Палач

Прошло некоторое время с тех пор, как Аластор вернулся домой и начал жить с чистого листа. Его переломы затянулись, раны зажили, шрамы несколько побледнели, вернулось былое упрямство. Появилась свобода, какой не было уже сотню лет, и теперь он мог наконец-то вздохнуть спокойно. В его отсутствие Отель погрузился в новую, более спокойную повседневность. Никто не просил работников выпрямить спину и улыбнуться, и не пугал новых гостей страшной улыбкой. Странные тени не танцевали на стенах, сопровождая посетителей. Кто-то наконец спокойно выдохнул, а кто-то — наоборот напрягся, думая, а не лишился ли Хазбин своего главного защитника. Но все же без Аластора мир не рухнул и даже не остановился, и демон не понимал, как с этим смириться. Его мир встал с ног на голову, и он активно пытался поставить его обратно. Получалось со скрипом. Он просыпался и засыпал свободным. Люцифер лежал сверху, из уголка его рта тянулась ниточка слюны, дергалась нога под одеялом, ударяя его по коленке. Демон улыбался, чувствуя нежное тепло, сжимал Морнингстара в объятиях крепче и позволял себе спать следующие положенные полчаса, пока осознание хтонического ужаса не нагоняло его снова. Само существование Аластора вдруг кардинально изменилось. Он больше не обязан был приносить новые души, чтобы продолжать жить. Значит — не обязан был охотиться и убивать. Да, он всегда убивал исключительно гнилых напрочь людей, и этим отчасти делал правое дело, но он убивал их в первую очередь для того, чтобы прикрыть свой зад, а не из благих побуждений. Просто подобная селекция давала ему некоторое моральное оправдание, и делало его не безмозглым убийцей, а эдаким рыцарем. Если он убивает одного убийцу, то убийц в мире не становится меньше. Но вот он выкосил уже с десяток маньяков — и аргумент про количество убийц перестал работать. Теперь ему не надо было убивать вообще никого, если он не хотел. Но он хотел. Появилась, правда, проблема иного толка: он больше не мог делать это так, как раньше. Сила осталась с ним в полном объеме. Но выносливость его тела, хрупкость костей, уязвимость — они поменялись. Аластор очень неудачно сломал ногу, и теперь нещадно хромал на нее. Получил сотрясение, и на некоторое время утратил когнитивные способности. Тень, его верная помощница, из-за его физической слабости не находила источника энергии, которым раньше был Хозяин, а теперь стал он, и теперь была совсем слабой. Аластор был разряженной батарейкой, которой еле хватало на его собственное существование — как он мог отдавать что-то еще и вовне? У него был довольно почетный статус: овер-прости-господи-лорд, — который он раньше поддерживал страхом, играя в неуязвимого супер-злодея. Теперь он знал, что одно неудачное появление на публике после затишья — и его репутации конец. Хромота явно не вселит ни в кого ужас. Неумение распоряжаться собственной магией похоронит его в первую же битву. Он не представлял, чем помимо жестокости вообще добровольно занимаются оверлорды, чтобы поддерживать имидж. Собачатся на улицах? Ходят на собрания Кармиллы? Убивают друг друга? Он не хотел бессмысленной грызни ради грызни, все это было ему противно. Он хотел быть в чем-то полезным. Возвращаясь к желанию не быть безмозглым: он хотел быть выше всего этого змеиного клубка, как были Зестиал и Кармилла, и некоторые другие оверлорды повыше, работающие на свой маленький внутренний круг, делающие в первую очередь имя (а во вторую — деньги) на своем важном деле, а не на драках. Он хотел того же. Ему улыбалась возможность снова быть страшным для тех, кто решил, что в Аду они в безопасности среди таких же извращенцев. Доказывать, что они не-, и что карма придет к ним в лице извращенца другой породы. Наверное глупо было желать заниматься около-рыцарством в Аду (из всех мест), но странный моральный компас Аластора указывал по направлению к извращенному правосудию. Методы у него, правда, были сомнительными: справедливый суд не предполагает пытки. Но Аластор считал, что некоторые грешники их вполне заслужили. Но если он будет убивать направо и налево, то не будет у него никакой репутации. Он станет просто-напросто хромым, больным убийцей, как те, кого он планировал "чистить". Из этого всего нужно было как-то выйти. Найти себе делового партнера, а не хозяина. Того, кто поможет ему встать на ноги, кто даст ему структуру, кто сделает из него оружие снова, и они будут полезны друг другу. Он хотел, чтобы само его имя работало на него и его авторитет. Аластор как зверь в клетке целыми днями ходил кругами по комнате, прихрамывая, и не мог найти себе места. Люцифер наблюдал за этим с молчаливым сочувствием, но не знал, что делать, и как ему помочь. Аластор и сам пока что не мог понять до конца, что ему нужно. Он совсем выбился из своего старого характера: был каким-то хилым, ноющим, раздражительным на все подряд. Ну и самое мерзкое, что могло случиться с гордой натурой, настигло и его — волна стыда захлестнула так, что он не знал, как выплыть. Аластор отказывался готовить, потому что не хотел появляться на общей кухне хромым, обмотанным в бинты и с гипсом; не хотел выходить из комнаты, боясь попасться кому-либо на глаза; не желал говорить с Рози даже по телефону, потому что она видела его при смерти. Всего один сочувствующий взгляд или нежное слово стерли бы его в пыль, и только Люциферу было позволено о нем заботиться. Когда у Аластора срослась последняя сломанная кость и пропали всякие оправдания, чтобы прятаться, он официально (через Люцифера, разумеется) заявил, что готов к работе, и что если к нему есть какие-либо просьбы — он готов выслушать их в частном порядке. На следующий же день в дверь его спальни постучался некто. Это был не Люцифер — тот стучался нежнее, если вообще стучался. Аластор зажал пальцем страницу книги, которую читал, и навострил уши. Из всех существ на свете к нему добровольно пришел тот, кого он никогда не ждал: — Босс? Аластор постарался расслабить плечи и сделать вид, что он спокоен и совсем не удивлен, когда в дверях показалась знакомая усатая морда. Он забыл про Хаска на какое-то время, а ведь он сделал с ним то, что никогда не думал сделать — отпустил. Он решил разорвать сделку с ним сразу, как ощутил первый глоток воздуха без ошейника, и думал, что Хаск сразу убежит из отеля (в чем был бы прав). Это было импульсивное решение, но Аластор о нем не жалел, и это было одно из очень немногих решений за последнее время, в котором он был уверен. Он пока не знает, что делать дальше, но он точно знает, чего больше не хочет. Например, держать на поводке того, кто этого не заслужил. Взаимную помощь они могут друг другу оказывать и без сделки — этикет оверлордов или типа того. Аластор понял, насколько больно сидеть на привязи, а Хаск ему, о-боже-блять все же в чем-то симпатизировал. Он смотрел на него, смотрел на их нежные отношения с Энджелом, и хотя это был совершенно иной случай (учитывая уровни власти), он не мог без боли думать о том, что было бы, если бы их с Люцифером разрывало напополам только потому, что кто-то сверху тянул за поводок в другую сторону. Конец истории. Может, травма и любовь сделали Аластора чуть более сентиментальным, но он не хотел копаться в собственных мотивах. Точно не сейчас, когда он и без того проходил через жалкое подобие кризиса среднего возраста. — Хаскер, ты свободен. И тебе больше не обязательно меня так звать, — Аластор постарался сделать свой тон как можно более безразличным, но он слишком отчетливо чувствовал тремор в собственных руках и коленях. Он не справлялся. Наверное, он выглядел глупо. Лежа на кровати, весь в разноцветных пластырях на самых разных местах, с едва снятыми швами, оборванным ухом и сломанным рогом. Одетый в домашнюю футболку и шорты, которые украл у Люцифера. И все его конечности были в розовых шрамах. Он буквально фонил беспомощностью. Но Хаск глядел на него с уважением. Это было вдвойне странно. — Технически, ты все еще правая рука владельца, а я — всего лишь бармен, — он улыбнулся, черт возьми, — поэтому я все еще могу тебя так звать. Если ты не против. — Я не против. Они замолчали, но не надолго. Оба знали, о чем Хаск пришел поговорить. — Почему ты меня отпустил? — Потому что мне больше не нужна твоя душа. Ты будешь полезнее на свободе. — В чем подвох? — Подвоха нет. Я все еще действую исключительно в своих интересах. И теперь в моих интересах тебя отпустить, — любой, кто был знаком с Аластором хотя бы пару дней, знал, что он собирал души с одержимостью коллекционера, и не отпускал никого "в своих интересах". Это было дурацкой отмазкой для того, кто знал его несколько десятилетий. Аластору было жаль Хаска, он хотел подарить искренне и глубоко влюбленному существу шанс на счастье, какой выпал ему самому. Может, это какая-то разновидность синдрома Бога, который проявляет милосердие, но Аластору было не до разбирательств в своей же психологии. Теперь Аластор в полной мере понимал чувства Хаска. Это был такой коктейль эмоций, который он не пожелает пережить никому. Радио-демон виделся со своим хозяином раз в год, а то и реже, и каждый раз испытывал липкий, мерзкий ужас, заставлявший его трястись в страхе и молиться Богу, который давно не слышал, чтобы он позволил ему провести с Люцифером еще один день. И еще. И еще… И каждый раз это чувствовалось, как подарок вселенной. Хаск видел Аластора почти каждый день, и радиодемон позволял себе шутить над ним и греметь цепью на его шее. Если бы он сам виделся со своим хозяином ежедневно, пожалуй, он бы вышел на главную площадь Пентаграмм Сити в первую же чистку. Пьяный до власти и контроля тогда, теперь Аластор таким не страдал. У него был полный контроль и власть над своей жизнью. Зачем ему контроль еще и над чужой? Хаск — не насильник, не убийца, не маньяк, не педофил, за коими всегда охотился Аластор. Хаск — алкоголик, причем не жестокий, и лудоман, один раз неудачно заигравшийся до потери души. А Аластору было на тот момент просто смешно посадить кого-нибудь на цепь. Неудачное стечение обстоятельств. Поэтому логично было, что как только он пришел в чувства, он отказался от дальнейших мук невинной души. Аластор не защищал его заключенной сделкой, как Ниффти, а душил. Теперь он был свободен, но чувствовал себя хрупким и слабым, как синичка с подбитыми крыльями. И он в ладонях Люцифера. Пищит и хочет воды из пипетки. Это не совсем то, чего он хотел, но что принимать было легче всего. Держать Хаска на цепи было невозможно, да и не очень-то и нужно. — Каков твой план? — радио-демон прищурился. — Отыграть Энджела. Наладить казино. Остаться здесь, посмотреть, чем вся затея кончится. Бухать по пятницам и воскресеньям. Аластор догадывался, что Хаск отыграет душу Энджела, чего бы ему это ни стоило. И если он мог хоть как-то этому поспособствовать… Он в первую очередь подарит Хаску возможность начать. — Желаю удачи, — на его лице вопреки боли заиграла маленькая улыбка. От одного хитрого существа другому. Очевидно, Хаск догадывался о веренице мыслей в оленьей голове. Аластор подтянул колени ближе к груди и отвел взгляд, чувствуя себя излишне уязвимо, как будто он выдал свои секреты. Отчасти так и было. Хаск может и алкоголик, но единственное, что он никогда не пропивал — это интеллект, в том числе эмоциональный. Профессия бармена обязывала. — Спасибо, — искренне сказал он. Аластор такого от него никогда не слышал. Он чувствовал, что кровь приливает к щекам то ли от стыда, то ли от смущения. — Да-да, — он махнул рукой, делая вид, что ему все равно. — Чтобы ты знал, повышения твоей зарплаты не планируется. До Рождества. Прибереги благодарности на потом. — Сейчас ноябрь, подожду, — хмыкнул Хаск. — Надеюсь, что ангелок выходит тебя как можно скорее. В отеле совсем скучно стало. — Уж поверь, со мной будет не веселее. На том и разошлись. Но стоило Хаску скрыться за дверью, как на душе Аластора странно потеплело, и он, посмотрев на свои руки, наконец смог сжать их в кулаки без дрожи, уверенно. Тем не менее, надо было думать, что делать дальше. Вообще, Аластор совсем забыл, что ему сделали предложение руки и сердца. Забыть об этом было легко, потому что кольцами никто не обменивался, и никаких дальнейших действий не обговаривал. Но все же их ждала свадьба, или что-то около того, да? И когда Аластор думал об этом, полноценно осознать не получалось. Это было нечто слишком большое для черепной коробки, которая и без того была захламлена переживаниями. Ал никогда не считал себя хорошим семьянином (да и вообще им в принципе), но глубоко внутри него жило позорное для него желание быть частью чего-то большего и уютного. Чтобы хоть где-то в жизни были не рабочие отношения. Ему нужно было возвращаться куда-то в свое, родное. Куда — не сильно важно. Главное, чтобы оно было безопасным. Люцифер параллельно его моральным мукам вдруг решил сиять — и он сиял. Работал, успевал быть и хозяюшкой на кухне, и шлюхой в кровати, и еще где-то там размышлять о будущем. Его темп жизни ускорился втрое, но он никогда не торопил Аластора бежать за собой. Ни с лечением, ни с обдумыванием того, чего он хочет, ни с осмыслением нового статуса их отношений. Он просто тихо существовал рядом, окружал любовью и заботой, в которых Ал тонул с головой, и позволял ему двигаться в своем темпе. Но Аластор все равно заглох. Ему было тепло и безопасно, и уже как-то даже слишком. Он хотел возвращаться в комфорт, а не жить в нем постоянно. Люцифер, улавливая его настроения, начал думать о том, как ему помочь. Прежде он никогда не предлагал Аластору никаких сделок или серьезной помощи, хотя мог. Он был уверен, что демон откажется, потому что не хотел быть ни от кого зависимым и ни на кого работать. Да и у него уже был Хозяин, от которого Аластор не мог уйти при всем желании. После произошедшего, когда вопрос с хозяином отпал, они также выяснили, что Аластор также никогда не может быть в подчинении у Люцифера — это просто невозможно. Ал слишком бесстрашен и горд, чтобы бояться возразить (разве что только в делах любовных, но там действовали свои законы), потому между ними никогда не может быть цепи. Даже когда Аластор лежал с переломанными ногами и руками — он все равно был рад наделать Люциферу гадостей и отказаться подчиняться, если настроение было плохое. Вместо цепи между ними будет рукопожатие на равных. Новый статус делал Аластора фактически вторым королем Ада, но Ал эту мысль не воспринимал, она ему не нравилось. Он не хотел настолько особенного статуса. Он хотел сохранить свою человечность, как грешной души, а не стать адской знатью. Сама система официальной адской иерархии была ему противна, и он не хотел застревать в ней, видя, как от этого страдал его возлюбленный. Люцифер ломал голову над тем, в какую плоскость увести их отношения, чтобы Аластор остался в тепле и комфорте с одной стороны, и приобрел смысл выходить куда-то за пределы хотя бы комнаты с другой. Аластор требовал четких инструкций, был отличным исполнителем, хорошо умел строить коварные планы в маленьких масштабах, и ему по жизни не нужно было многого, чтобы быть счастливым. Он не хотел загрести как можно больше, как это делал Вокс. Он растягивал удовольствие от ощущения власти и медленной дорожки к ее крупицам. Люциферу никогда не приходилось думать о своем назначении. Он был создан с заранее известной целью, а потом так же низвергнут с ней же. Да, он эту цель ненавидел, но она у него всегда была — ее не отнять, не поставить под вопрос и не обесценить. У него всегда были и ресурсы, и возможности на исполнение. Вместе с осознанием своего положения начали приходить и другие. Например, что он, как управляющий своим миром, сам может придумывать должности. Медленно, но верно в голове Морнингстара сформировался потенциальный концепт: Аластору нужна была интересная, социально полезная работа с девяти до пяти со страховкой, соц пакетом и на высокой должности, а также любимый муж дома. Ну, и если он захочет уволиться, то его должна ждать переквалификация, а не смерть в муках. Люцифер мог стать партнером, во всех смыслах, в том числе — в деловом. — ... Это будет сделка, которую может завершить любая из сторон, в любое время без всяких санкций. Что думаешь? — Ты хочешь… нанять меня? — Аластор удивленно поднял одну бровь, не совсем понимая, чего Люцифер желал в полной мере. — Не совсем. Мы будем друг у друга в равной степени — равноправная сделка, партнерство. Ты будешь моим исполнителем, если можно это так назвать, а я буду твоим. Или же охраной для посетителей отеля, когда это требуется. — Что я могу сделать, чего не можешь ты? — с сомнением прищурился Аластор. — Я могу травмировать грешников, но, как ты понимаешь, любые травмы заживают на них. Я не могу их убить. Ангельское оружие мне недоступно, но тебе — да. И я знаю одну леди, которая с удовольствием поможет изготовить его для тебя во имя благих целей. Если ты согласишься. Аластор открыл рот и закрыл его почти сразу, сведя брови к переносице. Его уши на секунду прижались к затылку, и Люцифер заметил нервное виляние хвоста. На мгновение он засомневался во всем, о чем успел подумать и что успел спланировать. — В чем конкретно цель? — Аластор посмотрел на него исподлобья, все еще щурясь, как недоверчивый зверек. — Чарли говорит, что искупиться может каждый. Но мы оба знаем, что это не так, — лицо короля стало серьезным. — Ад полон настоящих ублюдков, которые не заслужили никакого типа посмертия, но вместо вечных мук они получили вечеринку в виде Пентаграм-Сити, и я этим недоволен. И я знаю, что ты тоже. Это правда. Аластор никогда не понимал, почему Ад выглядел так, как выглядел. До смерти он был уверен в кипящих котлах и вечном пламени, а на деле оказалось, что он попал в среднестатистический город из вестернов, но с элементами киберпанка. Грешники жили припеваючи. Аластор охотился за теми, кто не имел права на спокойную жизнь, и устраивал им самодельный котел. — Я предлагаю тебе не допускать некоторых людей до искупления. Совершенно. Что ты будешь с ними делать — другой вопрос. — Чарли будет в бешенстве, — усмехнулся Аластор. — Пусть будет так, — кивнул Люцифер, — но я все еще король, и мое слово весит больше ее. Я хочу сделать Ад тем, чем он должен быть для плохих людей — вечной пыткой. Я слишком долго закрывал на это глаза, и больше не могу. — Мне нравится эта идея, — признался Ал. — Я знал, что твой внутренний садист и острое чувство справедливости будут в восторге, — улыбнулся Люцифер. Аластор отзеркалил улыбку и расправил плечи. — Все будет строиться на активном согласии и договоренностях. И на праве выхода из сделки в любой момент. Подробнее твои обязанности и порядок исполнения приказов обговорим. Что скажешь? Аластор посмотрел ему в глаза и, думая не дольше двух секунд, уверенно произнес: — Я тебе доверяю.