use me

Холодный ноябрьский вечер в лондонской квартире Ландо. В гостиной горит только свет настольной лампы, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. В воздухе витает запах остывшего кофе и тишины — болезненной и гулкой тишины, что наступает перед бурей. Ландо сидел на полу, прислонившись к дивану, его тело давно затекло, но он не двигался. Ноутбук лежал у него на коленях, экран светился мертвенным синим светом, освещая его лицо, ставшее вдруг чужим, вырезанным из мрамора. Пальцы, только что лихорадочно листавшие переписку в мессенджере, теперь неподвижны, застыли в паре сантиметров от тачпада. Из колонок тихо, предательски тихо, доносился мужской игривый смех — Шарля. Запись, которую Карлос, видимо, забыл удалить. На экране мелькали кадры: чужая рука на знакомой талии, родной некогда смех, обращенный к кому-то другому. Даты стояли прошлогодние. Еще тогда. Уже тогда. Он не плакал. Слезы, казалось, застыли где-то глубоко внутри, образовав тяжелый, острый комок под ребрами, мешавший дышать. Он просто смотрел. Глазел, как завороженный, на подтверждение, от которого нельзя было отмахнуться. Неопровержимое доказательство краха его жизни. Боль медленно прожигала ему душу. Пять лет. Карлос смеялся ему в глаза, целовал его, говорил о будущем, а тем временем… спал с другим. Звук ключа в замке был таким же, как всегда. Металлический, резкий щелчок, разорвавший тишину. Шаги в прихожей — уверенные, быстрые. Знакомый стук каблуков по паркету. — Ландо? Малыш, ты дома? Что за мрак тут? — раздался голос Карлоса, жизнерадостный, чуть усталый после рабочего дня. Ландо не пошевелился. Он даже глаз не отвел от темного теперь уже экрана, в котором смутно отражалось его собственное искаженное лицо. Он слышал, как шуршит куртка, снятая в прихожей, как бросают ключи в блюдечко на тумбе. Звуки его привычной, налаженной жизни, которая только что рассыпалась в прах. Карлос появился в дверном проеме. Он улыбался, но улыбка замерла на его губах, не дойдя до глаз. — Что с тобой? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала настороженность. Он сделал шаг вперед, взгляд скользнул с лица Ландо на ноутбук, и что-то в его осанке изменилось — появилась легкая скованность, едва уловимая готовность к обороне. — Что ты там смотришь? Ландо медленно, будто каждое движение давалось с неимоверным трудом, поднял голову. Их взгляды встретились. Зеленые глаза Ландо, пустые и бездонные, впились в карие глаза Карлоса, которые моментально начали бегать, ища спасения, оправдания, лазейки. — Шарль? — произнес Ландо, и его собственный голос прозвучал для него чужим, плоским, лишенным всякой интонации. Он даже не задал вопрос. Он просто констатировал. Выложил на стол единственную карту, которая у него теперь была. Не козырь, ведь эта партия им безоговорочно проиграна, но весомое доказательство чужого предательства. Карлос замер. Цвет стремительно сбежал с его лица. Он открыл рот, но ни звука не вышло. Бледный и немой, словно рыба, он мялся на пороге. Эта молчаливая пауза, эта немедленная паника в его глазах были красноречивее любых слов, любых оправданий. Они были тем самым последним гвоздем, который окончательно заколотил крышку гроба доверия Норриса. В комнате воцарилась тишина, такая плотная, что в ней можно было задохнуться. Тишина, в которой рухнул целый мир. Карлос сделал шаг назад, будто физически отшатнувшись от тихого обвинения, повисшего в воздухе. Его рука непроизвольно поднялась, пальцы провели по волосам — нервный, отточенный до автоматизма жест. Ландо уже знал, что сейчас он начнёт защищаться. — Детка, слушай, — его голос сорвался на высокой ноте, тут же попытался стать мягче, убедительнее. — Это не то, о чем ты подумал. Я… я могу объяснить. Он двинулся к дивану, но не сел, а замер перед Ландо, словно не решаясь сократить последние метры разделявшего их пространства, ставшего внезапно непроходимым, будто незримая стена выросла между ними. — Это было давно. Год назад, может, больше. — Карлос говорил быстро, слова вылетали пулеметной очередью, накладываясь друг на друга. — Мы с Шарлем тогда работали над тем проектом, помнишь? Ночь напролет, стресс невероятный. Все устали, было несколько корпоративов… Это просто… глупость. Одна глупость, которая ничего не значила. Абсолютно ничего. Он попытался поймать взгляд Ландо, но тот смотрел куда-то в пространство за его левым плечом, сохраняя каменное выражение лица. — Я не хотел тебе говорить, потому что не хотел причинять боль из-за ерунды! — голос Карлоса снова зазвенел, в нем проступила нотка отчаяния, смешанного с раздражением. — Это было один раз, Ландо. Один чертов раз! И я сразу понял, что совершил ошибку. Самую большую ошибку в жизни. Я разорвал все контакты, мы больше не общаемся, я… Он замолчал, сглотнув. Его глаза бегали по лицу Ландо, выискивая хоть какую-то щель в этой ледяной стене, малейший признак того, что его слова находят отклик. Но стена оставалась глухой. — Ты же понимаешь? — прошептал он уже почти умоляюще. — Это было давно. Это прошлое. Наше с тобой — вот оно, настоящее. Пять лет, скоро годовщина. Я купил подарок, билеты на концерт твоей любимой группы. Ты же не позволишь одной старой глупости разрушить всё? Карлос присел на корточки, пытаясь опуститься на уровень Ландо, сократить дистанцию. Его пальцы сжались в кулаки, упершись в собственные колени. Он выглядел несчастным, растерянным, виноватым — идеальная картина раскаяния. Все, как по методичке. Но в глубине его взгляда, о чем, вероятно, он сам и не подозревал, пряталась тень расчетливости. Оценка ущерба. Поиск слабого места. Ему было важно и нужно продавить Ландо. — Я люблю тебя, — выдавил он, и слова прозвучали странно пусто, как заученная фраза из плохой пьесы. — Только тебя. Все эти годы — только тебя. Шарль… Шарль вообще не в счет. Он просто ошибка. Так получилось. Тишина, последовавшая за его тирадой, была тяжелее всех его слов. Она висела в комнате, напитанная ложью до краев. Ландо медленно перевел взгляд с пустоты прямо на Карлоса. В его зеленых глазах не было ни прощения, ни гнева. Только холодное, кристально ясное понимание. — «Просто ошибка», — повторил Ландо голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. — А сколько еще таких «ошибок» было за эти пять лет, Карлос? Карлос замер, его рот остался комично полуоткрытым после последней, застрявшей в горле, фразы. Умоляющее выражение на его лице начало трескаться, как старая штукатурка, обнажая под ней что-то иное — испуг, а затем стремительно нарастающее раздражение. Он отпрянул от Ландо, поднялся во весь рост, и его тень, резкая и удлиненная, накрыла сидящего на полу парня. — Что это значит, «сколько еще»? — голос его стал жестче, потерял извиняющиеся нотки. — О чем ты вообще? Я же сказал — один раз! Один-единственный раз, черт возьми! Ты что, совсем не слышишь? Он прошелся по комнате, резким движением сгреб со стола пару журналов, которые с тихим шлепком упали на ковер. Его дыхание стало шумным, нервным. Он метался, как пойманый в капкан зверь. — Я пытаюсь здесь объясниться, извиниться, а ты… ты сидишь и смотришь на меня, как на какого-то монстра! — Карлос крутанулся на каблуках, лицо его было искажено обидой, которая уже перетекала в гнев. — Пять лет, Ландо! Пять лет я рядом, я заботился, я строил с тобой жизнь! И ты готов выбросить все это к чертям из-за какой-то старой ошибки? Из-за какого-то Шарля? Он подошел вплотную, навис над Ландо, пытаясь давлением, физическим превосходством вынудить реакцию. — Ты что, идеальный? Ни разу не ошибался? — выкрикнул он, и слюна брызнула из уголка его рта. — А помнишь, как ты в прошлом году пропал на весь уикэнд со своим дражайшим Оскаром, даже не предупредил? Я же простил! Я же не раздувал из этого трагедию! Может, вы тоже там трахались?! Ландо не отвечал. Он медленно, с ощутимым усилием, поднял руку и закрыл ноутбук. Тихий щелчок крышки прозвучал невероятно громко в накаленной атмосфере комнаты. Затем он уронил ладони на колени и просто сидел, сгорбившись вперёд. Он не покорился чужому напору. Наоборот, словно скала, противостоял разбивающимся волнам гнева. Это молчание, это полное отсутствие реакции, казалось, взбесило Карлоса еще больше. Его гнев, не нашедший отражения, ударил в пустоту и вернулся к нему бумерангом, сразив наповал. — Хорошо! — прошипел он, отступая. Лицо его пылало. — Хорошо, Ландо. Если ты такой принципиальный, такой святой… Дай мне ключи. От машины. И от сейфа в кабинете. Он протянул руку, ладонью вверх, требовательно. В его взгляде уже не было ничего, кроме холодного, делового расчета. — Мои документы там, и некоторые… личные вещи. Я их заберу и уеду. На пару дней. Чтобы ты остыл. Потом, может быть, мы сможем поговорить, как взрослые люди, а не как истеричные дети. Он стоял, ожидая, все еще надеясь, что этот ультиматум, угроза ухода, встряхнет Ландо, заставит его схватиться за него, умолять остаться. Но Ландо лишь поднял на него взгляд. В тех зеленых глазах, которые Карлос знал столько лет, которые могли смеяться, искриться дерзостью или теплеть нежностью, теперь в них была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Ключи от машины на тумбе в прихожей, — тихо, но четко произнес Ландо. Его голос был ровным, без единой трещинки. — Сейф открыт. Он уже давно открыт. Это было последним, самым страшным ударом. Карлос ожидал, что он будет кричать, сыпать проклятиями, но Ландо едва держался, прячась за фасадом ледяной ненависти. И тогда он понял, что игра проиграна. Что эта стена не рухнет. Что его слезы, его оправдания, его гнев — всё это разбилось о каменную неподвижность человека, который просто… устал верить. Спектакль не удался. Лицо Карлоса окончательно потеряло выражение. Вся буря эмоций схлынула, оставив после себя лишь холодное, скользкое презрение. Он фыркнул, коротко и резко. — Как скажешь. Он развернулся и быстрыми, решительными шагами направился в прихожую. Послышался звук открываемых ящиков, звяканье металла, шуршание бумаг. Потом — громкий, демонстративный хлопок входной дверью. Дребезжащий звук замка. И снова тишина. Ландо сидел на том же месте, глядя в стену. Он отбросил от себя ноутбук, словно тот был ядовитым. С улицы доносился отдаленный гул машин, звук чужой, нормальной жизни. Он медленно провел ладонями по лицу, ощущая сухость кожи под пальцами. Внутри была та же пустота, но теперь в ней появилась четкая, резкая грань. Грань между «до» и «после». Переступить назад через нее было уже невозможно. Звук хлопнувшей двери еще висел в воздухе, гулкий и отчетливый, когда пальцы Ландо нашли телефон в кармане джинсов. Экран ослепил в полумраке — слишком яркий. Он листал контакты машинально, почти не видя букв, пока большой палец не завис над одним именем. Оскар. Он поднес трубку к уху, прислушиваясь к длинным гудкам. Каждый гудок отдавался в тишине квартиры отдельным, болезненным уколом. Он сидел, прижавшись спиной к дивану, колени подтянуты к груди, и смотрел в темноту за окном, где мигали огни Лондона. Он не возьмет трубку. Сейчас почти полночь. Он занят. У него своя жизнь. Мысль была быстрой, лишенной обиды, просто констатация факта, которая почему-то заставила ком в горле сжаться еще туже. Он уже почти опустил руку, когда в трубке щелкнуло, и вместо гудков воцарилась тишина, а затем — голос. Тихое, немного сонное, но настороженное: — Ландо? Один только звук этого голоса, знакомого до каждой интонации, спокойного даже в полусне, заставил что-то в груди Ландо надломиться. Вся ледяная скорлупа, все оцепенение дали трещину. Воздух с силой ворвался в легкие, и он поперхнулся, пытаясь что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный, неузнаваемый звук — нечто среднее между стоном и рыданием, которое он тут же попытался заглушить, прикусив кулак. Тишина в трубке стала густой, напряженной. Послышался шорох — звук того, как Оскар резко садится в кровати, сбрасывая одеяло. — Ландо, — его голос стал резче, яснее, в нем не осталось и следа сна. — Где ты? Что случилось? Ландо зажмурился, прижав ладонь ко лбу. Давление пальцев было единственным, что удерживало его в реальности, не давало рассыпаться. — Он… — голос сорвался, хриплый и разбитый. Он сглотнул, пытаясь собрать слова в кучу, но они были как ртуть — ускользали, рассыпались бисеринками вокруг. — Карлос. Он ушел. Он не смог сказать больше. Не смог рассказать про переписку, про видео, про лицемерные оправдания и холодный расчет в глазах в конце. Эти слова застряли где-то внутри, колючим осколком. Он просто сидел, прижимая телефон к уху так сильно, что от пластика начало болеть, и слушал тихое, ровное дыхание Оскара на другом конце провода. Тишина длилась несколько секунд. Очевидно, Оскар прикидывал плачевность ситуации. И, обмозговав все, он решительно произнес: — Сиди там. Не двигайся, — его голос звучал теперь как приказ, тихий, но железный. На фоне послышался звук открывающегося шкафа, звяканье вешалок. — Не открывай дверь. Даже если он вернется. Даже если будет сто раз звонить в звонок и стучать. Я еду. Через двадцать минут буду. — Оск… — попытался возразить Ландо, чувствуя прилив стыда за эту слабость, за этот ночной звонок, за то, что врывается в чужую жизнь со своими разбитыми проблемами. — Не надо. Уже ночь. Я… я справлюсь. — Заткнись, Норрис, — отрезал Оскар, и в его голосе не было ни капли обычного сарказма, только абсолютная, не терпящая возражений серьезность. — Ты не справишься. И не должен. Я еду. Раздался еще один звук — вероятно, Оскар натягивал ботинки, не выпуская телефон из рук. — Он не причинил тебе вреда? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка, от которой по коже Ландо пробежали мурашки. В интонации Пиастри было что-то звериное, охранное. — Нет, — прошептал Ландо. — Хорошо. Жди. Связь прервалась. Раздались короткие гудки. Ландо медленно опустил телефон на колени. Экран погас. Он обхватил себя руками, прижав ладони к локтям, и тихо, беззвучно, задрожал. Двадцать минут растянулись в вечность. Ландо так и не поднялся с пола. Дрожь постепенно утихла, сменившись тяжелым, почти оцепеневшим спокойствием. Он едва слышал, как за окном проносились редкие машины, как где-то в доме хлопнула другая дверь. Звуки доносились приглушенно, словно сквозь толстый слой ваты. Он не услышал, как подъехала машина Оскара. Не услышал шагов на лестничной площадке. Первым, что вырвало его из ступора, был резкий, требовательный стук в дверь. Не звонок, а именно стук — три быстрых, отрывистых удара кулаком в дерево. Ландо вздрогнул, но не пошевелился. Карлос? Вернулся? Мысль пронеслась холодной волной, но тут же разбилась, напоминая о железном голосе в трубке: «Не открывай никому.» Стук повторился, еще более настойчивый. — Ландо! Это я! — донесся из-за двери голос Оскара, негромкий, но отчетливый. Облегчение, острое и почти болезненное, хлынуло через край. Ландо попытался встать, но ноги, затекшие от долгого сидения, подкосились. Он ухватился за край дивана, подтянулся и, пошатываясь, направился к прихожей. Паркет под босыми ногами казался ледяным. Он щелкнул замком и потянул дверь на себя. Оскар стоял на пороге, заслоняя собой свет из коридора. Он был в темных тренировочных штанах и просторном худи, накинутом на футболку. Волосы были взъерошены, словно он провел по ним рукой десятки раз за эти двадцать минут в дороге. В одной руке он сжимал ключи от машины, в другой — сверток, из которого доносился слабый запах свежей выпечки. Но все это Ландо заметил позже. Первым, что он увидел, было лицо Оскара. Обычно спокойное, слегка отстраненное, сейчас оно было напряжено до предела. Темные глаза, острые и всевидящие, пронзили полумрак прихожей, мгновенно считывая его состояние: бледное, опустошенное лицо, ссутулившуюся позу, пустую и темную квартиру позади. Взгляд Оскара метнулся за плечо Ландо, будто ища в тенях незваного гостя, и только убедившись, что они одни, он перевел его обратно на друга. И тут случилось то, чего Ландо никак не ожидал. Все напряжение, вся собранная готовность к действию вдруг вышли из Оскара одним тихим, сдавленным выдохом. Его плечи чуть опустились, а в глазах, вместо гнева или осуждения, появилось что-то неуловимо мягкое. — Дурак, — выдохнул Оскар, но слово это прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта, полная усталой нежности. — Не стой босиком на сквозняке. Он переступил порог, закрыл дверь за спиной, повернул ключ, щелкнув задвижкой. Только тогда он отложил ключи и сверток на тумбу и, не говоря больше ни слова, шагнул к Ландо. Он не бросился обнимать его в безумном порыве. Оскар просто подошел вплотную, взял его за плечи — крепко, почти по-отечески, как будто проверяя, цел ли он, настоящий ли, — и внимательно, пристально вгляделся в его лицо, изучая каждый след пережитого потрясения. — Говори, — сказал Оскар тихо, и его голос был теперь низким, бархатным, предназначенным только для него. — Или помолчим, если хочешь. Можем выбросить его вещи. Его пальцы все еще лежали на плечах Ландо, и через тонкую ткань футболки передавалось твердое, уверенное тепло, противостоящее холоду, въевшемуся в стены квартиры. Прикосновение Оскара стало той последней каплей, что пробила ледяную дамбу внутри. Все слова, все оправдания, вся холодная ярость и опустошение, с которыми Ландо пытался справиться в одиночку, вдруг обернулись против него. Невыносимая, острая боль, что все это время сидела где-то под ребрами сжатым комом, развернулась и рванула бомбой наружу. Он не зарыдал, как хотелось. Звук, вырвавшийся из его горла, был тихим, сдавленным — похожим на стон раненого животного. Его тело содрогнулось, плечи под пальцами Оскара затряслись мелкой, неконтролируемой дрожью. Ландо неловко, почти падая, шагнул вперед и уткнулся лицом в грудь Оскара, в мягкую ткань его худи. Руки бессильно повисли вдоль тела, потом сжались в кулаки, впиваясь в материал на спине друга, цепляясь за него как за единственную опору в рушащемся мире. — Б-больно… — вырвалось у него, слова исказились, смешавшись с прерывистым дыханием. Голос был хриплым, разбитым, полным недоумения и детской беспомощности. — Оскар, так болит… внутри… будто… будто все вырвали… Слезы, наконец, хлынули — горячие, обжигающие, крупные. Они заливали лицо, впитывались кляксами в темную ткань худи. Он не пытался их сдержать, не стыдился. Здесь, в этой темной прихожей, в кругу этих крепких рук, которые держали его, не позволяя рассыпаться на части, стыд и гордость потеряли всякий смысл. Наверное, Оскар был единственным, перед кем он мог себе позволить развалиться. — Я ничего не чувствую… — бормотал он сквозь рыдания, голос предательски срывался. — Только эту… эту пустоту. И она режет. Как стекло. Он говорил… он говорил, что любит… пять лет, Оскар… пять лет он это говорил! И все это время… все это время… Он не смог договорить. Новый спазм перехватил горло. Он просто стоял, прижавшись ко всему телу Оскара, дрожа и плача, отдавая всю накопившуюся боль, весь ужас от предательства, весь яд, что сочился из раны, которую он даже не сразу осознал. Оскар не говорил. Он не произносил пустых утешений, не говорил «все пройдет» или «он не стоит твоих слез». Он просто стоял монументальной опорой, позволяя Ландо выпустить все. Одна его рука осталась на плече друга, другая поднялась и медленно, тяжело, легла на затылок, пальцы впутались в темные, слегка влажные от пота волосы. Он не гладил, не успокаивал легкими прикосновениями. Он просто держал, прижимал его голову к своей груди, позволяя тому выплакаться, выкричаться, выпустить горечь, что отравляла его изнутри. Его собственное лицо в полумраке было серьезным, почти жестоким. Челюсти сжаты так, что выступили желваки на скулах. Он смотрел куда-то поверх головы Ландо, в темный коридор квартиры, и в его темных глазах бушевала безмолвная, холодная буря. Но для Ландо он был всего лишь тихой гаванью. — Знаю, — наконец произнес Оскар, и его голос, низкий и немного хриплый, прозвучал прямо над ухом Ландо, вибрируя в его грудной клетке. — Знаю, что болит. Это нормально. Это должно болеть. Потому что ты не сделал ничего плохого. Ты просто поверил ему. А верить — это не преступление. Его рука на затылке слегка сжалась, пальцы на мгновение впились в кожу, словно он пытался вернуть его в реальность. — Рви, кричи. Ломай что-нибудь, если хочешь. Я здесь. И никуда не уйду, пока эта… пустота не перестанет быть болючей. Долгое время они так и стояли в прихожей — Ландо, прижавшись лбом к груди Оскара, Оскар, молча держащий его, пока рыдания не сменились тихими, прерывистыми всхлипываниями, а потом и вовсе глубоким, усталым дыханием. Тишина снова наполнила пространство, но теперь она была другой — не враждебной, а почти мирной, как после шторма, когда повсюду разбросаны только обломки, но ветер больше не завывает в бешенстве. Пиастри не спешил отстраняться. Он дал Ландо время, позволил тому самому определить, когда будет готов отпустить. Наконец, он почувствовал, как напряжение в плечах под его руками понемногу ослабевает. Он осторожно отвел руку от затылка, но не отпустил полностью, позволив ладони соскользнуть на шею, большой палец провел по мокрой от слез щеке, стирая влагу уверенным, но нежным движением. — Ладно, — сказал он тихо, его голос прозвучал мягче, почти устало. — Дальше стоять здесь смысла нет. Иди собери вещи. Ландо медленно оторвался, моргнул опухшими, покрасневшими глазами. Его лицо было бледным, изможденным, но в глазах уже не было того оцепеневшего ужаса. Была лишь глубокая усталость и смутная растерянность. — Какие вещи? — прошептал он хрипло, не понимая. — Те, которые тебе нужны на неделю. Две. Месяц. Не знаю, — Оскар отступил на шаг, дав ему пространство, но его взгляд оставался прикованным к Ландо. — Ты не останешься здесь сегодня ночью. И завтра тоже. Это же ваше «гнездышко». Было. Даже стены пропитаны его присутствием. С каждым вдохом ты будешь вспоминать. Он повернулся, взял с тумбы сверток, который привез, и развернул его. Внутри лежали два еще теплых круассана. Он протянул один Ландо. — Ешь. Восстанови силы, потом пойдем по комнатам. Я помогу. Ландо машинально взял круассан, но не откусил. Он смотрел на Оскара, пытаясь осмыслить сказанное. — К… куда? — спросил он глупо. Оскар отвел взгляд, откусил от своего круассана, тщательно пережевывая. Он говорил, глядя куда-то в сторону, в темноту гостиной, будто предложение было самым обыденным делом на свете. — Ко мне. В загородный дом. Тот, что у озера. Там сейчас никого. Тишина, вода, сосны. Никакого Лондона, никакого шума. И этого… — он кивнул в сторону квартиры, не называя имени. — Можно просто молчать, спать, смотреть на воду. Или кричать в лес, если захочешь. Никто не услышит. Он встретился с взглядом Ландо. В его карих глазах не было жалости. Была решимость. Он весь был таков — приходил, помогал, ничего не требуя взамен. И впервые так явственно ощущалась нежность, которую он никогда не позволял себе показывать открыто. — Это не навсегда, — добавил он, как будто читая возможные возражения. — Это просто… передышка. Чтобы прийти в себя. Он сделал паузу, давая словам улечься. Потом добавил, уже почти шепотом, глядя прямо на Ландо: — Ты не должен ночевать в месте, где тебе только что разбили сердце, Ландо. Это неправильно. И я не позволю. Оскар уже все решил. Осталось только собрать вещи и уехать отсюда, подальше от этого места, пропитанного ложью и этих стен, хранящих эхо последнего, отвратительного разговора. Ландо кивнул, молча, покорно. Словно последние остатки воли, сопротивления, истощились вместе со слезами. Он откусил кусок круассана, не чувствуя вкуса, просто чтобы сделать то, что от него ждут. Маслянистая крошка прилипла к губам. — Хорошо, — выдохнул он, признавая, что Оскар прав. Он отправился в спальню, двигаясь как сомнамбула, почти не глядя по сторонам. Оскар последовал за ним, остановившись в дверном проеме, прислонившись к косяку. Он наблюдал, не вмешиваясь, позволяя Ландо делать то, что тот считал нужным, но его присутствие было ощутимым — если будет необходимо, он подхватит. Ландо открыл шкаф. Перед ним висели ряды одежды — его и Карлоса, аккуратно перемешанные, как и все в их жизни. Он на секунду замер, глядя на знакомые рубашки, на свитер, который он подарил Карлосу на прошлое Рождество. Пальцы непроизвольно потянулись к мягкой шерсти, но остановились в сантиметре от ткани. Вместо этого он схватил первую попавшуюся свою футболку и джинсы, швырнул их на кровать. Он действовал хаотично, скидывая одежду на дно чемодана. Брал то, что попадалось под руку: пару толстовок с полки, случайные носки из ящика, треники. Все это летело комом, как и остатки его здравомыслия. Он не думал о сочетаниях, о погоде у озера. Он просто механически заполнял пустоту чемодана предметами, пытаясь так же заполнить пустоту внутри. Потом его взгляд упал на прикроватную тумбочку. На ней стояла их общая фотография в дурацкой, синей рамке — снимок на пляже в Барселоне, два года назад. Они оба загорелые, мокрые от моря, смеются, обнимая друг друга. Ландо застыл, глядя на улыбку своего прошлого «я», на доверчивый блеск в собственных глазах. Его рука дрогнула. Оскар, наблюдавший за этим из дверного проема, не сказал ни слова. Он просто тихо откашлялся, привлекая внимание. Когда Ландо обернулся, он встретил его взгляд. Оскар медленно, очень выразительно, покачал головой. Всего один раз, демонстрируя свое негативное отношение к этому элементу прошлого. Ландо понял. Он резко отвернулся от фотографии, схватил зарядку от телефона и наушники с тумбы и швырнул их сверху на одежду. Затем он потянулся к шкафчику в ванной, прошел мимо Оскара в коридор, движимый одной целью — собрать зубную щетку, пасту, бритву. Только свое. Ничего общего. Когда он вернулся в спальню, чемодан был набит бесформенной массой вещей. Он застегнул молнию с усилием. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием. Оскар оттолкнулся от косяка и вошел в комнату. Его взгляд скользнул по багажу, по незаправленной кровати, по той самой фотографии. Он подошел к комоду, где стояла еще одна рамка — снимок всей их компании, где он сам, Оскар, стоял с краю, чуть в стороне, с привычной полуулыбкой. Оскар взял эту рамку, посмотрел на нее секунду, затем осторожно вложил ее в руки Ландо. — Это тоже твое, — сказал он просто, не объясняя дальше. Потом он подошел к окну и резко дернул шнур, закрыв тяжелые шторы, отсекая комнату от ночного города. — Все, поехали. Больше здесь делать нечего. Он наклонился, взял чемодан Ландо в одну руку — он показался ему удивительно легким, — и другой рукой мягко, но недвусмысленно подтолкнул Ландо к выходу из спальни. — Ключи возьми, — кивнул Оскар в сторону прихожей. — От квартиры. Вдруг, нужно будет забрать что-то позже. Ландо покорно взял свои ключи с тумбы в прихожей. Он посмотрел на них, потом на закрытую дверь своего жилья. На мгновение в его глазах мелькнула тень сомнения, последний отголосок привязанности к этому месту, к этой жизни. Но Оскар тут же открыл входную дверь, впустив внутрь поток холодного ночного воздуха и отсекая любые сомнения. — Поехали, — сказал Пиастри, и Ландо, не оглядываясь, шагнул через порог, из прошлого — в темноту ночи и в неизвестное будущее, где впереди его ничего не ждало. Ночь за окном машины была густой, чернильной, прорезаемой только длинными лучами фар и редкими желтыми огнями придорожных фонарей. Оскар вел машину плавно, почти бесшумно, стараясь избегать резких торможений и неровностей на дороге. Радио было выключено. Единственным звуком был ровный гул двигателя и слабый свист воздуха вдоль стекол. Ландо сидел на пассажирском сиденье, прислонившись головой к холодному стеклу. Сначала он просто смотрел в темноту, наблюдал, как мелькают силуэты деревьев, убегающие в прошлое, как его собственная жизнь. Потом глаза начали слипаться от усталости — адреналиновый шок прошел, оставив после себя глухое, всепоглощающее истощение. Он боролся со сном, моргая, пытаясь сосредоточиться на дорожной разметке, но тяжесть в веках была невыносимой. Оскар заметил это краем глаза. Он не сказал ничего. Просто тихо сбросил еще немного скорость, сделал движение еще плавнее. Через несколько минут борьба закончилась. Дыхание Ландо выровнялось, стало глубже, тяжелее. Он завозился, разворачиваясь. Голова соскользнула со стекла и упала на плечо друга. Оскар слегка вздрогнул от неожиданности, но не пошевелился. Он лишь тихо переключился на еще более высокую передачу, чтобы снизить вибрацию. Ландо устроился удобнее, его теплая щека прижалась к ткани куртки Оскара, темные ресницы отбрасывали легкие тени на бледные щеки. Во сне его лицо потеряло выражение боли и растерянности. Оно просто было молодым, усталым, беззащитным. Оскар украдкой смотрел на него. В свете приборной панели, окрашивавшем салон в мягкое зеленоватое сияние, черты Ландо казались вырезанными из слоновой кости — резкие, но хрупкие. Он смотрел, как те губы, которые только что искажались от рыданий, теперь были слегка приоткрыты, как темная прядь волос упала на лоб. Смотрел на синяки под глазами, говорящие о бессонных ночах, которые, должно быть, были и раньше, еще до сегодняшнего взрыва. «Спи», — подумал Оскар, и мысль эта была наполнена такой острой, почти болезненной нежностью, что у него перехватило дыхание. Он вел машину одной рукой. Другую, левую, он осторожно, сантиметр за сантиметром, высвободил из-под себя и медленно, чтобы не потревожить, положил ее поверх головы Ландо, которая лежала у него на плече. Он накрыл его ладонью, как делают с испуганной птицей, — тяжело, защищая, давая почувствовать границу между ним и всем остальным холодным, враждебным миром за стеклом. Он так и ехал — одна рука на руле, другая на голове спящего Ландо, его плечо постепенно затекало, но он не двигался. Он смотрел то на дорогу, уходящую в ночь, то на профиль друга в полумраке. В его памяти всплывали обрывки: как Ландо смеялся, запрокинув голову; как злился, хмуря брови; как смотрел на Карлоса тем особым, сияющим взглядом, который Оскар видел только издалека. И гнев, тихий, тлеющий, снова поднялся из глубины. Не на Ландо. Никогда на Ландо. На того, кто посмел взять это сияние и разбить его оземь, как дешевую безделушку. Но гнев тут же угас, растворился в более сильном чувстве — в этой щемящей, всепоглощающей потребности защитить. В необходимости быть той стеной, о которую больше ничего не разобьется. Он свернул с шоссе на узкую проселочную дорогу, ведущую к озеру. Машина мягко подпрыгивала на кочках. Ландо что-то пробормотал во сне, беспокойно повернул голову, еще глубже зарывшись в плечо Оскара. Его дыхание стало теплым пятном на ткани куртки. Оскар позволил себе улыбнуться. Краешком губ. Печально. — Дурак, — прошептал он так тихо, что это потонуло в шуме двигателя. Но в слове не было ни капли прежнего сарказма. Была только бесконечная, непрошенная, запретная нежность, которую он носил в себе годами, как тайное, тяжелое сокровище. И сейчас, в этой темной машине, с этим спящим, доверившимся ему человеком на плече, оно вдруг перестало казаться таким уж тяжелым. Он подъехал к большому темному дому из темного дерева и стекла, остановил двигатель. Тишина навалилась мгновенно, оглушительная после долгой дороги. Только слышно было далекое плескание воды о берег и шелест сосен. Оскар сидел неподвижно, не решаясь пошевелиться, не желая разрушать этот хрупкий миг. Он смотрел, как лунный свет, пробивающийся сквозь ветви, падает на лицо Ландо, высвечивая ресницы, контур губ. И думал, что ради этого зрелища — этого покоя на лице, который он сам, хоть и на время, смог вернуть, — он проехал бы хоть сто таких ночных дорог. Хоть тысячу. Он глубоко вздохнул и наконец осторожно, ладонью, погладил волосы Ландо, прежде чем мягко его разбудить. — Приехали, — сказал он голосом, грубым от долгого молчания. Оскар осторожно пошевелил плечом, на которое все еще опиралась голова Ландо. — Эй, чемпион. Прибыли. Ландо вздрогнул, моргнул, пытаясь сообразить, где он. Сонная дезориентация на мгновение смешалась с остатками горя, и его лицо исказилось от растерянности и боли. Но потом его взгляд упал на профиль Оскара в темноте, на знакомые черты, и в глазах появилось понимание, а затем — слабая, усталая благодарность. — Прости, уснул, — пробормотал он, выпрямляясь и потирая затекшую шею. — Не извиняйся, — коротко бросил Оскар, уже открывая свою дверь. Холодный ночной воздух ворвался в салон, пахнущий хвоей и сыростью. — Вылезай. Надо разгружаться. Он вышел, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь, почти формально предлагая руку, но Ландо выбрался сам, слегка пошатываясь на дрожащих ногах. Он огляделся. Дом был двухэтажным, из темного дерева, почти растворяющимся в ночи. Только панорамные окна отражали бледный лунный свет и звезды. Ни одного соседнего огонька — только лес, озеро и небо. Оскар достал из багажника чемодан Ландо и свою небольшую дорожную сумку, которую, видимо, захватил наспех. Он щелкнул брелоком — на веранде зажглась тусклая лампа, освещая входную дверь из массива дерева. Ключ повернулся в замке с мягким щелчком. Внутри пахло старой древесиной, воском для полов и легкой сыростью — запахом дома, который долго не проветривали. Оскар щелкнул выключателем. Зажглись встроенные светильники, мягко высветив просторную гостиную с высоким потолком и камином. Мебель была минималистичной, современной, но уютной — глубокие диваны с пледами, массивный дубовый стол. Все было безупречно чисто, но безжизненно, как выставочный образец. — Добро пожаловать в бункер, — сказал Оскар, бросив ключи в керамическую миску на прилавке, разделявшем гостиную и кухню. Его голос легким эхом отозвался в пустом пространстве. — Отопление включится само, через пару минут станет теплее. Генератор свой, вода из скважины. Wi-Fi есть, но слабый. В основном только на то, чтобы поработать. Он поставил сумки на пол и скинул куртку, перекинув ее через спинку стула. Потом повернулся к Ландо, который все еще стоял на пороге, неуверенно, как гость, не знающий, куда ступить. — Не стой как привидение, — сказал Оскар, но в его тоне не было раздражения. Он махнул рукой в сторону дивана. — Садись. Я найду, чем заткнуть дыры в желудке, пока ты не свалился с ног. На кухне, наверное, хоть что-то есть. Он направился к кухне, открыл огромный холодильник, который с тихим гулом ожил. Оскар замер, разглядывая содержимое. Было пусто, но не совсем. На полках стояли банки с соленьями, припасенные кем-то из обслуживающего персонала, несколько бутылок воды, пачка масла в вакуумной упаковке и… — Ага, — произнес он с легким триумфом. — Нашёл томатный соус в банке. Сделаем спагетти, как в студенчестве. Ландо медленно подошел и сел на край огромного дивана, утопая в мягкой ткани. Он обхватил себя руками, наблюдая, как Оскар двигается по кухне — уверенно, по-хозяйки. Он достал кастрюлю, наполнил ее водой из крана, поставил на индукционную панель. Звуки были простыми, бытовыми: стук посуды, шипение включающейся плиты, мягкое журчание воды. Эта обыденная деятельность другого человека, делающего что-то для него, начали потихоньку заполнять ледяную пустоту внутри. Они не стирали боль, но отодвигали ее на шаг, создавая маленький островок нормальности в море хаоса. Оскар, стоя спиной к нему у плиты, помешивая воду в кастрюле, вдруг спросил, не оборачиваясь: — Хочешь, чтобы я сегодня остался здесь, в гостиной? На диване? Или… — он сделал паузу, — тебе нужно побыть одному? Ландо задумчиво посмотрел на его широкую спину в простой футболке. Мысль о полной тишине, о том, чтобы остаться одному в этой незнакомой, огромной темноте, заставила его внутренне содрогнуться. — Останься, — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — Пожалуйста. Оскар кивнул, как будто так и знал. — Хорошо. Тогда после еды найду постельное белье. А пока… — он обернулся, держа в руках две простые белые тарелки. На его лице была легкая, почти неуловимая улыбка. — Садись за стол. Спагетти оказались простыми, даже грубоватыми, но горячими и сытными. Они ели за большим деревянным столом при свете одной кухонной лампы, почти не разговаривая. Ландо клевал носом над тарелкой, едва управляясь с вилкой. Усталость валила его с ног тяжелее, чем любая эмоция. Оскар, доев свою порцию, наблюдал за ним через стол. — Все, хватит мучить макароны, — сказал он наконец, отодвигая тарелку. — Иди умойся. Ванная в конце коридора, справа. Чистые полотенца в шкафу. Я пока тут приберу. Ландо послушно встал, словно управляемый дистанционно, и побрел по указанному направлению. Деревянный пол был теплым под босыми ногами — отопление уже сделало свое дело. Ванная была просторной, облицованной темным сланцем. Норрис умылся ледяной водой из-под крана, резкая прохлада ненадолго прогнала сонливость. Он посмотрел в зеркало на свое отражение — опухшее лицо, красные глаза. Захотелось отвернуться. Когда он вернулся в гостиную, картина изменилась. Оскар передвинул один из огромных диванов ближе к камину, который теперь потрескивал, выбрасывая в комнату ровное, оранжевое тепло и живой свет. На диване уже лежало чистое постельное белье — простынь, подушка, объемное шерстяное одеяло. — Камин решил затопить, — пояснил Оскар, стоя на коленях перед огнем и поправляя полено кочергой. Его профиль был окрашен в золотистые тона. — Ночь холодная. А ты, — он обернулся и указал кочергой в сторону коридора, — можешь лечь в спальне. Вторая дверь слева. Кровать там размером с футбольное поле, хотя бы будет удобно. Ландо покачал головой, застряв на пороге. Глаза его снова наполнились немой мольбой, которую он уже не мог выразить словами. Остаться одному в огромной, незнакомой комнате… мысль была невыносимой. — Не хочу туда, — прошептал он. Оскар замер с кочергой в руке, изучая его. Потом медленно кивнул, как будто получил важную, но ожидаемую информацию. — Понял. Тогда ложись здесь, — он ткнул кочергой в сторону застеленного дивана. — А я тут. — Он указал на второй, идентичный диван напротив, на котором лежала стопка белья. О себе он ещё не позаботился. Ландо кивнул, и в его глазах появилось облегчение, такое явное, что Оскару пришлось отвернуться обратно к огню, чтобы скрыть вспыхнувшую на его лице нежность. — Отлично. Переодевайся и вали спать. Я погашу свет. Ландо быстро, почти стыдливо, сменил джинсы и футболку на взятые из чемодана мягкие треники и старую футболку с выцветшей надписью. Он забрался под тяжелое одеяло на диване, которое пахло свежестью и едва уловимо — дымом от камина. Оскар щелкнул выключателем, погрузив комнату в темноту, нарушаемую только неровным, танцующим светом пламени. Потом он снял штаны, кроссовки и, в одних носках и футболке, устроился на своем диване, накрывшись одеялом потоньше. Тишина наполнила комнату, но теперь она была теплой, уютной. Треск поленьев был единственным звуком, ритмичным, как сердцебиение дома. Ландо лежал на спине, глядя в темноту потолка, где плясали отсветы огня. Боль, усталость, пустота — все еще были там, на дне, тяжелым грузом. Но поверх них, как это одеяло, лежало ощущение безопасности. Присутствие другого человека в той же темноте, дышащего тихо и ровно, было противоядием от абсолютного одиночества, в которое он погрузился бы в той лондонской квартире. — Оскар? — тихо позвал он в темноту. — М-м? — раздался сонный отклик с другого дивана. — Спасибо. Что приехал. Пауза. Длиннее, чем нужно. — Спи уже, Норрис, — наконец, пробурчал Оскар с нежностью. — Не за что. Ландо закрыл глаза. Дыхание выровнялось. Тепло от камина ласкало его лицо. Сквозь тонкую завесу сна он слышал, как Оскар ворочается на своем диване, находит удобное положение, глубоко вздыхает. И последней мыслью перед тем, как сознание окончательно погрузилось в темноту, было не воспоминание об измене, не боль предательства. А звук этого вздоха. Знак того, что он не один.

***

Сознание возвращалось медленно, лениво, как солнечный луч, пробивающийся сквозь листву. Сначала Ландо почувствовал тепло — не духоту, а мягкое, рассеянное тепло, наполнявшее воздух. Потом запахи: сосновая древесина, едва уловимый пепел от камина и… что-то еще. Свежесваренный кофе. Глубокий, горьковатый, невероятно живой аромат. В желудке заурчало от предвкушения. Он открыл глаза. Его встретил не знакомый потолок лондонской спальни, а высокие деревянные балки, окрашенные в золотистый цвет утренним солнцем, которое лилось сквозь высокие окна. Пылинки танцевали в лучах. Он лежал на диване в чужой, но уже не пугающей гостиной. Тяжелое одеяло было сброшено в ноги, его тело, наконец, согрелось и расслабилось после долгого оцепенения. Ландо повернул голову. Диван напротив ожидаемо был пуст. Одеяло и подушка аккуратно сложены. Куртка Оскара висела на спинке стула. Но присутствие друга ощущалось в каждом звуке. Из кухни доносились тихие, размеренные звуки: шипение масла на сковороде, легкий стук ложки о керамику, скрип половицы под тяжёлыми шагами. Ландо сел, потер лицо. Голова была удивительно ясной. Не было тяжелого тумана от слез, не было привычной утренней тревоги, которая мучила его последние… он даже не знал, сколько. Была просто тишина и это странное, легкое чувство, которое он не сразу распознал. Оно было похоже на облегчение. Он встал, босиком прошел по теплому полу к арочному проему, ведущему на кухню. Оскар стоял у столешницы спиной к нему, в тех же тренировочных штанах и футболке, что и вчера. Он был сосредоточен на сковороде, где что-то жарилось. Рядом на плите дымился эмалированный чайник. На столе стояли две белые кружки, уже наполненные черным кофе. Ландо прислонился к косяку, наблюдая. Оскар ловко перевернул что-то на сковороде — это были сосиски и глазунья, две порции, аккуратно лежащие рядом. Потом он потянулся к тостеру, из которого только что выскочили два ломтика хлеба, и быстро намазал их сливочным маслом из маленькой глиняной миски. У него получалось так удивительно легко, что Ландо невольно залюбовался. — Я знаю, что ты там стоишь, — сказал Оскар, не оборачиваясь, перекладывая яичницу на тарелки, рядом с тостами. — По дыханию слышно. Ландо улыбнулся. Слабо, но искренне. — Унюхал кофе, — сказал он, и его собственный голос звучал более живым, менее разбитым. — Ну конечно, унюхал, — Оскар наконец повернулся, держа в каждой руке по тарелке. Его лицо было свежим, слегка небритым, волосы зачесаны наспех пальцами. Он посмотрел на Ландо, и его темные глаза быстро, оценивающе скользнули по нему — от спутанных волос до босых ног. Что-то в его взгляде смягчилось, но он тут же отвел глаза, направившись к столу. — Садись. Пока не остыло. И не говори, что не голоден. Ты весь отощал на нервах. Ландо подошел и сел. Оскар устроился напротив, отпил из своей кружки, смотря в окно на озеро, сияющее в утреннем свете. Они ели молча, но это молчание не было неловким. Оно было мирным, разделенным. Ландо чувствовал вкус еды — настоящее масло на хрустящем хлебе, солоноватый желток. Это было так комфортно и хорошо, напоминало о временах, когда они с Оскаром вместе жили в общежитии. Когда он доел, отпил последний глоток кофе и отставил кружку, он посмотрел на Оскара, который уже доел и теперь просто сидел, наблюдая за ним через стол. — Спасибо, — снова сказал Ландо, и на этот раз слова значили больше. Они были и за завтрак, и за дорогу, и за диван у камина, и просто за то, что он был здесь. Честно говоря, едва ли Норрис мог назвать ещё одного человека, который сделал бы столько для него. Оскар пожал плечами, отводя взгляд. — Не за что. Мне важно, чтобы ты себя чувствовал хорошо, — он встал, взял обе тарелки и отнес к раковине. Потом обернулся, оперся о столешницу. — План прост: ты можешь делать все, что захочешь. Спать, сидеть у воды, рыбачить, если найдешь удочки в сарае. Смотреть в потолок, плакать в подушку, если приспичит. Я… — он замялся, — буду где-то рядом. Работать на ноуте. Он сказал это так, будто для них было самой простой вещью на свете сосуществовать рядом. Но для Ландо это было невероятно ценно. Это было воздухом после удушья. Оскар подарил ему землю под ногами после падения. Норрис кивнул, глядя на свои руки, лежащие на столе. И в этот момент тихий, размеренный утренний ритм был нарушен резкой, пронзительной вибрацией, раздавшейся где-то в глубине дивана. Звук был разрушительным, навязчивым, вторжением в идиллию, которая едва установилась. Ландо вздрогнул, словно его ударили током. Он замер, кружка с остатками кофе застыла на полпути к губам. Его взгляд метнулся к дивану, где лежали его скомканные вчерашние джинсы. Вибрация повторилась, настойчивее, сопровождаемая коротким, отрывистым электронным треньканьем — уведомлением. Оскар, стоявший у раковины, тоже застыл. Его спина напряглась. Он не обернулся, но каждое его движение стало резче. Он медленно поставил тарелку в мойку, вытер руки полотенцем и только тогда повернулся. Его лицо было каменным, взгляд острым, как лезвие. — Не смотри, — сказал Оскар тихо, но так, что слова прозвучали как приказ, выкованный из стали. Но было уже поздно. Адреналин, внезапный и горький, ударил в виски. Ландо отставил кружку, встал и почти побежал к дивану. Он с болезненной ясностью знал, от кого это сообщение. Кто еще мог писать в восемь утра после всего? Его пальцы дрожали, когда он выковыривал телефон из кармана джинсов. Экран светился. Одно имя. Одно предательское имя. Карлос. Оскар сделал шаг вперед, его рука непроизвольно сжалась в кулак. «Не надо, — кричал все внутри него. — Не впускай его сюда снова.» Но он знал, что не может остановить это. Не сейчас. Ландо разблокировал телефон. Сообщение было длинным. Он прочитал его, и его лицо, только что начавшее оттаивать, снова замерзло. Не болью на этот раз, а чем-то другим. Чем-то горячим и острым. Гневом. Он зачитал вслух, голос сперва тихий, прерывистый, а потом набирающий силу, звонкий от нарастающей ярости: — «Ландо, послушай меня. Я не мог уснуть всю ночь. Ты не дал мне объясниться как следует. Ты просто ушел, сбежал, как ребенок. Я, вернулся домой, а тебя не было. Мы ведь взрослые люди. У нас были обязательства, планы. Ты не можешь просто взять и выбросить пять лет жизни из-за одной ошибки. Шарль… Шарль уже ничего не значит. Это ты…» Он оборвал себя на полуслове, сжав телефон так, что костяшки пальцев побелели. Его дыхание стало частым, поверхностным. Глаза, широко открытые, блестели не от слез, а от чистой, неразбавленной злости. — «…Это ты всегда был моим приоритетом» , — закончил он за текст шепотом, полным яда. Потом громко, крикнул в тишину комнаты, обращаясь к невидимому собеседнику: — «Приоритетом»?! «Обязательства»?! Он… он смеет… Он называет меня ребенком? После того как врал мне в лицо, вероятно, годами?! Он швырнул телефон на диван, как будто тот обжег ему руку. Тело его напряглось, он схватился за спинку дивана, чтобы не упасть. Вчерашняя опустошенная боль сменилась кипящей лавой. Это было невыносимо по-другому. Это жгло изнутри. — «Не мог уснуть», — передразнил он с горькой, искаженной гримасой. — О, бедняжка! А я? Я тут… я тут… — Он огляделся, словно впервые видя комнату, дом, Оскара, стоящего молча в нескольких шагах. И этот взгляд, полный ярости и боли, упал прямо на Оскара. — Он пишет, как будто ничего не случилось! Как будто это я сошел с ума, а он — разумный взрослый, который пытается меня вернуть! — голос Ландо сорвался на крик. Он провел руками по волосам, дернул их. — Боже, как я мог быть таким слепым?! Как я мог этого не видеть? Он… он всегда так делал? Все эти годы? Манипулировал? Газлайтил? Оскар наблюдал за этой вспышкой, не двигаясь с места. Он видел, как гнев, здоровый, очищающий гнев, наконец, прорывается сквозь лед шока и отчаяния. И в глубине души, где пряталась его собственная ярость на Карлоса, он почувствовал облегчение. Хорошо. Пусть он злится. Злость — это лучше, чем разрушение изнутри. Он сделал шаг ближе, но не касаясь Ландо. — Он пытается вернуть контроль, — сказал Оскар спокойно. Его голос был глыбой льда в этом кипятке эмоций. — Ты вышел из игры. Ты перестал плясать по его правилам. Он этого не ожидал, думал, ты будешь плакать, умолять, прощать. А ты… ушел. И теперь он в панике. Это его последний козырь — переложить вину на тебя. Сделать тебя истеричным, неразумным. Ландо обернулся к нему, глаза пылали. — И что мне делать?! Игнорировать? Ответить? Сказать ему, чтобы он сгорел в аду?! Оскар пожал плечами, но в его глазах вспыхнул холодный, опасный огонек. — Можно и так. А можно… — он наклонился, поднял телефон Ландо с дивана. Держал его в вытянутой руке, как нечто ядовитое. — Можно просто выключить. Пока он не поймет, что его сообщения уходят в черную дыру. Пока он не начнет сходить с ума от тишины в ответ. Это самая болезненная вещь для манипулятора — игнорирование. Ландо смотрел на телефон в руке Оскара, потом на его лицо. Ярость внутри него еще бушевала, но к ней добавилась новая мысль. Он хотел вернуть себе контроль над ситуацией. Он медленно протянул руку. Но не за телефоном. Он просто опустил свою ладонь поверх руки Оскара, которая держала устройство. Прикосновение было горячим, твердым. — Ты прав, — выдохнул он. Голос все еще дрожал от гнева, но в нем появилась решимость. — Выключи. И спрячь. Куда-нибудь. Я… я не хочу его слышать. Не сейчас. Оскар кивнул, чувствуя облегчение. Он выключил телефон длинным нажатием кнопки, дождался, пока экран не погас. Потом просто сунул его в карман своих треников. — Готово, — сказал он просто. — Он больше не существует. По крайней мере, на сегодня. — Ладно, — прошептал Ландо, опускаясь на диван. Он чувствовал себя опустошенным, но по-другому — как после тяжелой, изнурительной, но победоносной битвы. Он посмотрел на Оскара. — А что, если он… позвонит тебе? Или приедет сюда? Оскар фыркнул, и в этом звуке была вся его прежняя, саркастичная уверенность, которой так не хватало вчера. — Пусть попробует. У меня с ним как раз есть неоконченный разговор. А что до того, чтобы найти это место… — он махнул рукой в сторону окна, за которым простирались только лес и вода, — ему понадобится больше, чем наглость. Ему понадобится чудо. И в этот момент, глядя на Оскара, стоящего с его телефоном в кармане, готового стать щитом от всего мира, Ландо понял одну простую вещь: возможно, чудо случилось с ним. И оно звалось Оскар. Некоторое время спустя, Ландо сидел у большого окна, глядя на озеро, но не видел его. Внутри бушевал не холод, а лихорадочный жар мести. Каждое слово того сообщения, каждый снисходительный тон Карлоса отзывались в нем раскаленным железом. «Выбросить пять лет… как ребенок…» Нет, думал он, сжимая кулаки. Не выбросить. Сжечь. И пусть Карлос видит пламя. Оскар сидел на противоположном конце длинного дивана, ноутбук на коленях, очки съехали на кончик носа. Он что-то печатал, изредка поглядывая на Ландо краем глаза, отмечая напряженную линию его плеч, сжатые челюсти. Тишина была не мирной, а звенящей, как струна перед разрывом. — Оскар. Голос Ландо прозвучал неестественно тихо и четко в этой тишине. Оскар оторвался от экрана, поднял на него взгляд. — Мне нужна твоя помощь, чтобы сделать ему больно. По-настоящему. Оскар медленно закрыл ноутбук, снял очки. Он ничего не сказал, просто ждал, его собственное лицо стало непроницаемой маской. Ландо встал, прошелся по комнате, движения резкие, отрывистые. — Он ненавидит тебя. Всегда ненавидел. Ревновал, хотя пытался это скрыть. Считал тебя угрозой. — Он крутанулся на каблуках, глядя прямо на Оскара. — Представь его лицо, если он увидит… нас. Вместе. Не как друзей. Оскар не шелохнулся. Но что-то в глубине его темных глаз дрогнуло — не удивление, а скорее… предчувствие. Горькое, тяжелое. — О чем ты говоришь, Ландо? — спросил он, и его голос был нарочито плоским. — Я хочу записать видео, — выпалил Ландо, слова вылетали, как пули. Он подошел ближе, его глаза горели лихорадочным блеском. — Займись со мной сексом. На камеру. И отправим ему. Пусть смотрит. Пусть подавится своей ненавистью и ревностью. Пусть почувствует, как это — видеть того, кого считал своей собственностью, с тем, кого презирает больше всего на свете. Комната погрузилась в гробовую тишину. Треск поленьев в камине казался оглушительным. Оскар смотрел на Ландо, и в его взгляде не было ни осуждения, ни шока. Была глубокая, всепоглощающая печаль. Он медленно поднялся с дивана, встретив Ландо посреди комнаты. Он не касался его, но его присутствие было физической преградой. — Нет, — сказал Оскар. Одно слово. Тихое, но решительное. Оно прозвучало не как отказ, а как приговор. Ландо отшатнулся, будто его ударили. Гнев вспыхнул в нем с новой силой. — Почему?! Ты же сказал, что сделаешь для меня что угодно! Ты же ненавидишь его так же, как и я! — Да, — согласился Оскар спокойно. — Ненавижу. Но я не позволю тебе использовать себя как оружие. И не позволю тебе использовать это — то, что между нами, должно быть чем-то большим, чем месть. «То, что между нами». Слова повисли в воздухе, тяжелые и откровенные. Он впервые косвенно признавался в чувствах, но Ландо этого даже не заметил. — Это не просто месть, это справедливость! — выкрикнул Ландо, его голос сорвался. — Он заслужил! Он должен почувствовать такую же боль! — И ты думаешь, что боль от просмотра порно его бывшего с его врагом — это то же самое, что твоя боль от его лжи и предательства? — голос Оскара оставался тихим, но в нем зазвучала сталь. — Это не боль, Ландо. Это дешевый трюк. Ты опустишься до его уровня. Ты станешь таким же, как он — тем, кто использует близость как оружие, чтобы ранить. Он сделал шаг вперед, и теперь в его глазах горел уже другой огонь — не печальный, а яростный, защищающий. — Ты сейчас зол. И это нормально. Хочешь разбить что-нибудь? Пойдем, будем рубить дрова до седьмого пота. Хочешь кричать? Пойдем на озеро, и ты прокричишь все, что о нем думаешь, пока не охрипнешь. Но то, что ты предлагаешь… — он покачал головой, и в этом жесте была непреклонность скалы, — это не исцеление. Это саморазрушение. Ты осквернишь себя. И то, что я к тебе чувствую. Последняя фраза вырвалась против его воли, тихо, почти шепотом, но она прозвучала громче любого крика. Ландо замер, уставившись на него. Гнев в его глазах начал меркнуть, замещаясь потрясением и медленно пробивающимся осознанием. Оскар отвернулся, снова провел рукой по волосам. Когда он заговорил снова, голос его был хриплым, уставшим. — Я в тебя влюблен, идиот. Годами. Я больше не могу делать вид, что это не так. И поэтому я не стану частью твоей больной, испорченной мести. Потому что когда-нибудь, когда эта ярость пройдет и ты оглянешься назад, я не хочу, чтобы ты вспоминал нас именно так — как грязный клип, снятый, чтобы задеть твоего говнюка-бывшего. Он обернулся и посмотрел на Ландо прямо, не скрывая больше ничего: ни боли от этого признания, вырванного силой, ни надежды, ни решимости. — Если между нами когда-нибудь что-то будет — а я хочу верить, что будет, — то это будет потому, что ты этого захочешь. Не для того, чтобы отомстить Карлосу. А для тебя. Для меня. Для нас. Без его призрака в нашей постели. Он выдохнул, и казалось, вместе с воздухом из него вышло все напряжение. — А теперь уйди. Или руби дрова, или кричи на озеро. Или просто… подыши. Но забудь об этой идиотской идее. Я не позволю тебе так над собой издеваться. Даже если тебе сейчас кажется, что ты этого хочешь. Тишина после его слов была оглушающей. Ландо стоял, пораженный, как будто Оскар вылил на него ведро ледяной воды. Признание прозвучало не как романтичное признание в любви, а как диагноз, обнажающий всю глубину его собственного, уродливого предложения. Стыд, острый и жгучий, смешался с не утихающей яростью. Он чувствовал себя загнанным в угол — боль от предательства требовала выхода, а Оскар, его последняя опора, отказывался быть орудием. — Ты не понимаешь! — голос Ландо сорвался на крик, в нем слышались слезы отчаяния. Он схватил Оскара за рукав футболки, пальцы впились в ткань. — Ты не понимаешь, как это… как это унизительно! Он смотрел на меня сверху вниз. Как на дурака, которого можно обманывать вечно! Я не могу просто… дышать! Я не могу! Я должен что-то сделать! Должен показать ему, что он больше ничего для меня не значит! Оскар не отстранялся. Он позволил ему держать себя, смотрел в его искаженное болью и гневом лицо. Его собственное сердце разрывалось на части. Он видел агонию. Видел, как рациональность и достоинство тонут в волне неконтролируемой жажды отплатить той же монетой. И, к собственному ужасу, он ощущал, как этот огонь перекидывается на него. — Ты уже показал, — тихо сказал Оскар. — Ты ушел. Ты выключил телефон. Ты здесь, со мной, а не там, умоляя его вернуться. Это для него в тысячу раз болезненнее, чем любое порно. — НЕТ! — Ландо тряхнул его за рукав, почти рыдая от бессилия. — Это недостаточно! Он должен УВИДЕТЬ! Должен знать, что я не сломался! Что я… что я могу быть с кем-то другим! С тобой! И он будет ненавидеть каждую секунду этого! Он приблизил свое лицо к лицу Оскара, глаза его были мокрыми, широко открытыми, полными мольбы, которая граничила с безумием. — Пожалуйста, Оскар. Я прошу тебя. Как лучший друг. Как… как того, кто для меня сейчас важнее всех на свете. Сделай это для меня. Помоги мне почувствовать, что я хоть что-то контролирую. Помоги мне унизить его так, как он унизил меня. Оскар зажмурился. Каждое слово било в самое больное место. Он видел разрушение рассыпался сам. Видел, как человек, которого он любил, разрывается изнутри и готов ради минутного ощущения власти над обидчиком растоптать все, что между ними могло бы быть. И самая ужасная часть заключалась в том, что он понимал. Понимал эту животную потребность дать сдачи. И это понимание размягчало его решимость. Он открыл глаза. Взгляд его был мертвенным, пустым от внутренней борьбы. Он смотрел на Ландо, на его дрожащие губы, на мольбу в глазах. И в этот момент он понял, что его «нет» не исцелит. Оно лишь оттолкнет Ландо в его собственный ад, заставит чувствовать себя еще более одиноким и неуслышанным. А может… может, этот чудовищный акт станет тем самым катарсисом, после которого яд выйдет наружу. Мысль была отвратительной. Предательской по отношению к самому себе, к своим чувствам. Но любовь, которую он носил в себе, была темной, сложной штукой. Иногда она требовала не благородства, а готовности погрузиться в грязь вместе с тем, кого любишь, чтобы вытащить его на свет уже после. Он медленно, будто каждое движение причиняло боль, поднял руку и закрыл ладонью рот Ландо, чтобы остановить поток мольбы. — Тише, — прошептал он. — Ладно. Ландо замер, глаза его расширились от неожиданности, а затем — от вспыхнувшей в них темной, лихорадочной надежды. — Но не на камеру, — продолжил Оскар, убирая руку. Его лицо было каменным. — Не для него. Никаких записей. Это будет только между нами. Ты хочешь доказать себе, что можешь быть с кем-то другим? Что можешь его забыть в чужих объятиях? Хорошо. Но это будет для тебя. Не для его дешевой ревности. Можешь назвать это лечением. И только если ты прямо сейчас, глядя мне в глаза, скажешь, что понимаешь разницу. Что это не для него. Это для того, чтобы выжечь его из себя. И что завтра тебе может быть стыдно. Мне уже сейчас стыдно. Он говорил безжалостно, срывая с ситуации все романтичные и героические покровы, которыми пытался прикрыться Ландо, обнажая голую, неприглядную правду. Он предлагал не страсть, а ампутацию. Грязную, но, возможно, необходимую. Ландо сглотнул. Ярость в его глазах пошла на спад, замещаясь чем-то более сложным — страхом, стыдом, но и все еще той самой отчаянной потребностью. Он кивнул, коротко, резко. — Понимаю. Это для меня. Чтобы… забыть. Чтобы не чувствовать его на себе. — Он посмотрел на Оскара, и в его взгляде появилась тень осознания того, что он просит. — Ты уверен? Оскар горько усмехнулся, уголок его рта дернулся. — Нет. Я чертовски не уверен. Но ты просишь. И я… — он не договорил. Не сказал «я не могу тебе отказать». Не сказал «я любил тебя слишком долго, чтобы быть разборчивым сейчас». Он просто взял Ландо за руку. Его ладонь была холодной. — Идем. Он повел его, не в спальню, а в небольшую комнату на втором этаже, которую использовал как кабинет. Там был только узкий диван у стены, заваленный книгами и бумагами. Солнечный свет резко резал комнату пополам, оставляя одну часть в ярком свете, другую — в глубокой тени. Оскар остановился в центре комнаты, все еще держа Ландо за руку. Он повернулся к нему лицом. Его выражение было не любовным, не страстным. Оно было сосредоточенным, как у хирурга перед глазами сложной операцией. — Это будет не красиво, Ландо. Я не буду сейчас заниматься с тобой любовью. Это будет как драка. Как две раны, которые трутся друг о друга. Ты все еще хочешь этого? Ландо посмотрел на его серьезное лицо, на боль, которую он нанес ему своей просьбой, и на готовность, несмотря на эту боль, пойти на это. И в этот момент последние остатки его мести Карлосу испарились, оставив после себя только голую, дрожащую потребность в забвении, в ощущении чего-то реального, что не было ложью. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Оскар вздохнул — глубоко, как человек, готовящийся нырнуть в ледяную воду. И начал с того, что грубо, почти резко, притянул Ландо к себе и прижал губы к его губам. Это не был поцелуй любви. Это было клеймо, поцелуй-разрушение. Начало болезненной процедуры по выжиганию одного призрака, с риском навсегда искалечить то, что могло бы родиться между ними позже. Но выбора больше не было. Поцелуй был жестким, почти болезненным. В нем не было нежности, только отчаянная попытка стереть одно прикосновение другим, более грубым, более реальным. Губы Оскара были сухими, сжатыми. Он не закрыл глаза, а смотрел в сантиметре от лица Ландо, наблюдая, как тот морщится, как его веки дрожат. Это был не акт желания, а акт разрушения. Он оторвался так же резко, как и начал, оставив Ландо задыхаться от неожиданности и чего-то похожего на шок. — Видишь? — прошептал Оскар, его голос был хриплым. — Получается хреново. Только я, и ты, и все то дерьмо, что у тебя внутри. Ты уверен, что хочешь это трогать? Ландо ничего не ответил. Вместо этого он сам потянулся к нему, запустил пальцы в его русые волосы и потянул его голову вниз, снова к своим губам. На этот раз его поцелуй был таким же отчаянным, голодным, полным той же самой ядовитой потребности забыться. Он кусал губу Оскара, не из страсти, а из злости — на Карлоса, на себя, на весь мир. Оскар принял это, как принимают удар. Он ответил тем же, его руки поднялись и впились в бока Ландо сквозь тонкую ткань футболки, пальцы оставляли на коже болезненные, четкие отпечатки. Это была борьба. Драка с призраком, с болью, с собственной порочной логикой этого действия. Он оттолкнул Норриса назад, к дивану. Книги и бумаги с грохотом посыпались на пол. Оскар не смотрел на них. Его взгляд был прикован к Ландо, который споткнулся и упал на жесткую обивку, глядя на него снизу вверх с тем же лихорадочным блеском в глазах. — Хочешь забыть? — Оскар спросил, стоя над ним, его тень накрывала Ландо. Он не ждал ответа. Его пальцы нашли подол футболки Ландо, и он рванул ткань вверх, не стараясь быть аккуратным. Хлопок порвался у горловины с тихим треском. — Забудь. Но смотри, кто перед тобой. Это не он. Это я. Тот, кто всегда был здесь. Всегда. Он наклонился, и его губы, его зубы обрушились на обнаженное плечо Ландо. Укус был таким сильным, что тот вскрикнул — коротко, резко, больше от неожиданности, чем от боли. На коже остался красный, четкий след. Метка. Доказательство того, что это происходит здесь и сейчас. Ландо выгнулся, его руки вцепились в спину Оскара, ногти впились в ткань футболки, пытаясь добраться до кожи под ней. Он тянул его вниз, к себе, пытаясь раствориться в этой грубой силе, чтобы она вытеснила все остальное. Часть него упивалась этой жестокостью. Оскар поддался, обрушившись на него всем весом. Их тела столкнулись на узком диване. Дыхание переплелось — горячее, прерывистое, пахнущее кофе и горечью. Руки Оскара были повсюду — грубые, исследующие, без намека на нежность. Он сдирал с Ландо остатки одежды, как снимают повязку с гноящейся раны, чтобы та дышала. Его собственные треники были сброшены одним резким движением. Никаких слов любви. Никаких обещаний. Только звуки — тяжелое дыхание, скрип старого дивана, приглушенный стон, когда Оскар, не дав времени на подготовку, вошел в него. Ландо вскрикнул, его тело напряглось от боли и шока, пальцы впились в плечи Оскара так, что кожа побелела. Боль была реальной, острой, вытесняющей все другие мысли. Именно этого он и хотел? Чтобы что-то другое, что-то физическое, затмило душевную агонию? Оскар замер на секунду, его лицо было искажено не удовольствием, а страданием — оттого, что он причиняет боль, оттого, что он делает это так, от осознания, что это не то, как он мечтал об этом тысячи раз в тишине своих мыслей. Он видел слезы, выступившие на глазах Ландо, но не от наслаждения. — Смотри на меня, — прохрипел он. — Только на меня. Ландо открыл глаза, затуманенные влагой, и встретил его взгляд. В темных глазах Пиастри он увидел не торжество, не страсть, а ту же самую разрушительную, всепоглощающую печаль. И в этом взгляде, в этой разделенной боли, что-то внутри него надломилось. Ярость, направленная вовне, схлынула, обнажив голое, израненное нутро. Он кивнул, не в силах говорить, и обвил Оскара ногами, притягивая его глубже, принимая эту боль как наказание, как очищение, как единственную реальность, которую он мог сейчас вынести. Движения Оскара были неритмичными, резкими. Он не старался доставить удовольствие. Он старался докопаться. До сути. До той самой раны. Чтобы прижечь ее этим огнем, каким бы грязным он ни был. Его губы снова нашли губы Ландо, и этот поцелуй был уже другим, менее жестким, горьким, соленым от слез, которые безмолвно текли теперь по щекам Ландо. Когда всё закончилось, это не было взрывом удовольствия. Это был спад, обвал. Оскар застыл, потом резко отстранился, как от прикосновения к раскаленному металлу. Он сел на край дивана, спиной к Ландо, опустив голову в руки. Его плечи тяжело вздымались. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их неровным дыханием и далеким криком птиц над озером. Ландо лежал неподвижно, глядя в потолок. Физическая боль медленно отступала, но на ее место не приходило облегчение. Приходило осознание. Осознание того, что он только что сделал. С кем он это сделал. И ради чего. И какую цену заплатили они оба. Он повернул голову, глядя на согнутую спину Оскара. На острые позвонки, выступающие под кожей. И вдруг понял всю чудовищность своей просьбы. Он не просто попросил о сексе. Он попросил Оскара стать соучастником его собственного саморазрушения. Использовал чужие чувства как инструмент мести. И Оскар согласился. Не потому, что хотел этого. А потому, что видел — другого выхода для него нет. — Оскар… — Ландо нарушил тишину. — Молчи, — прервал его Оскар, не оборачиваясь. Его голос был глухим, безжизненным. — Просто… помолчи. Тяжелая атмосфера, висевшая в комнате, была гуще дыма и громче любых слов. Оскар просидел на краю дивана, сгорбившись, минуту, другую, третью. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось нарочито ровным, контролируемым. Потом, без единого слова, без взгляда в сторону Ландо, он поднялся. Его движения были механическими, лишенными обычной плавности. Он поднял с пола свои тренировочные штаны, натянул их, не глядя на пятна и помятость. Футболка осталась лежать на полу, он даже не потянулся за ней. Он просто встал и, босой, направился к двери. Его спина — прямая, почти одеревеневшая от напряжения — была последним, что увидел Ландо, прежде чем дверь в коридор тихо закрылась за ним. Спустя несколько секунд до Ландо донесся отдаленный, приглушенный звук — щелчок замка ванной комнаты внизу. Потом — резкий, отчетливый шум включившейся воды. Сначала тихий, затем нарастающий до мощного, почти яростного потока. Оскар смывал с себя не пот. Он смывал это. Смывал с себя Ландо. Норрис остался лежать на узком, неудобном диване. Тело его ныло — и от грубых прикосновений, и от неудобной позы, и от той глубокой, душевной боли, что теперь вернулась сторицей, прихватив с собой новый, отвратительный груз — стыд. Горячий, всепоглощающий, липкий стыд. Он приподнялся на локтях, осмотрел себя. На плече красовался четкий, уже начинающий синеть след от зубов. На боках и бедрах — красные полосы от слишком сильных пальцев. На внутренней стороне бедер — липкость, а внутри тянущая боль. Все это было доказательством того, что случилось. Но самым страшным доказательством был не физический след. Это было выражение на лице Оскара перед тем, как он ушел. Эта пустота. Эта печаль, глубже любой ярости. Что же он наделал? Мысль пронеслась с леденящей ясностью. Ландо не выжег Карлоса из себя. Он впустил его еще глубже, позволив тому отравить единственное чистое, настоящее, что у него осталось — дружбу с Оскаром. Нет, не дружбу. Нечто большее, что Оскар ему открыл, и что он, Ландо, тут же опошлил, использовал как молоток, чтобы разбить свои же собственные проблемы. Он с трудом поднялся, его ноги дрожали. Он нашел свои треники, натянул их на дрожащие ноги. Порванная футболка валялась рядом. Он не смог надеть ее. Он просто стоял посреди комнаты, залитой теперь каким-то жестоким, беспощадным послеполуденным светом, который высвечивал каждую пылинку на полу, каждую смятую страницу упавшей книги. Он чувствовал себя грязным. Изнутри. Снаружи. Повсюду. Шум воды внизу не стихал. Он лился и лился, словно Оскар пытался смыть с себя слой кожи. Этот звук был пыткой. Он напоминал Ландо о степени нанесенного им ущерба. Он медленно спустился вниз, держась за перила. В гостиной пахло кофе и пеплом камина — запахи утра, которое казалось теперь другой жизнью. Он подошел к большому окну, обхватил себя руками, пытаясь согреться. Но холод исходил изнутри. Он видел отражение в стекле — бледное, опустошенное лицо, взъерошенные волосы, пустой взгляд. Лицо жертвы? Нет. Лицо того, кто только что совершил маленькое, но отвратительное предательство. Он предал доверие. Он использовал человека, который любил его, в своих грязных, мелких целях. Шум воды наконец прекратился. Наступила звенящая тишина. Потом — скрип двери. Шаги по деревянному полу. Тяжелые, медленные. Ландо не обернулся. Он боялся увидеть то, что будет в глазах Оскара. Отвращение? Презрение? Пустоту? Шаги остановились где-то позади него, в другом конце комнаты. Оскар не подошел. Он просто стоял там. Дышал. Ландо зажмурился. Слова вертелись у него в горле — «прости», «я не думал», «это была ошибка». Но все они казались жалкими, ничтожными. Они ничего не могли исправить. Он сглотнул ком в горле и прошептал в стекло, к своему отражению, но на самом деле — к тому, кто стоял за его спиной: — Мне так паршиво. Его голос был тихим, разбитым, полным такого искреннего, детского раскаяния, что за ним, казалось, должна была последовать буря. Крик, обвинения, что-то. Но ответом была лишь еще более глубокая тишина. А потом — тихий, усталый вздох. Тишина растянулась, густая и неловкая, пока Ландо ждал удара — словесного, эмоционального, любого. Но удар не пришел. Вместо него послышались мягкие шаги, приближающиеся по деревянному полу. Они остановились в паре метров позади, не вторгаясь в его личное пространство, но и не отстраняясь. — Я знаю, — наконец сказал Оскар. — Мне тоже. Ландо почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он не смел обернуться. — Я… я испортил всё, — выдохнул он. — Я использовал тебя. Самый ужасный поступок в моей жизни. За его спиной раздался короткий, сухой звук, похожий на горькую усмешку. — Не преувеличивай. Самый ужасный поступок в твоей жизни совершил Карлос. Твой был просто… идиотским. И очень, очень человеческим. Ландо наконец обернулся. Оскар стоял опершись бедрами о спинку дивана. Он был в свежих серых тренировочных штанах и просторном темном худи, волосы были мокрыми, темными прядями падая на лоб. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные круги, но оно не было закрытым или злым. Оно было просто… изможденным. И все еще печальным. — Но я тебя задел, — прошептал Ландо, глядя прямо на него, не отводя глаз, принимая всю тяжесть своего проступка. — Я видел, как ты смотрел. Я… я превратил то, что должно было быть… чем-то хорошим, в какую-то грязную пародию. Оскар смотрел на него в ответ, его темные глаза были не читаемы. Потом он медленно покачал головой. — Ты не превратил. Ты был сломлен, а сломленные люди хватаются за самые острые обломки, чтобы порезать других. И себя заодно. — Он сделал паузу, сглотнул. — Я был этим обломком. И я знал, на что иду. Я мог отказать. Должен был. Но… я тоже был слаб. Я хотел быть для тебя тем, кто заслонит всё остальное. Даже таким уродливым способом. Это была наша общая ошибка, Ландо. Не твоя личная трагедия. Он оттолкнулся и медленно, не спеша, подошел к нему. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Ты чувствуешь себя паршиво, потому что ты не паршивый человек. Паршивые люди не чувствуют стыда. Они только причиняют боль. А ты… — он вздохнул, — ты просто очень сильно поранился. И в панике стал метаться, как раненое животное. Ландо стоял, не в силах пошевелиться, слушая эти тихие, взвешенные слова, которые не оправдывали его, но и не добивали. Они просто констатировали факт. — А теперь? — спросил он, в миг чувствуя себя маленьким и потерянным. — Что теперь? После… этого? Ты ненавидишь меня? На лице Оскара мелькнула настоящая боль, быстрая, как вспышка, и тут же погасшая. — Ненавидеть тебя? — он произнес это так, будто слова были абсурдными. — Ландо, я только что позволил тебе использовать меня как душевный пластырь, потому что не мог вынести твоих страданий. Если и есть чья-то вина за «это», то она лежит на моем неумении сказать «нет», когда это было нужно. А не на твоем отчаянии. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Его рука поднялась, медленно, давая Ландо время отпрянуть, если тот захочет. Но Ландо не двигался. Оскар положил свою ладонь ему на щеку. Его пальцы были прохладными от недавнего душа, но прикосновение было нежным, почти бережным — полной противоположностью тому, что было час назад. — Мы оба напортачили, — тихо сказал Оскар, и его большой палец провел по мокрой от недавних слез щеке Ландо. — Мы оба чувствуем себя паршиво. И теперь у нас есть два варианта. Первый — позволить этому паршивому чувству разрушить всё, что у нас было и что могло быть. Второй… — он замолчал, вглядываясь в его лицо, — второй — признать, что мы оба вели себя как идиоты, пережившие адский день, и попробовать начать заново. Не с чистого листа — он уже испачкан. А с понимания, что мы способны на большие глупости ради друг друга. И, возможно, на что-то большее тоже. Но уже не сегодня. Сегодня мы просто… переживем этот день. Ландо закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. Прикосновение не стирало ошибку. Но оно давало надежду, что за ней может быть что-то еще. Что они не сломаны навсегда. — Я выбираю второй вариант, — прошептал он, и первая слеза от облегчения скатилась по его щеке и упала на палец Оскара. Оскар кивнул, и в его усталых глазах, наконец, появился слабый проблеск чего-то теплого, почти похожего на улыбку. — Я тоже. А теперь иди, прими душ. Ты весь в… ну, ты знаешь в чем. А я… я пойду приготовлю еще кофе. И, может, найду в этом проклятом доме шоколадку. Похоже, нам обоим нужно что-то сладкое. Он убрал руку, но тепло от его прикосновения осталось на коже Ландо, как обещание. Обещание, что день закончится, что стыд когда-нибудь утихнет, и что они, возможно, смогут посмотреть друг на друга завтра не как на сообщников в преступлении, а просто как на двух людей, которые совершили ошибку и решили идти дальше. Вместе.

***

Прошло несколько дней. Время текло медленно, вязко, как густой мед, окрашенное в оттенки тишины, безделья и хвои. Оскар больше не работал в той же комнате, где находился Ландо. Он уходил в кабинет наверху или сидел с ноутбуком на веранде. Ландо много спал. Потом начал выходить на улицу — сначала просто посидеть на ступеньках, потом пройтись по берегу, бросая плоские камешки в воду. Они почти не говорили о том, что произошло. Но это «что-то» витало в воздухе, тихое привидение, с которым они научились сосуществовать. Утром четвертого дня Оскар, заваривая кофе, объявил без предисловий: — Мне надо в город на пару часов. Встреча, которую нельзя перенести. И продукты закупить. Кончилось почти всё, кроме круп и консерв. Ландо, сидевший за столом с кружкой в руках, почувствовал, как внутри что-то ёкнуло — старый, знакомый страх одиночества. Но он кивнул, стараясь, чтобы это выглядело нормально. Все-таки, он был взрослым человеком, способным справиться с отсутствием компании. — Хорошо. Без проблем. Оскар посмотрел на него, его взгляд был оценивающим, словно он знал, что Ландо лжет о своих истиных чувствах. — Ты будешь в порядке? — Конечно, — ответил Ландо слишком быстро. — Я не ребенок. Почитаю. Погуляю. Оскар помолчал, потом кивнул. — Ладно. Если что — звони в любое время. Даже если «что» — это скучно. Я вернусь после обеда. Максимум к ужину. Через час Оскар уехал. Звук мотора его машины быстро растворился в лесной тишине. И тогда наступило настоящее безмолвие. Ландо сначала наслаждался ею покоем. Он убрал со стола, вымыл кружки, аккуратно вытер столешницу. Потом прошелся по пустому дому. Его шаги гулко отдавались в деревянных полах. Он поднялся наверх, заглянул в кабинет — беспорядок на диване был убран, книги сложены в стопку. Оскар прибрался. Мысль была почему-то трогательной. Он вернулся в гостиную, взял книгу, которую начал читать накануне, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Тишина, сначала умиротворяющая, начала давить. Она была слишком полной. В ней не было фонового шума Оскара — скрипа его стула, щелчков клавиатуры, его тихого покашливания, даже просто звука его дыхания. Ландо встал, подошел к окну. Озеро было неподвижным, зеркальным. Лес молчал. Ни птиц, ни ветра. Абсолютный покой. И он был невыносим. Он вернется. Всего через несколько часов. Но логика разума не работала против первобытного страха, поднявшего голову в этой пустоте. Страха, что его снова бросили. Что он снова один. Что все это — дом, покой, Оскар — было лишь временной передышкой перед возвращением в холодную реальность одиночества. Он схватился за край стола, чтобы устоять на ногах. Дыхание участилось. Не сейчас. Только не сейчас. Он заставил себя двигаться. Надел кроссовки, вышел на улицу. Холодный воздух обжег легкие, но не прочистил голову. Он пошел по тропинке вдоль озера, быстрее, почти бежал, пытаясь заглушить тревогу физическим усилием. Но тревога бежала вместе с ним, зловещим спутником в слишком тихом лесу. Она, подобно хищнику, подкрадывалась и ближе. Каждый шорох — мнимый звук шагов? Каждый скрип ветки — машина Оскара возвращается? Нет, слишком рано. Он остановился, опершись руками о колени, задыхаясь. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на часы. Прошло всего сорок минут. Это иррационально. Он сказал — к ужину. Он всегда делает то, что говорит. Бессмысленно ждать его раньше. Но разум тонул в паническом ощущении покинутости. Дом вдали, за деревьями, казался теперь не уютным убежищем, а ловушкой. Большой, пустой, безжизненной коробкой, где он застрянет один навсегда. Он медленно побрел обратно. Войдя в дом, он почувствовал, как холод пустоты обволакивает его плотнее, чем воздух снаружи. Он сел на диван у камина, обхватил себя руками, прижал колени к груди. Поза эмбриона. Защитная. «Позвони, если что», — так он сказал. А как быть, если это «что» — просто невыносимая паника оттого, что он остался один на пару часов? Он покажется истеричным, слабым, навязчивым. Оскар и так уже столько на себя взял. Но тишина давила на барабанные перепонки. Она была живой, враждебной. Она шептала старые страхи: ты никому не нужен, тебя всегда бросят, ты будешь всегда один. Он не выдержал. Сорвался с дивана в поисках телефона. А когда нашёл, поспешил найти нужный контакт. Гудки. Один. Два. Три. — Ландо? — голос Оскара в трубке был четким, но фоновый шум говорил, что он за рулем или на улице. — Что случилось? И один только звук этого голоса, этого «Ландо», произнесенного с привычной, чуть озабоченной интонацией, стал спасательным кругом. Ландо прижал трубку к уху, закрыл глаза. — Ничего, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Просто… слишком тихо здесь. На той стороне провода наступила короткая пауза. — Понял, — сказал Оскар просто. В фоне послышался сигнал поворотника. — Встреча закончилась раньше, я в десяти минутах от магазина. Заскочу, схвачу самое необходимое, и сразу назад. Через час, максимум полтора, буду. Держись. Включи себе телевизор и открой окно в гостиной, чтобы слышно было озеро. Оно не такое уж тихое, если прислушаться. — Ладно, — прошептал Ландо, уже чувствуя, как ледяная хватка паники ослабевает. — И, Ландо? — добавил Оскар, и его голос стал тише, как будто он отвернулся от микрофона. — Я не Карлос. Я всегда возвращаюсь. Запомни это. Связь прервалась. Ландо опустил телефон от уха. Он зажал его в руке, как талисман. Он подошел к окну, распахнул его. Холодный воздух ворвался внутрь, а с ним — далекий, едва уловимый плеск волн о берег и шелест сосен. Оскар был прав. Это не была тишина. Это была жизнь. Не такая, яркая, как в городе, но лес тоже был насыщен своими мотивами. Он включил старое радио на кухне, поймал какую-то станцию с тихой джазовой музыкой. Звук заполнил пространство, сделал его менее пугающим. Он сел на подоконник, обнял колени, прижал к груди телефон и стал ждать, слушая шум леса и музыку, глядя на дорогу, по которой через час должен был вернуться тот, кто «всегда возвращается». И впервые за эти несколько часов паника отступила, уступив место просто нетерпению. Шум радио и плеск озера постепенно успокоили тревогу, но не заполнили пустоту. Прошел час, и Ландо стало невыносимо скучно сидеть в четырех стенах, пусть даже теперь они не казались такими враждебными. Нетерпение сменилось желанием движения, действия. Решение прогуляться пришло само собой, это казалось лучшим, чем снова оказаться на грани панической атаки. Он натянул старую куртку Оскара, которая висела в прихожей — она была на пару размеров больше и пахла его шампунем и лосьоном после бритья, но — и вышел из дома. Не на берег, куда они уже ходили, а вглубь леса, к старой, едва заметной тропинке, которую он заметил ранее. Лес внутри был другим. Свет пробивался сквозь высокие сосны редкими, косыми лучами, в которых танцевали мириады пылинок. Воздух был насыщен запахом влажной земли, прелых листьев и хвои — густым, почти осязаемым ароматом. Под ногами мягко хрустел ковер из иголок. Тишина здесь была иной — не пугающей пустотой дома, а живой, наполненной сотнями маленьких звуков: шуршанием живности в листве, стуком дятла где-то вдали, шепотом ветра в вершинах. Ландо шел не спеша, руки в карманах чужой куртки. Физическая усталость от ходьбы была приятной, она заглушала остатки душевной дрожи. Он думал об Оскаре. Не о том Оскаре, который приехал за ним ночью, или который держал его, пока он рыдал. И не о том Оскаре, что был с ним в той комнате наверху, жестоком и печальном. Он думал об Оскаре, который варил кофе утром, неловко чистил картошку на ужин, ворчал на слабый сигнал Wi-Fi, оставлял книгу на подлокотнике дивана, открытую на той странице, где остановился. Оскар всегда был таким, немного ворчливым, но реальным. Он далеко не идеал, и Ландо не пытался романтизировать его образ. Он был человеком, который злился, уставал, шутил плоскими шутками, иногда отстранялся, чтобы побыть одному. Но он был также человеком, чье присутствие было таким же прочным и нерушимым, как эти сосны вокруг. Он не обещал радуги. Он просто был. И это было так ценно, что Ландо был готов смириться со всеми тяготами своей жизни, если взамен он мог рядом иметь Оскара. Ландо остановился, прислонившись к шершавому стволу старой сосны. Он закрыл глаза и позволил чувствам нахлынуть. Что он чувствовал к Оскару сейчас, в этот момент, без примеси благодарности, стыда или желания забыться? Привязанность. Глубокую, укоренившуюся. Тепло, которое разливалось по груди, когда он слышал его шаги в доме. Спокойствие, которое наступало, просто зная, что он где-то рядом. И… что-то еще. Что-то щемящее и нежное, что просыпалось, когда он видел, как Оскар, сосредоточенно хмуря брови, пытается починить заедающий кран. Или когда тот спал, свернувшись калачиком на диване, сбросив на пол одеяло, — уязвимый и бесконечно теплый. Любовь? Слово возникло в сознании не как гром с небес, а как тихое, самоочевидное признание. Да. Возможно, это была любовь. Но не та, что сжигает дотла ярким, ослепляющим пламенем. А та, что похожа на этот лесной свет — рассеянная, проникающая повсюду, согревающая, но не обжигающая. Та, что вырастает из дружбы, из тысячи совместных мгновений, из знания всех недостатков и всех ран. Любовь как дом. Как надежная гавань. Как этот человек, который, несмотря на всё, сказал: «Я всегда возвращаюсь». Мысль не испугала его. Наоборот, она принесла странное умиротворение. Вместе с ней пришло и понимание всей глубины своего проступка несколько дней назад. Он попытался осквернить это зарождающееся, хрупкое чувство, низвести его до уровня оружия. И Оскар, зная это, все равно остался. Не потому, что был слаб, а потому, что видел дальше его боли, дальше его гнева. Видел его самого. А потом мысль, будто тень от тучи, перекинулась на Карлоса. В начале их отношений он был другим. Его улыбка заставляла сердце биться чаще, а прикосновения казались обещанием вечности. Ландо попытался вызвать в памяти это чувство — головокружение первой влюбленности, ту самую «бурю». Но образ был тусклым, выцветшим, как старая фотография. И рядом с ним тут же возникали другие картинки: раздражение в глазах Карлоса, когда Ландо делился чем-то слишком эмоциональным; его привычка перебивать; тот самый снисходительный тон, который звучал даже в нежных моментах. Любовь к Карлосу всегда была похожа на красивую, но хрупкую вазу — её нужно было держать в идеальном равновесии, боясь сделать неверный шаг, сказать не то слово. Она требовала постоянных доказательств, усилий, жертв. Почему он этого не видел раньше? Вопрос повис в прохладном лесном воздухе. И вековые сосны, будто смилостивившись над ним, подкинули ему ответ. Он не видел, потому что не хотел. Потому что боялся той самой пустоты, которая настигла его теперь. Он вложил в эти отношения всё — свою веру, свою уязвимость, свои мечты. И когда фундамент оказался гнилым, рухнуло не только здание любви, рухнул весь его мир. Ландо проще было оставаться в заблуждении, чем сталкиваться со своими страхами. Оскар… Оскар никогда не требовал, чтобы он был идеальным. Оскар видел его в слезах, в ярости, в самом жалком и унизительном состоянии — и не отшатнулся. Более того, он показал, что и сам не идеален — он мог быть резким, саркастичным, мог уйти в себя, мог согласиться на что-то разрушительное из-за той самой, непростой любви. Карлос был тем, кто вытаскивал его в яркий свет, на вершины, но оставлял одного на краю пропасти. Оскар же был тем, кто тихо ждал у подножия, готовый поймать, когда он сорвется, и предложить простое укрытие в своих руках. Какое из этих чувств было настоящим? Какое прочнее? Ландо остановился, чтобы перевести дух. Он огляделся. Сосны стояли тесным строем, все одинаковые, все бесконечно великие. Тропинка, которую он считал четкой, вдруг раздвоилась, потом вовсе растворилась в зарослях папоротника. Он повернулся на сто восемьдесят градусов. Солнце, которое он запомнил слева, теперь светило откуда-то со спины… или спереди? Ветви смыкались над головой в сплошной зеленый свод, скрывая небо и любые ориентиры. Первая волна тревоги была слабой. Я просто углубился чуть дальше. Нужно вернуться по своим следам. Он развернулся и пошел обратно, внимательно глядя под ноги. Но его следы на хвое были неразличимы от тысяч других неровностей. Через пять минут он вышел на какую-то поляну, которую точно не видел на пути сюда. Сердце забилось чаще. Он достал телефон. «Нет сети». Значок в верхнем углу экрана был безжалостным. Холодок побежал по спине. Он крикнул: — Эй! Лес поглотил его голос, не дав даже эха. Тишина, прежде живая и умиротворяющая, вдруг стала подавляющей, насмешливой. Идиот. Совсем идиот. Ушел один в незнакомый лес, даже не сказав, куда. Мысли о Карлосе и Оскаре, о прошлом и будущем, мгновенно испарились, уступив место примитивному, животному страху. Он был один. По-настоящему один. В лесной глуши, и равнодушная пустота дикой природы, которая не знала о его душевных муках, не собиралась его жалеть. Он попытался взять себя в руки, вспомнив туристические советы из фильмов. Нужно идти в одном направлении, найти ручей, выйти к воде. Но какое направление? Да и нет тут ручьев, которые могли бы вести к озеру у дома. Все деревья выглядели одинаково. Паника, которую он боялся испытать в одиночестве дома, настигла его здесь, в нескольких километрах от всякого жилья. Ландо шел, пытаясь держаться выбранного направления, но лес был коварен. Казалось, он движется на восток, но через полчаса ходьбы он вышел к тому же огромному валуну, покрытому мхом, который уже видел. Это был замкнутый круг. Отчаяние, холодное и липкое, начало подниматься по позвоночнику, сжимая горло. Он снова крикнул, уже отчаяннее: — Эй! Есть кто?! Лес ответил ему лишь скрипом сосен где-то наверху. Солнце заметно клонилось к горизонту, отбрасывая длинные, искаженные тени, которые превращали знакомые очертания деревьев в пугающие, незнакомые силуэты. Становилось холоднее. Куртка Оскара, которая сначала грела, теперь казалась тонкой и бесполезной. Он достал телефон снова, с безумной надеждой тряся его, будто это могло поймать хоть одну полоску сигнала. Экран тускло светился в сгущающихся сумерках, безжалостно демонстрируя ту же иконку. И время. Без пятнадцати четыре. Оскар должен был уже вернуться. Уже больше часа, как он дома. Он наверняка заметил его отсутствие. Он будет искать. Мысль была одновременно утешительной и ужасающей. Утешительной, потому что означала, что он не забыт. Ужасающей — потому что он, Ландо, снова стал проблемой. Непредсказуемой, иррациональной обузой, которая не может даже просто оставаться на месте. Он сел на корточки под высокой сосной, обхватив себя руками. Дрожь была уже не только от страха, но и от пронизывающего холода. Сумерки в лесу наступали стремительно. Синий свет уступал место свинцово-серому, а затем глубоким, бархатным теням. Звуки менялись — дятел умолк, зато откуда-то из глубины донесся шорох кустов, который мог принадлежать и оленю, и кабану. Ландо вжался в ствол дерева, зажмурившись. Он знал, что хищников в этих лесах не встретить, но разъяренный кабан тоже может стать проблемой. Вечно с ним так, то залезет в отношения, в которые не следовало, то потеряется в лесу. Чувство вины было таким тяжелым, что на мгновение пересилило даже страх. Он заставил себя встать. Сидеть здесь и ждать, пока его найдут, было неправильно. Он должен был попытаться. Хотя бы двигаться, чтобы согреться. Он пошел, уже не думая о направлениях, просто стараясь идти подальше от того места, где слышал звуки. Ноги заплетались о корни, низкие ветки хлестали по лицу. Он споткнулся и упал, с размаху ударившись коленом о камень. Боль пронзила его, свежая и острая. Он сдержал крик, закусив губу, и ощутил во рту вкус крови. Слезы, наконец, выступили на глаза — не от боли, а от полной беспомощности. В темноте что-то хрустнуло совсем рядом. Ландо замер, затаив дыхание. Это могло быть животное. А мог быть просто ветер. Но его воображение уже рисовало худшее. Адреналин ударил в кровь, заставив сердце колотиться так, что, казалось, его стук слышен на весь лес. И тут, сквозь собственный гулкий пульс в ушах, он различил другой звук. Далекий, прерывистый. Человеческий крик. — ЛАН-ДО-О-О! Голос. Хриплый, напряженный, разрывающий лесную тишину. Оскар. Он искал его. Ландо вскочил, не обращая внимания на боль в колене. — ЗДЕСЬ! — завопил он изо всех сил, голос сорвался. — ОСКАР! Я ЗДЕСЬ! Он прислушался. Его собственный крик, казалось, поглотила ночь. Но потом — снова: — СТОЙ НА МЕСТЕ! КРИЧИ! КРИЧИ ПОСТОЯННО! Ландо начал кричать, не своим голосом, надрывая связки: — Я ЗДЕСЬ! СЛЫШИШЬ? ОСКАР! Он повторял это, пока в горле не начало першить, потом делал вдох и кричал снова. И с каждой его репликой ответный голос становился ближе, яснее. Сквозь деревья, метрах в ста, мелькнул слабый, прыгающий луч света. Фонарь. — Вижу тебя! Сто-ой! — Оскар подошел уже гораздо ближе, и в его голосе прорвалось облегчение. Луч света выхватил из темноты его фигуру — он шел быстро, почти бежал, но осторожно, освещая себе путь фонарем. Через несколько бесконечных секунд он был рядом. В свете фонаря его лицо было бледным, в тенях, глаза блестели лихорадочно. Он был без куртки, только в футболке и тех же трениках, и дышал тяжело, как человек, пробежавший долгую дистанцию. Он не бросился обнимать Ландо. Он остановился перед ним, осветив его лучом с ног до головы, быстрым, оценивающим взглядом сканируя на предмет травм. Его взгляд задержался на окровавленном колене, на грязной, местами порванной одежде, на перекошенном от страха и слез лице. — Жив? — выдохнул Оскар одним словом, и в этом слове была вся накопленная за час поисков ярость, страх и безумное облегчение. Ландо мог только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как от этого кивка по лицу катятся горячие, неконтролируемые слезы. Оскар резко выдохнул, прошелся фонарем по окружающей темноте, словно убеждаясь, что угрозы нет. Потом шагнул вперед, и его свободная рука, сильная и твердая, обхватила Ландо за плечо — не нежно, а крепко, почти больно, как будто проверяя, что он не призрак. — Идиот, — прошипел он уже прямо в ухо, и голос его дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты, блять, конченый идиот. Что ты себе надумал, уходя в лес один, без связи, без… — Он не договорил, просто сжал его плечо еще сильнее. — Ладно, пошли домой. Держись за меня. Шаг в сторону — убью сам, чтобы не мучался. И он развернулся, все еще держа Ландо за плечо, и потянул за собой, освещая путь мощным лучом фонаря. Его шаги были быстрыми и уверенными. Он знал дорогу. Он всегда знал, куда идти. Даже в кромешной тьме чужого леса. Оскар не выпускал Ландо из цепкой хватки до самой опушки леса, ведя его так решительно, словно опасался, что тот снова сорвется в темноту. Молчание между ними было густым, звенящим от невысказанного — от страха Оскара и стыда Ландо. Только когда впереди, сквозь деревья, блеснули огни дома, Оскар слегка ослабил хватку. Дверь дома захлопнулась за ними, отсекая холод и мрак. В прихожей повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым, шумным дыханием. Ландо стоял, прислонившись к стене, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью. Холод проник в кости. Оскар, бледный и мрачный, скинул мокрые кроссовки, его футболка липла к телу, обрисовывая напряженные мышцы плеч и спины. Оскар первым нарушил тишину, его голос был хриплым и усталым. — Иди в душ. Сейчас же. Ты дрожишь как осиновый лист. Ландо кивнул, но не двинулся с места. Его пальцы одеревенели от холода, он с трудом расстегивал молнию на грязной куртке Пиастри. Он видел, как Оскар, отвернувшись, тоже пытается стянуть с себя мокрую футболку, но его руки тоже дрожали. — Ты тоже, — прошептал Ландо, зубы его стучали. — Ты весь… ты без куртки бегал. Оскар фыркнул, но это вышло слабо. — После тебя. Я подожду. — И ты замерзнешь насмерть, пока будешь ждать, — Ландо выдавил из себя, уже отчаявшись справиться с дрожью. Мысль о том, чтобы остаться одному даже на несколько минут в ванной, была невыносимой. После той лесной тьмы, после ощущения полной потери контроля, ему нужно было… присутствие. Физическое, несокрушимое присутствие Оскара. — Оск, мы поместимся там вдвоём. Оскар обернулся. Его взгляд был тяжелым, усталым, но в нем не было удивления. Он посмотрел на Ландо, на его посиневшие губы, на огромные, полные вины и мольбы глаза. Посмотрел на собственную дрожь, которая уже начинала сводить мышцы. Он не стал церемониться. Он просто коротко кивнул, как будто принимая неприятное, но необходимое решение. — Ладно. Быстро. Раздевайся. Он сам повернулся и зашагал по коридору к ванной, не оглядываясь, срывая с себя футболку и сбрасывая промокшие треники прямо на пол. Ландо, подражая ему, из последних сил стащил с себя грязную, мокрую одежду и побрел следом, прикрываясь руками от холода и внезапного стыда. Ванная была просторной, и в душе вполне хватало места для них двоих. Оскар уже включил воду, и помещение быстро начало заполняться густым, обжигающим паром. Он стоял под почти кипящими струями, спиной к двери, его плечи были напряжены, голова опущена. Вода смывала с него лесную грязь, стекая по жестким линиям спины и талии. — Заходи, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Ландо переступил порог и втиснулся под воду рядом с ним. Поначалу горячий поток обжег ледяную кожу, заставив его вскрикнуть. Но почти сразу же благодатное тепло начало проникать внутрь, разжимая ледяные тиски вокруг легких. Он стоял, закрыв глаза, подставив лицо и грудь под воду, позволяя ей смывать грязь, холод и остатки паники. Оскар молча протянул ему бутылку с гелем для душа. Их пальцы ненадолго соприкоснулись — оба ледяные. Ландо взял, выдавил гель на ладонь и начал механически тереть тело. Рядом Оскар делал то же самое, движения его были резкими, торопливыми. Никаких взглядов. Никаких прикосновений, кроме случайных, когда они уступали друг другу место под душем. Когда дрожь, наконец, начала отступать, сменившись глубокой, всепроникающей усталостью, Оскар выключил воду. Резкая тишина, нарушаемая только каплями, падающими с их тел, снова накрыла их. Он протянул Ландо большое, грубое банное полотенце, взял второе себе. — Вытирайся, а то снова замерзнешь. Они стояли друг напротив друга, разделенные полуметром пространства, растирая кожу до красноты, чтобы разогнать кровь. Пар рассеивался, и Ландо украдкой посмотрел на Оскара. При свете матового плафона его лицо было усталым, но спокойным. На его плече и боку виднелись свежие царапины от веток, на колене — ссадина, вероятно, он тоже упал. Оскар тоже пострадал, ища его. — Прости, — сорвалось с губ Ландо, тихо, но отчетливо. — Я не думал… что так получится. Оскар на мгновение замер, закутанный в полотенце. Потом вздохнул, долгим, усталым выдохом. — Я знаю. — Он посмотрел прямо на Ландо, и в его глазах уже не было гнева. Было лишь глубокое изнеможение и что-то похожее на принятие. — Ты никогда не думаешь. Но сейчас не время говорить об этом. Сейчас надо согреться и лечь спать. Идем. Он накинул свое полотенце на плечи и вышел из ванной, оставив за собой след влажных следов на полу. Ландо последовал за ним, закутанный в свое собственное полотенце, чувствуя, как тепло наконец-то вернулось в его тело, а вместе с ним — и тяжесть невероятной усталости, смешанной с облегчением. Переодевшись в сухую одежду, Норрис загрузил в стиральную машину их мокрые потрепанные вещи, пока Оскар стелил простыни на диване. Спать они ложились молча, погрязшие каждый в своих мыслях.

***

Утро было непривычно ярким. Солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, заливало кухню золотым светом, высвечивая каждую пылинку, парящую в воздухе. Запах свежесваренного кофе боролся с едва уловимым запахом сырости, принесенной вчера из леса. Как обычно, Ландо проснулся позже Оскара. И ожидаемо увидел его на кухне. Пиастри стоял у стола, спиной к нему, разбирая пакеты с продуктами, которые так и остались вчера забытыми в прихожей. Он делал это методично, почти механически: доставал пачку макарон, банку соуса, упаковку масла, складывал на столешницу. В нерешительности Ландо замер на пороге, чувствуя, как его собственное тело сжимается от приступа вины. Он был тем, кто наломал дров, а теперь не знал, как подойти к другу. Он тихо прошёл вглубь кухни, сел на край стула и просто наблюдал, обхватив колени руками. Оскар закончил с одним пакетом, взялся за второй. Он достал яйца, аккуратно поставил их в холодильник. Потом йогурты. Потом пакет с яблоками. Одно яблоко выкатилось и с глухим стуком упало на пол. Оскар замер на секунду, его плечи вздрогнули, как от тихого раздражения. Он наклонился, поднял яблоко, осмотрел его и с той же безэмоциональной точностью положил обратно в пакет. И тут Ландо не выдержал. Он поднялся и медленно, как по минному полю, подошёл ближе. — Помочь? — тихо спросил он, остановившись в десятке сантиметров от стола. Оскар не обернулся. Он доставал последнее — упаковку замороженных овощей. — Не надо, — ответил он ровно, без интонации. — Почти всё. С грохотом Пиастри закрыл дверцу морозилки, взял пустые пакеты, смял их в один тугой комок и отнес к мусорному ведру. Потом вернулся, подошел к раковине, открыл кран и начал мыть руки. Долго и тщательно, пытаясь избавиться от раздражения. Ландо стоял, чувствуя себя лишним. Он видел, как напряжены мышцы на спине Оскара под тонкой тканью футболки. Видел, как тот избегает смотреть на него. Он переступил с ноги на ногу. — Я… я вчера… — начал он, но слова застряли в горле. — Ты вчера чуть не замерз в лесу, устроив чудную прогулку, — закончил за него Оскар, выключая воду и вытирая руки полотенцем. Наконец он обернулся. Его лицо было уставшим, под глазами легли темные круги. Но в его взгляде не было вчерашней ярости или даже усталой снисходительности. Была какая-то плоская, утомленная пустота, которая пугала Ландо больше всего. — Продукты разобраны. Завтрак в холодильнике — йогурты, яйца. Кофе в термосе. Мне нужно поработать. Наверху. Он произнес это механично. И сделал шаг, чтобы пройти мимо. Ландо инстинктивно отпрянул, но потом, в приступе отчаяния, рванулся вперед и преградил ему путь, уперевшись плечом в дверной косяк. Он не касался Оскара, просто стоял, блокируя выход, его глаза умоляли. — Оскар, пожалуйста. Не делай так. Не уходи. Кричи на меня. Скажи, что я полный идиот. Что угодно. Но не… не это молчание. Оскар остановился в сантиметре от него. Его темные глаза, наконец, встретились с взглядом Ландо. И в них что-то дрогнуло — не гнев, а что-то более сложное: усталость от всей этой карусели эмоций, от необходимости быть всегда сильным, всегда понимающим, всегда готовым ловить падающего. — Что я должен сказать, Ландо? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала настоящая, нескрываемая усталость. — Что ты идиот? Ты и так это знаешь. Что я испугался? Ты и так это видел. Что мне надоело вытаскивать тебя каждый раз, когда тебя накрывает? — Он сделал паузу, сглотнул. — Но я все равно буду это делать. Потому что иначе не могу. Так в чем смысл слов? Он посмотрел на Ландо, на его виноватое, испуганное лицо, на синяк на колене, виднеющийся из-под шорт. И вдруг вся напряженность из его позы ушла, сменившись той же самой, глубокой усталостью. — Я не злюсь, — сказал он уже спокойнее. — Я просто… устал. Вчера было слишком много всего за один день. Мне нужно… просто побыть одному. Не потому, что я на тебя обижен. А потому, что мне нужно перезарядиться. Понял? Ландо кивнул, быстро, понимающе. В глазах его блеснула надежда. — Понял, — прошептал он и отступил от двери, позволяя пройти. — Я… я буду тут. Оскар кивнул, коротко, и прошел мимо, направившись к лестнице. На полпути он остановился, не оборачиваясь. — И Ландо? В следующий раз, когда захочешь в лес, просто скажи. Я пойду с тобой. И он ушел наверх, оставив Ландо одного на кухне, залитой солнечным светом. Ему стоило понять, Оскар был не просто спасательным кругом. Он был человеком, у которого тоже были пределы. И Ландо решил — он его не подведет. Он останется здесь, внизу, будет тихим, будет ждать. И, может быть, приготовит к обеду что-нибудь. Даже если получится не очень. Потому что иногда лучшим извинением было не слово, а просто дать человеку побыть в тишине, которую он заслужил. Оскар сказал, что устал. Значит, ему нужно что-то простое, сытное, не требующее усилий. Ландо вспомнил, что Оскар любил пасту карбонару. Говорил, что это «комфортная еда». Ингредиентов было минимум: спагетти, яйца, пармезан, панчетта или бекон. Бекон в пакетах он видел. Яйца и сыр были. Паста — вот она. Он подошел к полкам, нашел высокую кастрюлю, наполнил ее водой, поставил на плиту. Включил конфорку. Звук шипящего газа, бульканье закипающей воды — эти простые, бытовые звуки успокаивали. Было легко возвращать контроль, выполняя чёткие, механические действия. Пока вода грелась, он принялся за бекон. Достал сковороду, аккуратно, стараясь не шуметь, нарезал бекон на мелкие кусочки. Его движения были медленными, неуверенными — он не был опытным поваром. Но он был предельно внимателен. Он выложил бекон на холодную сковороду и включил средний огонь. Вскоре кухню наполнил аппетитный, дымный запах жареного мяса. Он помешивал лопаткой, стараясь, чтобы кусочки подрумянились равномерно, но не сгорели. Потом он взял три яйца. Разбил первое о край миски — скорлупа треснула, но желток угодил прямиком в мусорное ведро вместе с половиной белка. Он замер, сжав в руке осколки скорлупы. Идиот. Взял второе яйцо. Был осторожнее. Получилось. Третье — тоже. Он взбил вилкой яйца до однородной массы, потом натер в них гору пармезана. Сырная стружка пахла остро и насыщенно. Вода в кастрюле закипела. Он посолил ее, как видел по телевизору, и аккуратно опустил в бурлящую воду горсть спагетти. Они мягко обвились вокруг друг друга. Он поставил таймер на телефоне на девять минут — прочитал на упаковке. Теперь самая сложная часть — соус. Он слил со сковороды лишний жир от бекона, оставив немного для вкуса. Снял сковороду с огня и дал ей немного остыть. Потом, нервно сглотнув, влил в сковороду взбитые яйца с сыром. Нужно было быстро помешивать, чтобы яйца не превратились в яичницу от остаточного тепла, а образовали крем. Он делал это, затаив дыхание, вцепившись в лопатку. Получалось. Масса густела, становясь шелковистой и однородной. Таймер прозвенел. Он снял кастрюлю, откинул пасту на дуршлаг, сохранив немного воды. Потом, как видел в кулинарном шоу, переложил горячие спагетти прямо в соус, перемешал. Макароны покрылись блестящим, кремовым слоем. Запах был божественным. Он нашел две глубокие тарелки, разложил пасту поровну, сверху посыпал оставшимся тертым пармезаном и хрустящими кусочками бекона. Получилось. Не идеально — где-то соуса могло быть больше, где-то бекон был чуть темноват. Но это было сделано старательно, для Оскара. Он поставил тарелки на стол, накрыл их другими тарелками, чтобы сохранить тепло. Потом налил два стакана воды. Вспомнил, что Оскар иногда пил с пастой красное вино, но лезть в его запасы без спроса не решился. Простая вода будет в самый раз. Он вытер стол, убрал всю грязную посуду в раковину, вытер столешницу. Кухня сияла чистотой и пахла едой. Он сел на стул и стал ждать, прислушиваясь к звукам сверху. Тишина. Оскар все еще работал. Ландо не пошел его звать. Не стал слать сообщения. Он просто ждал. Это было частью извинений — не вторгаться, не требовать внимания, а просто впервые уважать чужой комфорт. Он смотрел на пар, поднимающийся из-под тарелки, накрывавшей его порцию, и чувствовал странное удовлетворение. Он не исправил своей ошибки в лесу. Но он сделал следующий шаг. Шаг к тому, чтобы быть не просто обузой, а тем, кто может что-то дать взамен. Пусть даже это всего лишь тарелка пасты. Прошло около двадцати минут. Ландо уже начал беспокоиться, что еда остынет, когда наверху наконец раздались шаги — медленные, усталые, спускающиеся по лестнице. Ландо вскочил со стула, замер, нервно проводя ладонью по шортам. Оскар появился в дверном проеме кухни. Он выглядел менее напряженным, чем утром, но все еще отрешенным. Его волосы были всклокочены, как будто он проводил по ним рукой. Взгляд был слегка расфокусированным, уставшим от экрана. И тогда он остановился. Его нос дрогнул. Он медленно перевел взгляд с Ландо на стол, где стояли две накрытые тарелки и стаканы с водой. Он молчал несколько секунд, просто глядя. Потом его брови чуть приподнялись. — Это что? — спросил он, недоуменно. — Обед, — тихо сказал Ландо, делая шаг вперед, но не приближаясь слишком близко. — Я… я подумал, ты, наверное, голоден. А я… хотел… — Он сглотнул. — Ну, ты знаешь. Оскар медленно подошел к столу. Он не сел. Он поднял край тарелки, прикрывавшей одну из порций. Пар и запах — насыщенный, сливочный, с нотками копченого бекона и пармезана — вырвались наружу. Оскар замер, глядя на блестящие спагетти в кремовом соусе. Потом он посмотрел на Ландо. На его лицо, ожидающее и полное надежды. На его руки, бессознательно сцепленные перед собой. — Ты готовил? — спросил Оскар, и в его голосе впервые за весь день появилась живая интонация — не усталая, а удивленная, почти недоверчивая. Ландо кивнул, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Карбонару. По памяти. Как ты когда-то делал, и в кулинарных шоу видел. Может, не так идеально… Оскар не дал ему договорить. Он опустился на стул, все еще не сводя глаз с тарелки, как будто видел не просто еду, а какой-то сложный, невероятный артефакт. Он взял вилку, воткнул ее в пасту, поднял несколько спагетти, завернул и отправил в рот. Ландо затаил дыхание, наблюдая за его лицом. Оскар жевал медленно, с закрытыми глазами, полностью сосредоточившись на вкусе. Его лицо, обычно такое сдержанное, расслабилось. Что-то в уголках его глаз смягчилось. Он проглотил, открыл глаза и посмотрел прямо на Ландо. — Слишком мало черного перца, — сказал он. — И соус мог быть чуть однороднее. Но… — Он сделал паузу, откусил еще раз. — Но бекон идеально хрустит. И спагетти вкусные. Ты их не переварил. И он улыбнулся, набирая новую порцию макарон на вилку. — Садись, — сказал Оскар, кивнув на вторую тарелку. — Ешь, пока не остыло. Ландо сел, чувствуя, как камень свалился с его груди. Он снял тарелку и взял вилку. Его собственная паста казалась ему теперь самым вкусным блюдом на свете. Когда Оскар доел, он отставил тарелку, откинулся на спинку стула и посмотрел на Ландо через стол. — Спасибо, — сказал он просто. — Это… было неожиданно. И приятно. — Это не просто ради извинений, — быстро сказал Ландо, откладывая свою вилку. — Я стараюсь двигаться дальше, уже пора. Оскар кивнул, его взгляд стал внимательным, изучающим. — Я знаю. И я вижу. — Он вздохнул, но уже не так устало. — У тебя все получится, не торопи события. Он встал, взял обе тарелки и отнес к раковине, чтобы убрать после еды.

***

Передышка у озера истекла, как песок в часах. Последние дни были тихими, почти монотонными, но в этой монотонности было больше близости и уюта. Они смотрели старые фильмы, играли в найденную на антресолях потрепанную «Монополию», много молчали, просто находясь в одном пространстве. Лесная прогулка и последовавший за ней кризис словно вскрыли нарыв — боль и страх вышли наружу, и на их месте осталась усталая ясность. Утро отъезда было хмурым. Небо затянуло низкими серыми тучами, и озеро отражало их свинцовую тяжесть. Они молча собирали вещи, складывая их в багажник машины. Ритуал был обратным тому, что был при приезде, но атмосфера — другой. Норрис больше не чувствовал себя беглецом. Ландо стоял на крыльце, глядя на дом, который стал на эти несколько дней убежищем. Он вдыхал холодный, влажный воздух, пахнущий водой и соснами, и понимал, что уезжает другим человеком. Разбитым, да. Но склеенным. Или, по крайней мере, знающим, как держать осколки вместе. Оскар защелкнул багажник и подошел к нему, держа в руках ключи. — Готов? — спросил он просто. Ландо кивнул. Они сели в машину. Двигатель завелся с тихим рычанием. Когда они выехали на гравийную дорогу, ведущую от дома, Ландо не обернулся. Он смотрел вперед, на дорогу, убегающую в серую даль леса. Первые полчаса ехали молча. Потом, когда шоссе стало шире, а лес по бокам поредел, сменившись полями, Ландо заговорил. Не глядя на Оскара, а в окно, где мелькали мокрые от дождя телеграфные столбы. — Я думаю… я не поеду обратно в ту квартиру. Оскар лишь мельком взглянул на него, но не перебил. Его пальцы слегка постукивали по рулю. — Не могу. Даже если выбросить все его вещи, переставить мебель, это все ещё будет нашим с ним местом. А нашего ничего больше нет и не будет, — Ландо сглотнул. — Я подумываю снять что-то. На окраине, может, где потише. Он наконец посмотрел на Оскара, ища в его лице одобрения или осуждения. Но лицо Оскара было спокойным, задумчивым. — Звучит разумно, — сказал он после паузы. — Новое место. Новое начало. Только… — он сделал легкий поворот, обгоняя грузовик, — только не закапывайся там в одиночестве. Ландо кивнул. Он уже думал об этом. Мысль о полностью пустом, безличном пространстве поначалу казалась освобождающей, но теперь наводила тоску. Он представил себе стерильную студию с коробками, одинокий матрас на полу. Это было бы похоже на камеру заключенного. А он себя уже достаточно наказал. — Может… — начал он осторожно, — может, посмотрю что-то поближе к тебе? Не в одном доме, конечно, — поспешил он добавить, увидев, как брови Оскара поползли вверх. — Просто… в том же районе. Чтобы… чтобы не начинать с полного нуля. Чтобы было куда забежать за солью или… чтобы не скучно было по вечерам. Оскар улыбнулся, но на этот раз улыбка была задумчивой, даже немного грустной. — За солью — всегда пожалуйста. А по вечерам… — он вздохнул, — Ландо, я не хочу быть твоей заменой Карлосу. Костылем. Я не хочу, чтобы ты переехал ко мне в район, потому что боишься остаться один. Ты должен хотеть своего пространства. Для себя. Потому что ты этого заслуживаешь. А я… я буду рядом в любом случае. В том же районе или за тридевять земель. Это не зависит от расположения квартиры. Его слова были правильными и, как всегда, попадали в самую точку. Ландо почувствовал прилив нежности к этому человеку, который никогда не позволял ему довольствоваться малым, всегда подталкивая к чему-то настоящему, честному. — Я знаю, — тихо сказал Ландо. — И я не ищу замены. Я хочу иметь рядом друга. Того, чей звонок в дверь не будет вызывать панику. Того, с кем можно просто молча сидеть на кухне, и это будет нормально. Это… это я хочу своего пространства. Но с тобой рядом. Не внутри него, а… в доступной близости. Оскар рассмеялся, коротко и искренне. — Ладно, Норрис. Когда начнешь смотреть — скажи. Помогу отфильтровать откровенное говно. У меня есть чутье на гнилые трубы и вечно пьяных соседей сверху. — Договорились, — улыбнулся Ландо. Он снова повернулся к окну. Пейзаж за стеклом уже становился знакомым — появлялись первые признаки пригорода Лондона. Тревога, ожидавшая его при мысли о возвращении, была приглушенной. Но теперь у него был план, Простой, конкретный план: найти новое место. Свое. Процесс занял три дня. Три дня просмотра безликих коробок с белыми стенами и запахом свежей краски, болтовни с агентами и разочарований. В конце концов Ландо выбрал двухкомнатную квартиру на третьем этаже кирпичного дома в тихом, зеленом районе. Она была светлой, с большими окнами, выходящими в маленький уютный двор. Ничего особенного, но чистая, не напоминающая о призраках прошлого. Оскар, верный своему слову, сопровождал его на половине просмотров, молча кивая или едва заметно морщась, что для Ландо было ясным сигналом «нет». Когда ключи наконец оказались у него в руке, Ландо почувствовал не радость, а странную пустоту. Он зашел внутрь один — Оскар сказал, что это важный момент, который нужно пережить самому. Воздух был неподвижным, пыльным и зябким, несмотря на солнце за окнами. Приближалась зима, и становилось все холоднее с каждым днем. Его шаги гулко отдавались в абсолютно пустых комнатах. Звук был чужим, резким. Он привез первые коробки — самые необходимые вещи из старой квартиры, которые не были связаны с Карлосом, и немного нового, купленного наспех в ближайшем супермаркете: постельное белье, пара кастрюль, чайник. Он разложил всё это по полу гостиной. Вещи лежали беспомощными кучками, выглядели сиротливо и не на своем месте. Даже его собственная одежда в сложенных коробках казалась чужой. Он попытался «обжить» пространство. Повесил единственную картину, которую взял с собой — абстрактный пейзаж в синих тонах, купленный давно на блошином рынке. Она висела криво на голой стене, лишь подчеркивая пустоту вокруг. Поставил на подоконник в спальне кактус в горшке — подарок Оскара «на новоселье». Маленькое зеленое существо смотрело на него своими колючками, единственный признак жизни в этом стерильном пространстве. Вечером первого дня он сел на единственный стул посреди гостиной, ел холодную пиццу из коробки и чувствовал себя не хозяином, а незваным гостем. Сквозь тонкие стены доносились приглушенные звуки чужой жизни: смех из соседней квартиры, лай собаки, где-то хлопнула дверь. Все это было нормально, обыденно, но от этого лишь сильнее чувствовалась его собственная оторванность. Он был здесь физически, но его душа, казалось, витала где-то между старыми стенами, пропитанными болью, и теплым, пахнущим деревом и кофе домом у озера. Здесь же не было ни того, ни другого. Была лишь нейтральная территория, которую он должен был сделать своей, но не знал как. Самое странное было то, что его не охватывала паника, как тогда в лесу. Не было и острой боли. Была лишь глубокая, ноющая тоска одиночества и ощущение фальши. Как будто он играл роль взрослого человека, который «взял себя в руки и начал новую жизнь». Но внутри все еще сидел тот самый потерянный, испуганный парень, который просто сменил декорации. Он достал телефон. Набрал номер Оскара. Тот ответил почти сразу. — Уже заскучал? — в его голосе звучала легкая, ободряющая насмешка. Ландо вздохнул, глядя на коробку от пиццы у своих ног. — Все чужое, — честно признался он. — Даже воздух. Мебель заказал, но надо подождать пару дней. И соседи смотрят сериал, который я ненавижу. На том конце провода Оскар тихо рассмеялся. — Не кисни, это нормально. Дом не появляется за день. Ты уже проделал огромную работу, ещё немного усилий и ты получишь свое уникальное пространство. — Тебе тоже было сложно? — спросил Ландо, и в его голосе прозвучала детская беспомощность. — Первое время, — просто ответил Оскар. — Я чуть не сошел с ума, пытаясь собрать кровать. Я понимаю, что сейчас там пусто, и квартира не похожа на твой дом мечты. Но мебель скоро привезут. Обустроишь спальню, расставишь повсюду книжки свои любимые. Тебе там понравится. Ландо слушал, и его взгляд упал на коробку с книгами. Книги были его драгоценностью. Он любил их запах, помнил, где какую купил. — Ладно, — сказал он. — Попробую. — И, Ландо, — добавил Оскар, и его голос стал мягче. — Ты не один на необитаемом острове. Если станет совсем невыносимо — двери мои открыты. Но дай этому месту шанс. Дай себе в этом месте шанс. Разговор закончился. Ландо отложил телефон. Он встал, подошел к коробке с книгами, разорвал скотч и вытащил первую попавшуюся — старый потрепанный роман. Он положил его на подоконник в гостиной, рядом с пустой вазой. Потом достал еще несколько, составил стопкой на полу. Это было мало. Но это был шаг. Слова Оскара повисли в тихом, пустом пространстве, но не принесли ожидаемого утешения. Наоборот, они как будто сняли последний слой самообмана. Ландо стоял посреди гостиной, глядя на стопку своих книг на паркете, на криво висящую картину. Он пытался заставить себя увидеть в этом «потенциал», «начало», но внутри поднималась только одна, пронзительная и ясная мысль: «Здесь нет Оскара». Это было не про мебель, не про расположение розеток или звук соседского телевизора. Дело было в тишине, которая не была мирной, а была пустой. В ней не было фонового шума его дыхания, скрипа его стула, тихого стука клавиш ноутбука. Не было того ощущения, что где-то в пределах досягаемости, за стеной или в соседней комнате, находится живой, теплый, знакомый человек, присутствие которого само по себе делает любое пространство безопасным. В доме у озера ему было легко, даже после всего кошмара, потому что Оскар был там. Его запах витал в воздухе, его вещи лежали на столе, его спокойная, уверенная энергия наполняла каждый угол. Там Ландо мог быть сломленным, тихим, потерянным — и это было нормально. Потому что Оскар был константой. Якорем. А здесь… Здесь он должен был быть целым. Собранным. Взрослым, который «начал новую жизнь». И эта необходимость давила на него тяжелее, чем любая пустота. Он сел на стул, обхватил голову руками. Осознание было горьким и отрезвляющим. Он не тосковал по Карлосу. Он тосковал по дому. А дом, как он с ужасом понимал, для него не был географическим понятием или набором вещей. Домом было присутствие Оскара. Его тихая, ненавязчивая, но абсолютно надежная близость. Мысль была одновременно пугающей и освобождающей. Пугающей — потому что делала его уязвимым по-новому. Он становился зависимым от другого человека, и после всего, что случилось, сама идея зависимости вызывала леденящий ужас. Освобождающей — потому что она снимала с него груз неправильных ожиданий. Он не мог «начать новую жизнь» в этой квартире, просто разложив вещи. Новая жизнь начиналась не с места. Она начиналась с состояния души. А его душа, израненная и растерянная, узнавала покой только в одном месте — рядом с Оскаром. Он поднял голову, взгляд упал на телефон. Инстинкт велел ему позвонить, сказать: «Я не могу. Здесь без тебя пусто. Можно я приеду?» Но он закусил губу. Оскар дал ему пространство. Дал шанс. Прибежать к нему сейчас, скуля о одиночестве, значило бы проявить слабость. Ландо не хотел, чтобы Оскар воспринимал его исключительно через призму проблем. Пиастри не его спасательный круг. Нет. Он не мог так. Оскар заслуживал большего. Заслуживал того, чтобы Ландо стал ему не обузой, а… партнером. Равным. Чтобы он мог предложить что-то взамен этой безопасности. А для этого ему нужно было сначала научиться быть с самим собой. В этой пустой, чужой квартире. Как бы ни было тяжело. Он медленно поднялся. Подошел к окну, распахнул его. Ворвался прохладный вечерний воздух, запах мокрого асфальта и далекого движения. Звуки города стали громче, но теперь они не казались такими враждебными. Это был просто фон. Шум жизни, которая шла своим чередом, независимо от его внутренней бури. Он вернулся к коробкам. Достал свою старую, потрепанную коллекцию виниловых пластинок и маленький, потертый проигрыватель, который он купил на первую зарплату. Это была его страсть, его личное, ни с кем не связанное. Он нашел розетку, подключил проигрыватель, поставил первую попавшуюся пластинку. Треск, потом первые ноты джазовой композиции заполнили комнату. Квартира все еще была чужой. Но в ней теперь звучала его музыка. И это был первый, крошечный шаг к тому, чтобы она перестала быть такой безликой. Музыка играла уже третий альбом подряд. На полу, среди коробок, образовался маленький островок обжитого пространства: проигрыватель, стопка пластинок, кружка с остывшим чаем и кактус, перекочевавший с подоконника поближе. Ландо сидел, скрестив ноги, и слушал, и впервые за этот долгий день напряжение в плечах начало понемногу отпускать. Он взял телефон, но не позвонил. Набрал сообщение. Так что не было проще, если он получит отказ.

«У меня есть пицца, музыка и чай, который уже холодный. И один стул. Хочешь составить компанию на импровизированное новоселье?»

Он нажал «отправить» и положил телефон рядом с собой на пол, сердце заколотилось чуть быстрее. Ответ пришел через десять минут. Не словами. На улице, под окнами, раздался знакомый звук мотора, мягко затихший. Потом — шаги в подъезде. Легкие, быстрые, словно человек спешит. Ландо не встал. Он просто повернул голову к двери. В его груди поднялась теплая, светлая волна предвкушения. Раздался стук. Негромкий, но уверенный. Ландо поднялся, отряхнул джинсы и открыл дверь. Оскар стоял на пороге. В одной руке он держал бутылку вина, в другой — небольшой бумажный пакет, из которого доносился запах свежей выпечки. Он был в своем обычном виде — темные джинсы, черная футболка под курткой, слегка взъерошенные волосы. Его губы были растянуты в улыбке. — Я как раз проезжал мимо, — солгал он без тени смущения, проходя внутрь. Его взгляд скользнул по комнате — по коробкам, по проигрывателю, по стопке пластинок, по одинокому стулу. Улыбка стала шире. — Вижу, процесс обживания идет полным ходом. В лучших традициях пещерного человека. — Не будь ко мне так строг, — хмыкнул Ландо, закрывая дверь. Он вдруг осознал, как рад его видеть. Не потому, что тот спас его от одиночества, а просто потому, что он здесь. — Вино и что в пакете? — Эклеры. На случай, если твой чай окончательно превратится в лед. — Оскар поставил бутылку и пакет на одну из немногих чистых поверхностей — крышку картонной коробки с посудой. Он снял куртку и, не найдя вешалки, бросил ее на другую коробку. Потом обернулся. — И где мой трон, о хозяин этого великолепия? Ландо махнул рукой на единственный стул. — Все твое. Оскар фыркнул, но сел. Он выглядел… расслабленным. Ландо сел напротив, на пол, прислонившись к стене. Джаз лился из колонок, заполняя паузу. — Спасибо, что приехал, — сказал Ландо тихо. — Спасибо, что позвал, — ответил Оскар, его взгляд блуждал по комнате, но не осуждающе, а с интересом. — Музыка хорошая. Не ожидал, что ты такое любишь. — Тут много чего, чего ты не ожидаешь, — улыбнулся Ландо. Оскар достал из пакета эклер, откусил, протянул второй Ландо. — Ну что, — сказал он с полным ртом, жестом указывая на пустые стены, — рассказывай. Где тут будешь диван ставить? А телевизор? Или ты планируешь жить в стиле «минимализм-на-полу»? И они начали говорить. О будущем. О гипотетической мебели, о том, куда лучше поставить книжную полку, чтобы было больше света, о странных обоях в ванной, которые Ландо поклялся заменить. Оскар высказывал свои саркастичные, но практичные замечания, Ландо спорил или соглашался. Они смеялись. Бутылка вина так и осталась неоткрытой. Эклеры были съедены. Музыка сменила несколько пластинок. Ночь полноправно воцарилась за окном, и они включили только свет из кухни, который мягко лился в гостиную, создавая уютные тени. В какой-то момент разговор смолк. Они просто сидели — Оскар на стуле, Ландо на полу, — слушая музыку и тишину между нотами. Оскар посмотрел на часы, потянулся. — Ладно, пещерный человек. Пора оставлять тебя наедине с твоими картонными владениями. Завтра рабочий день. Он встал, взял куртку. Ландо поднялся ему навстречу. Они стояли у открытой двери в прихожей. — Еще раз спасибо, что приехал, — сказал Ландо, глядя ему прямо в глаза. — И… и что помогал смотреть. И что… просто есть. Оскар кивнул, его взгляд был теплым, понимающим. — Всегда, — сказал он просто. Это слово снова прозвучало как клятва. Потом он хлопнул Ландо по плечу. — А теперь иди и поставь что-нибудь повеселее. Эта джазовая меланхолия тебя до добра не доведет. Он ушел. Звук шагов Оскара, удаляющихся по лестничной клетке, прозвучал для Ландо как отсчет последних секунд. Сердце заколотилось не от страха, а от внезапной, ослепительной ясности. Всё, что было за эти недели — боль, пустота, тихие вечера у камина, лесная паника, этот смех среди коробок — все это сложилось в одну простую, неопровержимую картину. Он не хотел, чтобы Оскар уходил. Не потому что боялся остаться один. А потому что понял: жизнь без него теряла смысл, краски, ту самую опору, на которой можно было строить что-то новое. Ландо не был зависим, он просто признал очевидное. Признался себе в том, что тот человек, который всегда был рядом, стал центром его вселенной. И он почти упустил его, позволив уйти в ночь с простым «спасибо». «Всегда», — сказал Оскар. И Ландо поверил. Но «всегда» должно было быть взаимным. Он рванулся с места, не думая, не планируя слова. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Он выскочил на лестничную площадку. — Оскар! Его голос, громкий и резкий, эхом отозвался в бетонном пролете. Оскар, уже спустившийся к выходу замер и обернулся. Его лицо в тусклом свете лампы выражало лишь вопрос и легкую настороженность. Ландо сбежал вниз, почти спотыкаясь, и остановился на ступеньке выше, так что их глаза оказались почти на одном уровне. Дыхание перехватило, слова спутались в клубок в горле. — Я… я не могу, — выдохнул он, хватая Оскара за рукав, цепляясь, как тогда в прихожей после разговора с Карлосом, но теперь не от отчаяния, а от необходимости быть услышанным. — Я не могу просто отпустить тебя. Не сейчас. Не после… всего. Оскар не отстранился. Его взгляд стал пристальным, изучающим. «Что случилось?» — спрашивали его глаза. — Ты что-то забыл? — спросил он ровно. — Да! — выпалил Ландо, и его голос сорвался. — Себя. Я забыл сказать… я понял. Там, наверху, когда ты ушел, и музыка играла, и пахло твоими эклерами… я понял, что это не дом. Классная квартира, но мой дом… — он сглотнул, заставляя себя говорить четко, глядя прямо в темные, внимательные глаза перед собой, — дом там, где ты. Рядом с тобой — единственное место, где я могу дышать полной грудью. Где я могу быть сломленным, или злым, или смешным, или тихим, и это будет нормально. Потому что ты видишь меня. Настоящего. И принимаешь. И я… — голос его дрогнул, но он не опустил взгляд, — я не просто благодарен, Оскар. Я влюблен. Безнадежно, глупо влюблен. В тебя. Он замолчал, задыхаясь. Тишина на лестнице была оглушительной. Где-то хлопнула другая дверь. Оскар стоял неподвижно, его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря от чего-то невыразимо сложного: шока, надежды, страха, той самой, давней, скрываемой боли. — Ландо… — начал он, и его голос звучал чужим, натянутым. — Я знаю, — перебил Ландо, отпуская его рукав, но не отступая. — Я знаю, что это нечестно. Что я прихожу к этому через боль, через хаос. Что ты заслуживаешь чего-то чистого, с самого начала. Но у меня нет «с самого начала». У меня есть только сейчас. И сейчас я понимаю, что если я позволю тебе уйти сегодня без этих слов, то я совершу самую большую ошибку в жизни. Большую, чем все, что было с Карлосом. Оскар закрыл глаза на секунду, как будто защищаясь от удара. Когда открыл, в них была только глубокая, бездонная усталость и… нежность. Та самая, которую он так тщательно прятал. — Ты идиот, — прошептал он, но в этих словах не было ни капли злобы. Он пораженно вздохнул. — Ты выбираешь для таких признаний вонючую лестничную клетку в три часа ночи? — Я боялся, что если не скажу сейчас, то не скажу никогда, — честно признался Ландо, и по его щеке скатилась предательская слеза. Он даже не заметил, когда она появилась. Оскар снова вздохнул — долгим, глубоким вздохом человека, с которого сваливается неподъемный груз. Он поднял руку и большим пальцем, грубо, почти резко, стер ту слезинку с его щеки. — Я тоже идиот, — сказал он тихо. — Потому что я ждал этого. Все эти годы. Боялся, надеялся, злился на себя. А когда это наконец случилось… — он посмотрел вокруг на обшарпанные стены, на тусклую лампочку, — это случилось здесь. После всего этого дерьма. Надо было забрать тебя себе гораздо раньше. Он сделал шаг вверх, сократив и без того маленькое расстояние между ними. Его руки поднялись и легли на плечи Ландо, удерживая на месте. — Да, я влюблен в тебя. Кажется, всегда был. И да, это чертовски неудобно, сложно и страшно. Особенно после всего. Но… — его губы дрогнули в попытке улыбнуться, — но если ты хочешь меня, то я весь твой. Пиастри просто стоял, держа его за плечи, смотря прямо в глаза, и в этом взгляде была вся правда — и боль прошлого, и страх будущего, и та самая, титаническая решимость идти вперед. Ландо кивнул, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувшего облегчения и счастья, такого острого, что оно почти причиняло боль. Он наклонил голову и прижался лбом к плечу Оскара, вдыхая его знакомый запах — теперь уже не просто запах друга, а запах дома, любви и будущего, которое наконец-то перестало быть пугающей пустотой, а стало чем-то реальным, теплым и осязаемым, стоящим прямо здесь, на этой самой дурацкой лестнице. Пальцы, вцепившиеся в затылок Оскара, не разжались, а лишь сильнее впились в короткие, упругие волосы. Он потянул. Не прося, а заявляя права. Взгляд его, горящий и непреклонный, говорил яснее слов: Ты мой. Ты здесь. И я не отпущу. Оскар отдался этому порыву. Его сопротивление было лишь инерцией тела, но не воли. Он шагнул наверх, позволив Ландо вести себя обратно, к свету, лившемуся из открытой двери. Их тела почти не разъединялись, грудь к груди, бедро к бедру, в каждом шаге чувствовалась дрожь — желание, электрическое напряжение, натянутое до предела. Как только тень порога упала на них, Ландо, все еще пятясь, спиной нащупал дверь и захлопнул ее. Глухой, окончательный стук отрезал их от лестничной клетки и от всего мира. Теперь остались только они. Прежде чем Оскар смог что-то понять, Ландо обрушился на него. Его губы нашли губы Оскара не с нежностью, а с голодной, животной необходимостью. Это был не поцелуй. Это было поглощение. Губы Ландо были горячими, влажными, требовательными. Его язык проник в чуть приоткрытый от неожиданности рот Оскара, не спрашивая разрешения, а беря его. Оскар замер на долю секунды, тело его напряглось от шока. Но затем ответный рывок был мгновенным и яростным. Его руки, до этого лежавшие на плечах Ландо, соскользнули вниз, словно стальные обручи, сомкнулись на его талии и притянули так сильно, что кости Ландо хрустнули. Сдавленный стон вырвался у того из груди, смешавшись с хриплым выдохом Оскара. Ответный поцелуй Оскара был не уступкой, а борьбой. Он был грубее, отчаяннее. Его зубы захватили нижнюю губу Ландо, заставив того вздрогнуть от острой, сладкой боли. Язык Оскара был властным, исследующим каждый уголок, оспаривающим право на главенство. Они стояли, прижатые друг к другу от бедер до губ, двигаясь в странном, неистовом танце на месте. Дыхание переплелось, стало горячим и влажным между их лицами. Руки Ландо ползли под футболку Оскара, ладони скользили по горячей, напряженной коже его спины, чувствуя каждый рельеф мышц, каждую родинку, знакомую и одновременно новую. Он сгреб ткань в кулак и рванул вверх. Оскар на секунду оторвался, чтобы помочь ему, и в этот миг Ландо увидел его лицо — разгоряченное, с затуманенными, почти черными глазами, в которых плясали отблески света и буря чистой, ничем не сдерживаемой страсти. Это зрелище ударило Ландо в самое нутро, заставив сердце выпрыгнуть из груди. Куртка и футболка полетели в сторону. И тогда прикосновения стали откровеннее. Ландо прижался губами к ключице Оскара, чувствуя под языком резкую кость, соленый вкус кожи. Его руки опустились к поясу джинсов Оскара, пальцы дрожали, расстегивая пуговицу. Шум следом расстегивающейся молнии прозвучал в тишине неприлично громко. — Ландо… — прохрипел Оскар, но это не было остановкой. Это было предупреждением, мольбой и угрозой в одном флаконе. Его собственные руки уже стаскивали с Ландо его футболку, и когда та соскользнула, обнажив бледную кожу, испещренную еще не сошедшими синяками и царапинами, Оскар замер. Его взгляд, горячий и тяжелый, скользнул по телу, и в нем мелькнула тень той самой, старой боли. Но тут же его пальцы легли на один из синяков на боку, нежно, почти с благоговением, а затем губы последовали за пальцами, оставляя на коже горячий, влажный след поцелуя, который обжег сильнее, чем любая царапина. — Не здесь, — выдохнул Ландо, хватая его за волосы и оттягивая голову, чтобы снова поймать его губы. — В спальню. — Там голый пол, — пробурчал Оскар, но уже позволял вести себя дальше по коридору, его руки не отпускали Ландо, скользя по его спине, впиваясь в ягодицы. — Там матрас, но мне все равно, — Ландо почти втолкнул его в дверь спальни, где в лунном свете, падающем из окна, лежал только застеленный матрас. Они не дошли до него. Оскар, крутанув Ландо, прижал его к ближайшей стене. Холод врезался в голую спину, но контраст с пылающим телом Оскара спереди был головокружительным. Оскар прижался к нему всем весом, его член, твердый и горячий даже через слои ткани, давил на бедро Ландо. Норрис выгнулся, предлагая шею, и Оскар впился губами и зубами в чувствительную кожу у ключицы, оставляя метки, которые завтра будут синими и болезненными, но сейчас вызывали только волну сладкого, разливающегося по жилам огня. — Оскар, пожалуйста… — прошептал Ландо, и его голос звучал разбито, по-детски беспомощно. Он сгорал от желания. Оскар оторвался, его дыхание было неровным, грубым. В лунном свете его лицо выглядело высеченным из мрамора — жестким, прекрасным и совершенно серьезным. — Ты уверен? — спросил он, и в этом вопросе была вся его ответственность, вся его забота, даже здесь, на краю. — Обратной дороги нет. В ответ Ландо лишь потянулся и сам расстегнул свои джинсы, сдвинул их вниз по бедрам. Его взгляд, полный доверия и такой же, неутолимой жажды, был ответом лучше любых слов. Оскар сбросил с себя остатки одежды, и в лунном свете его тело, сильное, атлетичное, с резкими тенями от мышц, казалось скульптурой. Будь Ландо художником, он бы поклонялся ему, как божеству. Пиастри опустился на колени перед Ландо, все еще прислонившимся к стене, и его руки обхватили его бедра. Первое прикосновение его рта было таким неожиданно нежным, что Ландо вздрогнул и вскрикнул, запустив пальцы в волосы. Но нежность быстро сменилась целеустремленной, мастерской настойчивостью, которая вытягивала из Ландо все мысли, оставляя только ощущения — горячий, влажный вакуум, ловкие движения языка, грубоватая щетина на щеках, царапающая нежную кожу внутренней поверхности бедер. Когда Ландо, задыхаясь, уже был на грани, Оскар поднялся. Его глаза в полумраке были двумя угольками. Он вытащил из кармана скомканных джинсов маленький, почти инстинктивно захваченный с собой пакетик лубриканта. Звук рвущейся фольги раздался в комнате, а Ландо зажмурился, ожидая, но Оскар сначала взял его руку, выдавил холодную смазку ему на пальцы. — Ты, — приказал он хрипло. — Я хочу видеть твое лицо. И Ландо, дрожа, сделал, что было сказано, глядя в темные, неотрывно следящие за ним глаза Оскара, пока его собственные пальцы готовили его тело. Боль была тихой, знакомой, но она быстро растворялась в море стыда, нетерпения и любви, которая делала эту уязвимость не унизительной, а священной. И тогда Оскар вошел в него. Медленно, давая время привыкнуть, но неотвратимо. Ландо вскрикнул, впиваясь ногтями ему в плечи, чувствуя, как его тело растягивается, принимает, приспосабливается. Боль смешалась с невероятным чувством наполненности, соединения. Когда он был полностью внутри, Оскар замер, его лоб упал на плечо Ландо, тело дрожало от усилия сдержаться. — Боже, Ландо… — прошептал он, и в его голосе была такая хрупкость, которую Ландо никогда раньше не слышал. Он начал двигаться. Сначала осторожно, почти робко, будто боясь сломать что-то бесценное. Но скоро ритм стал глубже, увереннее, подчиняясь древнему, животному порыву. Стук их тел о стену, хриплое дыхание, приглушенные стоны — все это слилось в примитивную, прекрасную музыку. Ландо обвил его ногами, тянул его глубже, встречая каждый толчок, его собственное возбуждение терлось о живот Оскара, посылая новые разряды удовольствия. Оскар не сводил с него глаз. Даже в полумраке Ландо видел, как в его темных глазах отражался лунный свет и его собственное, искаженное наслаждением лицо. Этот взгляд был важнее любых ласк. В нем была не просто страсть, а признание. Признание его, всего, со всеми шрамами и страхами. И обещание, что это — навсегда. Когда волна оргазма накатила на Ландо, вырвав из его горла сдавленный крик, заглушенный губами Оскара. Его тело напряглось, потом обмякло, и сквозь туман в сознании он почувствовал, как Оскар, срываясь на хриплый стон, кончает внутри него. Они так и остались у стены, сплетенные, тяжело дышащие, потные тела скользили друг по другу. Оскар медленно выскользнул, но не отпустил, а подхватил Ландо на руки, когда у того подкосились ноги, и отнес к матрасу на полу. Он уложил его, а сам опустился рядом, натянув на них сброшенное одеяло. Ландо лежал, глядя в потолок, чувствуя, как бьется сердце Оскара у его виска. Боль, приятная усталость, странная пустота и невероятная наполненность одновременно. Он повернул голову и встретился взглядом с Оскаром, который уже смотрел на него. — Мой, — прошептал Ландо. Пиастри кивнул, его губы дрогнули в усталой, бесконечно нежной улыбке. Он притянул Ландо ближе, и тот уткнулся лицом в его шею, вдыхая запах кожи, пота, секса и — Оскара. За окном начинало светать. В пустой квартире пахло пылью, сексом и надеждой.

***

Ландо проснулся от того, что его щеку ласкало теплое дыхание. Он открыл глаза и встретился взглядом с Оскаром, который уже не спал, а лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на него. В его темных глазах не было ни сомнения, ни усталости прошлой ночи. Была тихая, непоколебимая решимость. — Доброе утро, — сказал Оскар, его голос был низким, хрипловатым от сна. — Утро, — прошептал Ландо, и странное чувство покоя, смешанное с легким стыдом от наготы под одеялом на полу, разлилось по его телу. Оскар не стал говорить о вчерашнем. Не спросил «как ты себя чувствуешь» или «о чем ты думаешь». Он просто поднялся, его обнаженное тело в утреннем свете казалось скульптурным и совершенно естественным в этой пустой комнате. Он нашел свои джинсы, натянул их, потом протянул Ландо его футболку. — Вставай, малыш. Нам надо все успеть. Пока ты сходишь в душ, я начну собирать вещи. Ландо, все еще находящийся в полусне и под властью послевкусия ночи, уставился на него. — Что? Какие вещи? — Все, — ответил Оскар, уже направляясь в гостиную. Его движения были точными, будто он точно знал, что делает. — Твои коробки, твой проигрыватель, твой кактус. Всё, что ты притащил сюда. Мы загружаем это в машину и едем. Ландо поднялся, натягивая одежду, чувствуя, что он что-то упускает. — Куда? — спросил он, следуя за ним. Оскар уже стоял посреди гостиной, окидывая взглядом хаос из картонных коробок. Он повернулся, и его взгляд был прямым, ясным. — Ко мне. Домой. — Он сделал паузу, давая словам улечься. — Я забираю тебя, потому что хочу просыпаться с тобой каждое утро. Я хочу готовить тебе завтраки, слушать с тобой музыку, может, завести кота. Я не могу упустить тебя. У Норриса перехватило дыхание, он хотел спорить, сказать что-то про независимость, про то, что ему нужно свое пространство… Но все эти аргументы рассыпались в прах перед простой истиной: свое пространство он нашел. Оно было там, где Оскар. — Но… твоя квартира. Там только одна спальня, — слабо попытался он возразить. Оскар фыркнул. — Я могу спать на диване. Или, знаешь, мы можем делить кровать. Как взрослые люди, которые только что переспали на чертовом матрасе. Думаю, справимся. В его голосе прозвучал легкий, почти неуловимый сарказм, но в глазах была только нежность. Он подошел к Ландо, взял его за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Слушай, я не предлагаю тебе переезжать навсегда. Я предлагаю тебе попробовать. Привезти свои коробки. Разложить свои книги на моих полках. Поставить свой кактус на мой подоконник. Посмотреть, как твои вещи выглядят рядом с моими. И если через неделю, месяц, год ты скажешь, что тебе нужно свое — мы найдем тебе свою квартиру. Или купим большую. Вместе. Но начинать нужно с правды. А правда в том, что я не хочу отпускать тебя ни на минуту. Ландо смотрел на него, на это серьезное, знакомое лицо, и чувствовал, как последние остатки сопротивления тают. Оскар был прав. Всё было до смешного просто. Зачем мучиться здесь, среди коробок, тоскуя по нему, когда можно просто поехать туда, где он есть? Он кивнул. Коротко, решительно. — Ладно. Давай соберемся. И началась странная, почти комичная спешка. Они не завтракали. Ландо забил на душ. Оскар командовал: «Бери коробки с книгами, я возьму посуду». Они по большей части работали молча, но в атмосфере витала лёгкость и предвкушение. За два рейса они загрузили в машину Оскара все, что привез Ландо. Последним Ландо вынес кактус в горшке и свой проигрыватель. Он стоял на пороге пустой квартиры, оглядываясь. Комната, которая вчера еще была чуждой и пугающей, теперь казалась просто пустым помещением. Никакой тоски, никакой привязанности. Она выполнила свою функцию — стала перевалочным пунктом, местом, где он понял самое главное. Он закрыл дверь, повернул ключ и спустился вниз, где ждала машина с работающим двигателем. Дорога до дома Оскара заняла минут семь. Квартира Оскара была такой, какой Ландо ее помнил: немного аскетичной, но уютной, с книгами, разбросанными вещами и тем особым запахом — кофе и его парфюма. Оскар открыл дверь и шагнул внутрь, бросив ключи на комод. — Ну, вот, — сказал он, разводя руками. — Добро пожаловать домой, малыш. И Ландо улыбнулся. Переезд продолжился. Он заносил свои коробки в чужое, но уже такое комфортное пространство. Ставил их посреди гостиной, рядом с диваном, где они лежали вчера. Потом открыл первую — с книгами. Он стал вынимать их и ставить на полки Оскара, перемешивая свои тома с его. Темные корешки рядом со светлыми. Научная фантастика Оскара рядом с биографиями музыкантов Ландо. Они выглядели… правильно. Потом он поставил свой кактус на подоконник в гостиной, рядом с парой кактусов Оскара. Маленькая зеленая семья. Он подключил свой проигрыватель к аудиосистеме Оскара. Звук стал немного другим, более объемным. Все складывалось идеально, как пазл. Оскар наблюдал за всем этим, прислонившись к косяку кухни, с кружкой кофе в руках. Он не помогал, не комментировал. Просто смотрел, как Ландо медленно, осторожно, вплетает частички себя в ткань его жизни. Когда основные коробки были разобраны и комната приобрела вид творческого хаоса перемешанных вещей, Ландо остановился посреди гостиной. Он оглянулся, ища глазами своего парня. Оскар подошел к нему, протянул вторую кружку кофе. — Ну как? — спросил он просто. — Есть ощущение, что вторгся на чужую территорию? Ландо взял кружку, сделал глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но согрела изнутри. Он посмотрел на Оскара, на его спокойное, ожидающее лицо, на этот дом, который теперь наполнился ими обоими. — Нет, — честно ответил он. — Ощущение, что вернулся. Наконец-то.