение, скрежет костей, разрывающих ткани изнутри. Итами не смог сдержать тихого, сдавленного вопля. Его тело билось в конвульсиях, пот залил лицо, смешиваясь со слезами. -Почти... Почти...,-Старший бормотал, с упоением наблюдая за его мучениями. Раздался глухой щелчок. Палец встал на место, но боль от этого лишь усилилась, превратившись в огненный шквал. Один за другим. Средний. Безымянный. Мизинец. Каждое движение было актом безраздельной жестокости, обернутой в фальшивую заботу. К тому времени, как он закончил, Итами почти потерял сознание. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к холодной деревянной спинке кресла, его тело обмякло и дрожало. Старший отпустил его руку. Она безжизненно упала, огромная, пульсирующая, багрово-синяя глыба боли. -Вот видишь?,-Он прошелся пальцами по его мокрым от слез волосам,-Я всегда забочусь о тебе. Привожу в порядок. Даже когда ты сам себя ломаешь. Итами не ответил. Он смотрел в одну точку на полу, его сознание плавало где-то между болью и пустотой. -И запомни, -Голос старшего снова стал тихим и опасным, -В следующий раз, когда я увижу, что твоя метка поблекла... Мы начнем не с пальцев. Понял? Итами кивнул, почти незаметно. Ему было всё равно. В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего, ни любви, ни страха. Существовала только вселенская, бесконечная боль. И тихий, липкий ужас от осознания, что эта пытка — его единственная реальность. Навсегда.

Прошлое.

Итами сидел в прозрачной, будто отполированной до идеала, воде. Она не прибывала и не убывала, застыв на уровне его груди, холодным, неумолимым кольцом. Его стройное, почти хрупкое тело было согнуто в вынужденной позе покорности: ноги поджаты под себя; руки, обхватившие колени, белели костяшками пальцев; голова была опущена, но спина, по привычке или упрямству, оставалась неестественно прямой струной. Прикосновение пришло извне — тяжелая, горячая рука хозяина легла на его голое плечо, сжав мышцы так, что под кожей вспыхнула тупая боль. -Ты слишком много молчишь, -Проплыл над водой голос. Медленный, томный, пропитанный сладковатой ядовитостью. Итами сглотнул. Ком в горле был не от страха — страх растворился, испарился месяцы, а может, и годы назад. Он просто жил здесь слишком долго, чтобы позволять себе такую роскошь. -Я всегда разговариваю, когда меня попросят, -Парировал он, и его собственный голос прозвучал странно плоским, отраженным от водной глади. Удар обрушился не на сжатое плечо, а ниже — по уязвимой, нежной задней стороне шеи, в место, которое не готово принять удар. Но тело Итами уже давно научилось не выдавать сознание рефлексами. Оно не вздрогнуло. Не дёрнулось. Просто приняло удар, впитало его, как губка. -Ты мало просишь, -Продолжил старший, будто не слыша возражения, будто это был лишь шум ветра. Итами опустил взгляд. Его длинные чёрные волосы, мокрые тяжелые пряди, касались поверхности воды. Влажность делала их еще чернее, абсолютно бездонными, словно они были продолжением темноты под ним. Он помнил правило. Железное, выжженное в подкорке: любая просьба, даже самая банальная — глоток воды, возможность сходить в туалет — имеет цену. Цена — его тело. Его границы. Его воля. Поэтому он перестал просить. Научился выживать на кражах, на полувзглядах, на молчаливой подачке Яку, когда он просил ее что-то принести. Но никогда — у хозяина или его приятелей. Это была его последняя, хрупкая крепость. Руки на его плечах не стали ждать. Пальцы впились в кожу, продавливая ее, пытаясь сломать упрямую линию спины, заставить согнуться, сломаться. И тело — предательское, выдрессированное — поддалось. Мир опрокинулся, зазвучал приглушенно, и вода приняла его в свое холодное, прозрачное лоно. Первое, что он почувствовал, — не холод, а внезапную, оглушительную тишину. Голос хозяина, скрип половиц, собственное дыхание — всё это растворилось, срезанное ровной линией поверхности. Звук не исчез, он преломился, превратился в далекое, булькающее эхо, доносящееся будто из другого измерения. Собственное сердцебиение ударило в уши гулким, отдаленным стуком, словно кто-то колотил в барабан из плотной резины. Затем пришла температура. Резкий контраст: горячие пальцы, впившиеся в плечо, и внезапная, обволакивающая прохлада, обнявшая его целиком. Она была не ледяной, а именно прохладной, жидкой и текучей, проникающей в каждую пору, под каждую прядь волос. Его кожа, секунду назад бывшая границей с миром, теперь растворилась в этой среде. Он стал её частью. Через прищуренные ресницы мир превратился в дрожащую, искаженную картинку. Свет от лампы над ванной преломился, разбился на десятки мерцающих бликов, танцующих на потолке. Собственные волосы, тяжелые от воды, взметнулись темным водорослевым облаком. Пряди, медленные и вязкие, как тина, касались его щек, шеи, плеч — призрачные, шевелящиеся щупальца, пойманные в медленном танце тяжести и сопротивления воды. Он чувствовал каждое их скольжение по коже — отдельное, щекотливое прикосновение в этом общем объятии жидкости. Воздух в легких стал ценностью, весомой и осязаемой. Сначала — просто ощущение наполненности в груди. Потом, секунде к тридцатой, в диафрагме возник тихий, настойчивый спазм, первая вежливая просьба тела. К сороковой секунде просьба стала требованием. Паника подкралась не яростным вихрем, а тихой, тягучей змеей. Она сжала горло изнутри мягкой, но неумолимой петлей. Она шептала на языке биологии: воздуха нет. Только вода. Прозрачная, но абсолютно безвоздушная. Тяжелая. Она давила не сверху, а со всех сторон, заполняя каждую пустоту вокруг и внутри него. Его тело, худое и легкое, инстинктивно сделало слабый толчок, пытаясь всплыть к дрожащему свету, к искаженному лицу, к воздуху. Но рука, та самая горячая заноза в его плече, держала его на месте, пригвождая ко дну ванны. Он был якорем, а мир над поверхностью — недостижимым парусником, уплывающим в небытие. И тогда пришло самое худшее. Не вода. Не нарастающий звон в ушах, не пульсирующая боль в висках, где каждая клетка начинала звенеть, требуя кислорода. Хуже были прикосновения. Одна рука, железной скобой, держала его под водой. Она была точкой контакта с тем миром, якорем боли. Но вторая… Вторая была свободна. И она вошла в его водный мир. Грубая ладонь скользнула по его обнаженному ребру. Под водой каждое движение было замедленным, утяжеленным, обретенным странную, почти церемониальную отчетливость. Пальцы не просто касались — они исследовали, продавливали, присваивали. Он чувствовал шероховатость кожи на ладони, которая ощупывала каждую его кость, как будто пересчитывая чужую собственность. Ладонь поплыла вдоль изгиба позвоночника, и под водой это было похоже на движение большого, вязкого существа — мерзкое, влажное, неотвратимое скольжение. Затем — плоскость живота, где кожа была тоньше, а мускулы сведены в тугой, дрожащий узел ожидания и отвращения. Каждое такое прикосновение было гвоздем, вбиваемым в крышку его воли. Оно кричало громче булькающей тишины, громче звона в крови: это тело — не твое. Оно вещь. Его можно трогать, когда вздумается. Топить. Ломать. Вода в легких была лишь потенциальной угрозой, а это скольжение по плоти — актуальным, исполненным унижением насилием. Итами зажмурился изо всех сил. Он пытался сузить вселенную до огненного спазма в легких, до сверлящей пульсации в висках, до холодного прикосновения фарфорового дна к его бедру. Во что угодно. Только бы не чувствовать этого влажного, чуждого пути, который выжигал на его коже невидимую, позорную карту собственности. В этот момент утопление казалось почти милосердным исходом. Быстрой темнотой вместо этой бесконечно растянутой, прозрачной пытки. И почти для всех всё, что было там, будет неизвестно.. Только Эди и Юра в будущем знают о том, что было... И, увы, Яку..

Прошлое.

Первое прикосновение было жгучим. Жгучим и давящим, как раскалённый утюг, положенный на мокрую кожу, оставляющий не ожог, а странную внутреннюю опухоль, расползающуюся под поверхностью. Не просто дискомфорт — это был сигнал тревоги, вшитый в саму плоть, древний инстинкт, кричащий: «ЧУЖОЙ!». Аллергия на прикосновения — странный, почти мистический диагноз. Не на пыльцу или кошек, а на человеческую кожу. Она была врождённой, эта аномалия. Врачи шептались, что корни её — в мучительных, затяжных родах. Мальчик слишком долго бился в тесном, тёплом, но ставшем ловушкой мире материнского тела, и его собственная нервная система, в панике, выстроила непроницаемый барьер. Единственным ключом, отпирающим этот барьер, был её, матери, прикосновений — ласковый, убаюкивающий, единственно правильный. Но этот ключ был утерян слишком рано. Он вообще не помнил, сколько пробыл с ней. Память стёрла её лицо, оставив лишь смутное ощущение безопасности, как тёплый след от давно убранной с кровати грелки. А потом — резкая обрывистая склейка, и первый кадр сознательной жизни уже в доме хозяина. Это был не дом. Это был выставочный вольер, а он — дорогой, но странный питомец. Здесь за каждое желание — глоток воды, лишний кусок, право не мёрзнуть — платили своим телом. Телом, которое уже было не совсем своим. Его тело было инструментом для наказаний (порка, щипки, уколы), объектом для показа (выступления на людях с натянутой, как слишком тугая резинка, улыбкой) и валютой в грязных сделках. Аллергия в этом аду была его тайным, неподконтрольным хозяевам бунтом. Её заметили не сразу. В раннем детстве, когда его кожа вспыхивала красными пятнами-опалами, стерильными волдырями или покрывалась мурашками-гусиной кожей, няньки отмахивались: «Это от пелёнок», «От перепада температур», «Возрастное — перерастёт». Они туго пеленали его, словно пытались задушить эту внешнюю реакцию, скрыть протест плоти. Но он не перерос. Аллергия созревала вместе с ним, становясь только острее, красноречивее. И тогда начался настоящий ужас. Когда детская «странность» стала очевидной для всех обитателей этого циничного мира, прикосновения превратились в изощрённое оружие. Взрослые — гости хозяина, прислуга, даже сами надзиратели — начинали играть в извращённую игру. Они «нечаянно» задевали его плечо в узком коридоре, «случайно» проводили тыльной стороной ладони по его шее, передавая стакан так, чтобы их пальцы обвили его пальцы на секунду дольше необходимого. В их глазах читался не интерес, а холодный, экспериментальный интерес палача: «Вспыхнет? Задрожит? Сможет ли удержать улыбку?». Итами из всех своих детских сил выстраивал невидимый кокон. Он делал всё идеально, безупречно, механически. Он стал тенью, скользящей вдоль стен; призраком, чья чашка никогда не звонила о блюдце, а шаги не было слышно. Он учился предвидеть траектории движений других, изгибаться нелогичным образом, лишь бы сохранить сантиметры драгоценного пустого пространства вокруг своей кожи. Всё ради одного: обойтись. Обойтись без порки, без навязанного интима, без этого чувства, что его используют, как используют половую тряпку или нож — безразлично и грубо. Но они касались. Всегда «якобы нечаянно». И в момент соприкосновения — этого микровзрыва чуждой плоти — внутри него вспыхивала аллергия. Это была не только краснота на коже. Это был внутренний пожар: тошнота, подкатывающая к горлу, зуд, будто под кожей копошились муравьи, давящая тяжесть в груди, словно на невидимое пятно контакта положили гравийную плиту. И самое страшное — предательский импульс дёрнуться, отпрянуть, вскрикнуть. А за этим следовало наказание за «непочтительность». Так его тело, его врождённая защита, стало его же вечной ловушкой, а каждый день — тихой войной за неприкосновенность своих невидимых границ. Это было спасение. Спасением стали митенки. Он увидел их на руках у Юры — не на сцене, а в простой, почти домашней обстановке, когда тот что-то мастерил. Длинные, до локтя, перчатки без пальцев, из плотной, но эластичной ткани. Они облегали предплечья, как вторая кожа, но — не его кожа. Это была броня, тонкая и ненавязчивая. Броня, которая выглядела как стильный аксессуар, как часть образа, а не как защитный костюм уродца. Всего лишь один взгляд на эти чужие руки, одетые в ткань, и в сознании Итами щёлкнуло, будто нашли последний пазл в картине, мучавшей его годами. Решение пришло само собой — мгновенное, ясное, неопровержимое. Оно не требовало раздумий, оно будто было всегда, просто ждало своего часа, чтобы всплыть из глубин отчаяния. Покрыть кожу. Создать барьер. Превратить уязвимость в стиль. Юра... Юра был другим. Он не спасал громко, не требовал благодарности. Он просто приютил. Дал не просто крышу, а свой дом — место, где можно было дышать, не выстраивая постоянно стену. Он вытащил его из того ада молчаливой силой, которая была в его спокойных глазах и в простых, но точных действиях. Он был живым доказательством, что не все прикосновения несут в себе угрозу — его рука, положенная на плечо, была тяжелой, но не жгучей; твердой, но не ранящей. Поэтому ему можно было верить. Верить в его тихий совет, в его понимающий взгляд, когда Итами, запинаясь, пытался объяснить свою потребность. И когда первые пары митенок — черные, темно-синие, серые — появились в его собственном гардеробе, это было не просто приобретение одежды. Это был акт вооружения. Ткань стала продолжением его кожи, его публичным щитом. Теперь «нечаянное» прикосновение скользило по плотной материи, не достигая нервных окончаний. Теперь он мог пожать руку, взять предмет, пройти в толпе — и внутри оставалась тишина, а не пожар. Митенки стали его молчаливыми союзниками, его тайным языком, понятным лишь ему и Юре. Они оставляли свободными ладони и пальцы — для работы, для жизни, — но надежно укрывали те самые дороги к телу, которые так любили атаковать другие. Итами впервые почувствовал, что у него появился шанс. Шанс существовать в мире, не будучи его вечной жертвой. Шанс на то, чтобы прикосновения, если они когда-либо и случатся по-настоящему, были бы его осознанным выбором, а не чужой жестокой прихотью.

Вся жизнь Итами стояла из того, чтобы подчиняться. подчиняться и еще раз подчиняться...

Прошлое.

Холодный металл приклада пистолета врезался в ладонь Итами — незнакомое, отталкивающее ощущение, но и в нём была своя дьявольская логика. Пистолет был продолжением правила: «За всё нужно платить». Только теперь плата стала другой. Не его телом — чужими жизнями. Всё началось постепенно. С того, что господин, всегда внимательный к состоянию своего имущества, заметил: Итами слишком медленно восстанавливается после «сеансов». Слишком бледен, слишком долго лежит без движения, взгляд после особо жестоких ночей становится стеклянным и пустым на долгие часы. -Ты слишком хрупкий, -Сказал он как-то раз, разглядывая его, как неисправный механизм, -И слишком ценный, чтобы рассыпаться в прах. Нужно укрепить. Надо, чтобы ты держался. «Укрепить» оказалось маленькой, разноцветной таблеткой на потрескавшемся блюдце. Она лежала там, будто ядовитая конфета, обещая не сладость, а забвение. - Это поможет, -Голос старшего звучал почти заботливо, -Уберёт боль. Сделает всё... Проще. Итами знал, что отказ — это новый виток пыток, возможно, с вовлечением Яку или каких-то других, ещё более уязвимых жертв. Он взял таблетку. Проглотил, не запивая, ощутив, как она прилипает к сухому горлу. Эффект пришёл не сразу. Сначала появилось лёгкое головокружение, будто мир слегка накренился. Потом — странное тепло, разлившееся по конечностям, смывающее остроту боли в сломанных когда-то пальцах, ноющую ломоту в рёбрах. Но главное — эмоциональная стена. Та острая, режущая грань страха, отвращения, унижения — всё это отодвинулось, стало туманным, словно смотрел на свою жизнь через толстое, мутное стекло. Он всё ещё чувствовал прикосновения, слышал голоса, но они больше не прожигали его насквозь. Они были... Прочто известными. Как шум дождя за окном. Старший наблюдал за ним с холодным интересом учёного. -Ну как?,-Спросил он, проводя рукой по его щеке. Итами не дёрнулся. Не почувствовал привычного всполоха аллергической паники. Только лёгкое, далёкое раздражение. Он медленно кивнул. -Лучше Улыбка старшего стала шире. Это было то, что он хотел: не сломленная, но управляемая покорность. Живой, функциональный инструмент, который не ломается в самый неподходящий момент. Так начался новый этап. Таблетки стали регулярными. Для выступлени, чтобы улыбка на сцене была лучезарной и не дрогнула. Для встреч, чтобы мог выдержать рукопожатия и фамильярные похлопывания по плечу без видимых последствий. Для восстановления, после особо тяжёлых ночей. Итами превратился в искусного актёра под кайфом. Он научился точно дозировать свое состояние: чуть больше — и он становился болтливым, дурашливым, что могло вызвать подозрения у публики; чуть меньше — и сквозь химический туман пробивалась старая, знакомая боль, и его глаза начинали выдавать пустоту. Он притворялся весёлым, когда внутри была вата. Притворялся внимательным, когда мысли расползались, как медузы. Притворялся благодарным, принимая очередную таблетку, которая делала его зависимым не только от воли хозяина, но и от этого химического кокона. Его истинное «я» отступало всё дальше, прячась в глухую, недоступную даже для него самого крепость. Он стал идеальной куклой: красивой, пластичной, послушной и абсолютно пустой внутри. Но хозяину скоро стало мало и этого. Игрушка должна быть не только красивой, но и полезной. Иметь зубы. -Есть один человек, -Сказал он как-то вечером, разглядывая свои ногти, -Наглый. Должен нам денег. Много денег. Не хочет отдавать. Напоминания не понимает Он протянул Итами тот самый пистолет. -Научи его уважению. Итами замер, смотря на оружие. Химический туман в голове на мгновение рассеялся, и его накрыла волна леденящего, животного ужаса. Убить? Он? Он, который не мог оттолкнуть даже самого жалкого приставалу без внутренней бури отвращения? -Я... Не смогу, -Выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, по-детски беспомощно. Старший не рассердился. Он вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка. -Понимаю. Ты добрый. Чувствительный,-Он подошёл ближе, и его голос стал сладким, убедительным,-Но подумай, Итами. Этот человек — плохой. Он обманул многих. Из-за него страдают другие. Ты же не хочешь, чтобы страдали невинные? Особенно... ,-Он сделал многозначительную паузу, - ...Особенно те, кто тебе дорог. Яку, например. Или та, чьё имя у тебя на шее. Долги этого типажа могут привести к нам очень неприятных людей. Опасных Шантаж был гениален в своей простоте. Он не угрожал напрямую. Он просто указывал на последствия бездействия. Защита невинных против убийства «плохого» человека. Итами почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его моральный компас, и так давно сбитый, теперь бешено крутился, не находя север. -Он... Действительно плохой?,-Тихо спросил он, уже чувствуя, как сдаётся. -Худший из тех, кого я знаю,-Без тени сомнения ответил старший, -Ты сделаешь мир лучше. И защитишь своих. Это будет актом милосердия Итами взял пистолет. Металл был ледяным.. Ночь была сырой и тёмной. Цель — подвыпивший мужчина, выходивший из дешёвого бара. У него было глупое, самодовольное лицо. Итами, спрятанный в тени арки, дрожал мелкой дрожью. Его пальцы скользили по затвору. Он пытался вызвать в себе гнев, ненависть, хотя бы отвращение к этой мишени — всё, что оправдало бы то, что он собирался сделать. Но внутри была только всепоглощающая, парализующая тоска и страх. Он вспомнил слова хозяина. «Защитишь своих». Вспомнил метку на шее, которая обязывала его жить ради другого, того, кто его даже не знает. Вспомнил Яку, её испуганные глаза, и его палец нажал на спуск. Выстрел грохнул оглушительно, нарушив тишину переулка. Звук ударил Итами по ушам, отозвавшись физической болью. Мужчина ахнул, больше от удивления, чем от боли, и тяжело осел у стены. Итами не видел крови в темноте. Он видел только, как тот человек перестал двигаться. Мир не закричал, не обрушился. Он просто слегка дрогнул и продолжил существовать. Только в груди у Итами что-то оборвалось, смялось в тихий, холодный комок, который уже никогда не расправится. Он вернулся, машинально вытер пистолет, хотя он был в первые у него в руках, хотя он был не в крови, и отдал его хозяину. Тот взял оружие, оценивающе посмотрел на него. -Ну?,-Спросил он. -Сделано,-Голос Иами был абсолютно плоским, лишённым каких-либо интонаций. Старший улыбнулся. Он видел не шок, не ужас в глазах мальчика, а ту самую пустоту, которую и хотел создать. Идеальный инструмент не мучается угрызениями совести. Он выполняет функцию. -Молодец. Вот, -Он протянул две таблетки вместо одной,-Сегодня ты заслужил двойную порцию. Отдохни Итами принял таблетки. На этот раз он запил их водой, чувствуя, как они, как две крошечные угли, падают в ледяную пустоту внутри него. Химический туман накрыл его с головой, смывая остатки чувств, образ человека у стены, звук выстрела. Он погрузился в безвольное, апатичное забытьё. Так родился убийца. Не яростный, не мстительный, а тихий, послушный и бесконечно печальный. Каждое новое поручение хозяин облекал в оболочку необходимости: «предатель», «доносчик», «угроза нашему дому». Иногда это были конкуренты, иногда — просто те, кто чем-то не угодил. Итами перестал вникать в суть. Он слушал инструкции, принимал дозу, достаточную, чтобы заглушить дрожь в руках, но оставить сознание ясным для прицеливания, и шёл исполнять. Он стал мастером тихих, незаметных ликвидаций. Он учился подбирать яды, которые имитировали сердечный приступ. Учился толкать так, чтобы падение с высоты выглядело несчастным случаем. Учился стрелять с дальнего расстояния, когда лицо жертвы было просто размытым пятном в оптическом прицеле — так было проще. После каждого дела его ждала награда — увеличенная доза, погружающая в глубокий, безсновидный сон. Его аллергия обострялась от стресса, и иногда, уже после всех этих событий, у Юры, на коже, защищённой митенками, выступали красные, зудящие пятна — немой крик тела, на которое когда-то не обращали внимания. Он притворялся не только перед внешним миром, но и перед самим собой. Он убеждал себя, что делает это ради выживания Яку, ради безопасности того незнакомца-стримера, ради сохранения того жалкого подобия стабильности, которое было. Он складывал свои поступки в глубокий, тёмный ящик в сознании и пытался забыть код от него. Но по ночам, когда действие наркотиков ослабевало, ящик иногда приоткрывался. Тогда он видел глаза. Глаза первого человека из переулка, глаза женщины, которая с удивлением смотрела на него, хватая за горло, куда он впрыснул яд, глаза старика, которого он «случайно» столкнул с лестницы. Они не были полны ненависти. Чаще — просто недоумения. Вопрошания: «За что?». Итами просыпался в холодном поту, его рвало от немого ужаса. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как тяжесть каждой отнятой жизни навсегда встраивается в его кости, делая их тяжелее, делая его самого — медленнее, призрачнее. Хозяин был доволен. Его «сынок» стал не только украшением, но и грозным орудием. Идеальная комбинация: обаятельный артист на публике и безжалостный, беспрекословный исполнитель в тени. Итами платил самую высокую цену из возможных — он расплачивался своей душой, по крупице обменивая её на химическое забвение и призрачную безопасность для тех, кого, как ему казалось, он мог защитить только таким страшным способом. Его прошлое стало не просто пыткой личного унижения. Оно стало кладбищем, которое он носил в себе, и каждый новый труп на этом кладбище отдалял его от возможности когда-либо стать человеком снова. Он был уже не жертвой. Он был соучастником. И это знание было страшнее любой пытки, которую мог придумать его хозяин. ~ Воздух в подсобке за кухней ресторана был густым и тяжёлым — пахло гниющими овощами, мышиным помётом и страхом. Не тем театральным страхом, который испытывал Итами на сцене, а плотным, физическим, разлитым в пространстве, словно туман. Яку стояла, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене. Её платье было порвано на плече, и сквозь дыру виднелась ссадина. Но не это было самым страшным. Самым страшным было выражение её лица — абсолютная, детская растерянность, смешанная с таким стыдом, что её глаза, обычно тёплые и доверчивые, стали пустыми, как у пойманного в капкан зверька. Щека пылала алым отпечатком ладони. Перед ней, перегораживая выход, стоял мужчина. Грузный управляющий соседним домом, приятель господина. Его лицо, обрюзгшее от дешёвого вина и вседозволенности, было искажено злобной усмешкой. -Ну что, пташка?,-Сипло проговорил он, и его дыхание, вонючее и влажное, достигало её лица,-Думала, отмажешься? Твой братец дал тебе кое-что мне передать. Или ты думаешь, твои песенки оплачивают всю его щедрость? Он сделал шаг вперёд, и его толстые пальцы впились ей в неповреждённое плечо. Яку вскрикнула — негромко, подавленно, словно и на крик у неё уже не было прав. Итами вошёл без звука. Дверь скрипнула так тихо, что мужчина не услышал. Итами не планировал этого. Он искал Яку, чтобы передать ей ключи от гримёрки. И нашёл. Нашёл эту картину. И в тот миг в его голове не щёлкнуло. Не прозвучал голос хозяина. Не возникло холодной, отстранённой логики «устранения угрозы». Внутри что-то сломалось. Не хрустнуло, а именно сломалось — тихо, как ломается перемороженная сталь. Та стена изо льда и химического тумана, за которой он годами прятал всё живое, рассыпалась в прах за одно мгновение. Он не думал. Не взвешивал последствия. Не вспоминал про таблетки, лежавшие у хозяина в кармане жирным, спасительным грузом. Он просто увидел. Увидел её боль. Её стыд. Её беспомощность. И эту грязную, потную лапу на её коже. Тишина после этого стала особого свойства. Она была не отсутствием звука, а звуком самого вакуума, всасывающего всё, кроме одного намерения. Мужчина, почувствовав движение за спиной, обернулся. Увидев Итами, он лишь фыркнул, не убирая руки с Яку. -А, фаворит!,-Прохрипел он,-Иди, поиграй пока. Мы тут с сестричкой деловые вопросы решаем... Он не договорил.. Итами уже двигался. Это не был боевой приём, не было ярости в его движениях. Это была какая-то противоестественная, механик-кукольная плавность. Он шагнул вперёд, и в его руке, будто сама собой материализовавшись, оказалась узкая, длинная заточка. Поварской нож, валявшийся тут же на ящике с гнилой картошкой. Рукоять — шершавая, липкая, живая — врезалась в его ладонь. Первый удар.. Он пришёлся не в сердце, не в горло. Он вошёл под ребро, когда тот только начал разворачиваться, чтобы дать отпор. Звук был глухим, влажным, похожим на то, как режут толстую, перезрелую тыкву. Итами почувствовал, как лезвие встретило сопротивление, затем скользнуло вглубь, разрезая что-то плотное и упругое. Мужчина ахнул. Не от боли — от шока. Его маленькие глазки расширились от непонимания. Он посмотрел вниз, на рукоять ножа, торчащую из его бока, словно не веря, что это происходит наяву. Потом поднял взгляд на Итами. А Итами уже выдернул нож. Стальной клинок вышел с противным, чавкающим звуком. И тут хлынула кровь. Тёплая, темно-алая, пахнущая железом и чем-то глубоко внутренним. Она брызнула на руку Итами, на его белоснежную, накрахмаленную рубашку, на пол. Боль, наконец, догнала сознание старшего. Он заорал. Громко, по-звериному. И бросился на Итами, забыв про Яку, забыв про всё, кроме животного желания задавить этого хрупкого, страшного паука. Итами отпрыгнул, легко, как тень. Его глаза не выражали ничего. Ни гнева, ни страха, ни даже сосредоточенности. Они были просто... Пусты. Очищенными от всего, кроме задачи. Второй удар пришёлся в грудь, когда мужчина, пошатнувшись, навалился на него всей тушей. Лезвие вошло точно, встретив на пути рёбра. Раздался скрежет — металл о кость. Итами с силой провернул рукоять, чувствуя, как внутри что-то рвётся. Мужчина захрипел. Его крик оборвался, превратившись в булькающий, клокочущий звук. Изо рта у него показалась алая пена. Он попытался схватить Итами за горло, но руки уже не слушались. Они беспомощно повисли в воздухе. Третий удар. Четвёртый. Пятый. Итами не останавливался. Он бил снова и снова, в грудь, в живот, под ключицу. Каждый удар сопровождался тем же влажным, чавкающим звуком, каждый раз лезвие входило во что-то новое, выходя наружу тёплым и скользким. Кровь была везде. Она лилась ручьями по жилетке, заливала пол липкой, быстро темнеющей лужей. Она брызгала на лицо Итами, на его волосы. Мир сузился до этой точки: до огромного, орущего, хрипящего тела перед ним и до ножа в его руке, который был продолжением его воли. Он не слышал криков Яку. Не видел её лица, залитого слезами и ужасом. Он видел только угрозу. Угрозу, которая касалась её. И эту угрозу нужно было не просто устранить. Её нужно было стереть. Измельчить. Превратить в кровавую тряпку, чтобы она больше никогда не смогла поднять руку, не смогла сделать больно, не смогла оставить на её коже этот отпечаток стыда. Десятый удар? Пятнадцатый? Итами потерял счёт. Его рука двигалась механически, наливаясь свинцовой усталостью, но не останавливаясь. Наконец, мужчина перестал дергаться. Его массивное тело медленно сползло по стене, оставляя на кирпичах широкий, кровавый след, и грузно рухнуло на пол. Он лежал на боку, широко открыв глаза, в которых застыло окончательное, абсолютное недоумение. Из многочисленных ран на его груди и животе всё ещё сочилась кровь, но уже медленнее, словно источник иссякал. Тишина вернулась. Но теперь это была тишина после взрыва — оглушённая, звенящая, полная эха только что совершённого. Единственным звуком было тяжёлое, хриплое дыхание Итами. Он разжал пальцы. Нож с глухим стуком упал в лужу крови. Итами посмотрел на свои руки. Они были красными до локтей. На рубашке, когда-то белой, расплывались багровые, тёплые пятна. Он почувствовал липкую влагу на лице, на шее. Пахло железом, смертью и освобождением. Только тогда он поднял глаза на Яку. Она стояла всё там же, прижавшись к стене, но теперь её взгляд был прикован не к мужчине, а к нему. К Итами. Слёзы текли по её лицу беззвучно, но в её глазах не было прежнего ужаса. Там было что-то другое. Шок, да. Непонимание. Но сквозь это пробивалось нечто настолько острое и яркое, что Итами отшатнулся бы, если бы мог. Это была благодарность. Голая, животная, абсолютная благодарность. И в её глубине — зарождающееся, ослепительное, ужасающее обожание. Он спас её. Не хитростью, не договорённостями, не подкупом. Он взял нож и разорвал её демона в клочья. И в этом диком, первобытном акте для неё он перестал быть хрупким, замученным братом. Он стал чем-то вроде бога. Или чудовища. Граница стёрлась. Итами увидел этот взгляд. И впервые за много лет что-то внутри него дрогнуло не от страха или боли. От осознания. Собственной силы. Он не чувствовал тошноты. Не чувствовал отвращения к крови, липкой на его коже. Не чувствовал даже усталости. Он чувствовал... Лёгкость. Ледяную, страшную лёгкость. Барьер пал. Он понял, что может. Может не просто терпеть. Может не просто подчиняться. Может действовать. И для этого ему больше не нужны были таблетки, чтобы заглушить страх. Страха не было. Была только ясная, холодная необходимость и совершенная, пугающая в своей простоте способность её исполнить. Он посмотрел на свои окровавленные руки, потом на бездыханное тело, потом снова на Яку. Её взгляд всё ещё горел этим новым, обжигающим чувством. «Я могу, - Прошелестела мысль где-то на дне его очищенного сознания,-Я могу убить. Без приказа. Без химии. Просто потому, что нужно». И в этот миг в нём умер последний остаток того мальчика, который боялся, который надеялся, который чувствовал. Родился идеальный актёр, для которого убийство стало не кошмаром, а ещё одной ролью. Самой простой из всех. Ролью палача, не требующей вживания, потому что палач — это и есть его новая, истинная суть. Он отряхнул с рук не кровь, а последние сомнения. И взглянул на мир глазами того, кто понял свою настоящую природу. Природу идеального, беспощадного инструмента, который больше не боится своей остроты.