Между вдохами.

В комнате холодно. Впрочем, как и всегда. Идеально ровно заправленная постель мнётся, крахмал трескается, также как и его тело. Он лежит на кровати, взглядом упираясь в покрытый трещинами потолок. Гарри перещитывает их уже в который раз. Параллельно с этим он считает свои шрамы. Соотношение примерно один к бесконечности. Учитывая, что бесконечность — его шрамы. Рон говорил, что это — просто кожа. Но "Просто кожа" не болит так сильно, не вызывает столько ненависти, столько отвращения. Первым в его личном топе идёт молния на лбу. Когда-то — ночной кошмар, его чёртов боггарт, которого он так боялся столько лет. Который не утратил своего устрашения даже сейчас. Побледневшие за столько лет резкие углы, которые всё ещё кровоточат где-то в глубине его естества. Самая болезненная и при этом не самая страшная. Молния уступает своё законное место лишь одному претенденту. Спине, покрытой одним большим грубо зарёсшим куском кожи. Ожоги от адского пламени навечно замурованы в его сознании, душе и теле. Он всегда будет помнить ту невыносимую боль, то, как же быстро потемнело перед его глазами — чувство, возникающее только тогда, когда ты на грани смерти. Гарри Поттер не хотел умирать тогда. Даже после всего, что ему пришлось пережить. Он. Не. Хотел. Умирать. А сейчас он понимает, что в смерти есть свои преимущества. Главное: ты — мёртв. А дальше все вытекающие. Трещина в потолке, самая длинная, рассекающая всю штукатурку от люстры до угла, напоминает ему ещё один шрам. На его лице. Тот самый, что начинается у левой брови, разрывает кожу у скулы и замирает, грубой бледно-розовой ниткой, на линии челюсти. Тогда: Это был щелчок плети, красная молния второго непростительного из чистой тьмы. Не уклонение, а жертва. Бросок перед Гермионой. Острая, огненная линия на щеке, кровь, отдающая горечью на губах. И ярость. Святая, всепоглощающая ярость, которая выжигала боль дотла. «Ещё!» — кричало что-то внутри него. Боль была топливом, знаком того, что он жив и борется. Шрам был орденом, который он с гордостью носил в битве. А сейчас он проводит по нему подушечкой пальца. Гладко, холодно, как мраморный дефект. Ни чувствительности, ни боли. Просто мёртвая ткань, памятник рефлексу, который оказался бессмысленным. Он защитил её тогда, чтобы теперь видеть, как её имя на холодной могильной плите, когда он приходит каждое воскресенье, чтобы новая порция вины снова сжала в свои тиски его горло, сверкает золотыми завитками, а числа рядом с датой рождения режут по больному. Тогда он понимает: он больше не воин. Он слишком устал. Потом его пальцы, движимые давно отработанной, мучительной схемой, сползают ниже под кофту, к груди. К самому незаметному и самому страшному. Маленькая, аккуратная впадина над сердцем. След от проклятия, которое должно было быть смертельным. Лес. Холод. Рука, сжимающая волшебную палочку, влажная от пота. Безнадёжность, густая как смоль. И решение — тихое, кристально ясное. Он шёл навстречу зелёному свету с ужасающей ответственностью. Это был его чёртов долг. Его выбор. В последний миг, перед тем как тьма нахлынула, в нём не было страха. Была лишь надежда, что этого хватит. Что его смерти будет достаточно, чтобы всё кончилось. Он был готовым орудием, и в этой готовности была странная, извращённая целостность. Вот в чём главная ирония. Он предложил свою жизнь на алтарь войны, а война, нахально ухмыляясь, вернула её ему сдачей. Сломанной, некондиционной монетой. Он заслуживал той чистой, героической смерти в лесу. Вместо этого он получил грязное, шумное, болезненное продолжение под названием «жизнь». И теперь это проклятие, которое не убило тело, убивало всё остальное. День за днём. Оно выжгло не жизнь, а волю к ней. Он встал с сырой земли, весь в пыли и крови, сквозь дым и рёв увидев падающего Волан-де-Морта. И в этот миг триумфа, когда мир вокруг взорвался ликованием, внутри у него что-то громыхнуло и рухнуло, как подорванный мост. Мост между тогда и теперь. Тогда он носил шрамы как знамёна. Боль была доказательством того, что он чувствует, что он сопротивляется. Молния на лбу — тайна и вызов. Шрам на лице — ярость и жертва. Ожог на спине — память о том, что он выжил. Каждый был историей, которую он, стиснув зубы, мог рассказать. Теперь эти же шрамы стали клеткой. Молния — вечный ярлык «Избранного», который он больше не может нести. Рассечённое лицо — напоминание, что даже его жертв было недостаточно, чтобы спасти дорогих людей и самого себя. Ожог — призрак пламени, в котором сгорела часть его души. А маленькая впадинка над сердцем… это место, где навсегда поселилась пустота. Он закрыл глаза, запрокинув руку на лоб. Комната не просто холодная. Она ледяная. И он знал, что никакое заклинание обогрева не поможет, потому что холод шёл изнутри — из тех самых трещин, что прошли по его духу, повторив узор шрамов на коже. Гарри Поттер, победитель Тёмного Лорда, желал лишь одного: чтобы тот самый луч в лесу попал в его душу. Чтобы финальный шрам стал последним. Глухой болезненный стон, вырвавшийся не из гортани, а из самой его бьющейся в агонии сущности, прозвучал оглушительно громко в мертвецкой тишине дома. Он встал. Медленно, неуверенно, но встал. Короткий шаг в сторону ванной комнаты. Закрытые глаза, глубокий вдох. Судорожный выдох, ещё один несмелый шаг. Затем ещё. И ещё. Пока перед ним не оказалась дубовая дверь. Рядом — включатель, на который он осмелился нажать после столького времени. Он больше не мог смотреть на свои шрамы в свете. Это было выше его сил. Поэтому в его доме не горят свечи, поэтому он не смотрит в окна днём. Резкое движение рукой и дубовая дверь открывается перед ним, скрипя так, что режет слух. Голова опущена, глаза слезятся от непривычной яркости. Челюсти сжаты настолько сильно, что зубы начинают жалобно скрежетать чуть ли не крошась, вызывая этим ноющую, тупую боль. Гарри знает, что перед ним висит зеркало, которое будет отражать его по пояс. Единственное зеркало, которое вообще сохранилось в его доме. Остальные он просто разбил кулаком. И заодно кулак тоже. Он не хочет поднимать глаза. Не хочет встречаться с тем, что он увидит в отражении. Там — не тот Гарри. Без Поттера. Не он. Трус. Урод. И физически и внутренне. Мальчик-который-выжил. Избранный. Спаситель всей Британии. Кто угодно, но не он. Гарри, чтоб он издох, Поттер смог победить Волан-де-Морта, но не смог спасти себя. Гарри, чёртов, Поттер, который даже не может посмотреть на себя в зеркало. Гнев. Единственная прорвавшаяся эмоция за последние месяцев три? Пять? Ярость, которая на секунду заволакивает глаза мутной плёнкой. Внезапно наступившая и также внезапно исчезнувшая, уступив место привычной апатии. Он закрыл глаза и поднял голову. Осталось только их открыть. И всё. Он увидит. Увидит тень того, кем он был до всего этого. Он открыл глаза. Первое желание — развернуться и сбежать. Не смотреть. Не видеть. Забыть. Снова. Но он не сбежал. Ноги будто вросли в холодный кафель ванной. Взгляд, скользнувший по отражению, не встретил знакомых зелёных глаз. Он упёрся куда-то в область собственного горла, в воротник изношенной кофты, избегая самого страшного. Но периферией зрения он уже видел. Контуры. Силуэт, который казался чужим, слишком худым, слишком ссутулившимся. Бледную кожу, испещрённую тенями, которые он знал наизусть, даже не глядя. Тени шрамов. Стиснув зубы, он заставил себя поднять голову выше. Сначала — челюсть. Жёсткая линия, напряжённая, почти болезненная. Бледно-розовая нитка, та самая, что начиналась у брови. Она лежала на коже, как чужеродный паразит, грубая и безжизненная. Он провёл по ней языком по внутренней стороне щеки, но не почувствовал ничего, лишь гладкий холодок старой ткани. Поднялся ещё. Губы. Сжатые в тонкую белую полоску. Когда он в последний раз по-настоящему улыбался? Не кривился, не изображал что-то для посторонних, а чувствовал, как это — растягивать губы в искренней улыбке? Память подсказывала образ: залитый солнцем задний двор «Норы», смех Фреда и Джорджа, запах пирога миссис Уизли. Было ощущение, что это происходило в другой жизни. Возможно, и правда — в другой. Нос. Ничего примечательного. Обычный нос. Единственная часть лица, которую война пощадила. И наконец — глаза. Он встретился с ними. И его стошнило. Не физически. Это был внутренний спазм, волна такого омерзения и жалости, что его передёрнуло. Глаза в зеркале были огромными, слишком большими для истощённого лица. Очки он давно перестал носить — зрение исправили, но сейчас он пожалел об этом. Хотел бы снова спрятаться за стёклами. А глаза… Они были зелёными. Теми самыми, изумрудными, как у матери. Но в них не было ни искры, ни огня, ни той непоколебимой воли, которую все так любили описывать. Они были плоскими. Пустыми. Как два куска выцветшего в море стекла, выброшенного на берег после долгой бури. В них плавала усталость, тяжёлая, как свинец, и бесконечное, всепоглощающее недоумение. «Как я здесь оказался?». «Почему я всё ещё здесь?» — добивал внутренний мерзкий голос, советовавший ему выпрыгнуть из окна седьмого этажа. Он смотрел в глаза призрака. В глаза человека, который выполнил свою миссию и не знал, что делать дальше. Которого оставили на пустом поле боя после того, как отгремели фанфары и разошлись зрители. Его взгляд скользнул выше, ко лбу. Перекрываемая отросшей чёлкой Молния. Она казалась сегодня особенно выпуклой, особенно бледной на фоне синяков под глазами. Не символ победы. Даже не напоминание о материнской жертве. Просто шрам. Рубцовая ткань. Мёртвая зона на живом (ещё живом?) теле. Он медленно повернулся, превозмогая скрип каждой мышцы, каждый намёк на протест в суставах. Спина к зеркалу. Задержал на мгновение руки на подоле серой кофты, а затем решительно её стянул. Он оглянулся через плечо. В отражении, в тусклом свете лампочки, зияло грубое пятно на спине. Оно было больше, чем он помнил. Более уродливым. Не шрам воина, а клеймо пытки. Навсегда впаянная в кожу агония, момент, когда адское пламя лизало его плоть, а он кричал, но не сдавался. Тогда это была цена за спасение. Теперь это просто уродство, которое заставляет его вздрагивать, когда ткань рубашки грубо трётся о него. Он снова повернулся лицом к зеркалу. Его руки дрожали. Он упёрся ладонями в края раковины, холодный фарфор впился в кожу, отрезвляя и пытаясь заякорить в этом единственном ощущении. Потому что ватные ноги уже не держали. — Кто ты? — хриплый шёпот разорвал тишину ванной, отразился от кафельных стен и вернулся к нему жутким эхом. Отражение молчало. Оно просто смотрело на него пустыми стеклянными глазами. — Где ты? — прошептал он снова, и в голосе прорвалась трещина, отчаянная, детская. — Где я? Ответом была только тишина, густая и ледяная, как вода в заброшенном колодце. Его пальцы сжали раковину так, что кости побелели. Волна гнева, та самая, короткая и бесплодная, снова накатила. Он хотел кричать. Хотел разбить это зеркало, разнести вдребезги это лицо, этот немой укор. Но даже на это не было сил. Гнев ушёл, оставив после себя лишь горький осадок стыда и всё ту же, знакомую до тошноты, апатию. Он опустил голову, отрывая взгляд от зеркала. Увидел свои руки. Руки, которые держали волшебную палочку, бросали заклинания, сжимали чью-ту руку в знак утешения. Теперь они просто безвольно лежали на белом фарфоре. На костяшках правой — старые шрамы от собственных зубов, от тех ночей, когда боль внутри была такой острой, что её можно было заглушить только другой, физической болью. Предплечья, которые опоясывает тонкая паутина старых шрамов тому доказательство. Отчаяние — грязный союзник. Он глубоко, с усилием вдохнул. Запах пыли, затхлости и собственного немытого тела ударил в нос. Реальность. Грубая, неприкрашенная, не метафоричная. Холодный дом. Трещины на потолке. Шрамы на коже. Пустота внутри. Он выключил свет. Тьма в ванной стала абсолютной, уютной в своей непроницаемости. Он больше не видел призрака в зеркале. Надо же, только за сегодня он испытал больше эмоций, чем за последние три месяца. Медленно, шаг за шагом, он вышел обратно в спальню. Не лёг на кровать. Подошёл к окну, отёр слой пыли с холодного стекла и посмотрел наружу. Начинался рассвет. Небо на востоке разливалось бледными, водянистыми тонами — серым, сиреневым, грязно-розовым. Где-то там, за горизонтом, мир просыпался. Жил. Суетился. Влюблялся, строил планы, смеялся. А он стоял у окна, за грязным стеклом, отделённый от всего этого невидимой, но непреодолимой стеной. Мальчик-Который-Выжил. Человек-Который-Не-Может-Жить. Первый луч солнца, слабый и холодный, упал на его лицо, высветив молнию на лбу. Он не зажмурился. Просто наблюдал, как свет медленно ползёт по комнате, пытаясь прогнать тени. Но тени внутри него были слишком глубоки и, казалось, им не было конца. Сегодня было воскресенье. День, когда он ходил туда. К мраморной плите и золотым буквам. Он вздохнул, и этот звук был похож на стон старого дерева. Он думал, что преодоление своего главного и последнего страха поможет ему выйти из транса, в который он попал после окончания войны. Будет толчком двигаться вперёд. Забыть своё тёмное прошлое, свои уродливые шрамы, воспоминания. Думал, что хоть какие-то чувства заполнят зияющую пустоту в груди, в которой свободно разгуливает сквозняк, тушаший любой слабый огонёк надежды. Иррациональное человеческое чувство, которое умирает последним. Как же он ошибался. Было неимоверно глупо надеяться на внезапное исцеление, всего лишь посмотрев в своё отражение в чёртовом зеркале. Ритуал продолжался. Ничего не поменялось.