Приличия ради

      — Мне ваши доклады уже надоели, я ухожу.       — Хайтам! Если уйдешь сейчас, то можешь навсегда забыть о хорошем трудоустройстве! Я сделаю так, что тебя ни в одну компанию не примут, и ты загнешься на своем чертовом фрилансе!       Мужчина лет сорока яростно кричал вслед уходящему парню, что, собрав свои небольшие пожитки, уверенно шагал к выходу из этого ада, именуемого офисом. Главный черт за его спиной распинался так, что слюна его летела за несколько метров, а палец, коим тот тыкал в него, казалось, сейчас сломается от напряжения. Уже бывший босс раскраснелся и надулся, от чего его полный живот будто бы стал еще больше, и сейчас грозился разорвать голубую атласную рубашку, убив Хайтама точным выстрелом отлетевшей пуговицы. Но парню было уже плевать, и перед тем, как лифт открыл перед ним свои двери, он развернулся на пятках, и с полным ехидства и высокомерия лицом поднял руку с оттопыренным средним пальцем, без слов посылая всю эту шарашкину контору.       Как же устал — единственная мысль, что проскочила у него перед тем, как он начал собирать свои вещи и бежать со съемной квартиры, словно преступник. Вот только ограбленным здесь был только он, а украденное — его драгоценные нервы, часы спокойного сна и мирной жизни.       Он сбегал впервые, и так далеко, что вряд ли кто-то из его названых друзей захочет однажды навестить его в этом захолустье, которое являлось родным городишкой. Казалось, что его населяет не больше тысячи человек, и стоило Хайтаму сделать первый шаг в родной двор, как груз суеты большого города словно растворился в теплом летнем ветерке, что трепал его, в кои-то веке, не уложенные волосы. Он стоял перед старым домом в два этажа, с небольшой усадьбой и парой сливовых деревьев в импровизированном саду, что бросали свою тень на маленькую самодельную беседку. Краска на ней потрескалась и осыпалась, пыль толстым слоем покрывала все поверхности. Казалось, что достаточно провести по ней рукой, собрать ее на пальцы и на мгновение отвлечься, как из дома снова послышится бабушкин голос, а на столе, вместо пыли и сухих веток, окажется полный заварник чая и тарелка с блинами, аромат которых чувствовался даже сквозь года.       Но оглядываясь назад ничего не меняется, не возвращается к начальному виду. Солнце все так же поднимается на востоке и садится на западе, но из дома больше не звучит голос, а стол в беседке не ломится от сладостей. Хайтам еле заметно выдыхает.       Ключ, что все эти годы прятался в выдвижном ящике у его кровати, наконец снова становится полезным и отворяет двери в родной дом. Он бросает сумку у порога и проходит дальше, поднимается на второй этаж, обходит каждую комнату, осматривает каждую трещину и делает для себя пометку: дом нуждается в ремонте. Поэтому тем же вечером, после тяжелого дня уборки, он сидит во все той же беседке, просматривая объявления с предложениями дизайнеров интерьера. Доверия не вызывает никто, работая в стилях, от которых его буквально начинает мутить.       Подливая себе чай во второй раз, его глаза цепляются за объявление очень странного парня. Его внешность отталкивает Хайтама с первого взгляда — какой-то женственный тип с выбеленными прядями, в одежде, будто из музея, — но портфолио и количество восторженных отзывов заставляют все же задуматься. Он не привык судить людей по обложке, по вызывающему сомнения стилю и лучезарной улыбке, что обжигает душу своей искренностью. Хайтам не верит, что свою работу можно любить, но верит нескольким десяткам отзывов, гласящих, что: работа с этим парнем — лучшее, что было их жизнях, а результат стоит своих денег.       Парень отпивает чай и во всплывшем окне чата пишет Кавеху с предложением. Описывает старый дом, облезлую краску и рассыпающуюся лестницу, с которой он, уже было, чуть не скатился кубарем. Описывает так же сад и беседку, только о чае не рассказывает, да и зачем? Его пальцы шустро летают над клавишами, а во вложениях вскоре появляются и фото, что он сделал, когда солнце еще касалось своими мягкими лучами потрескавшихся углов. Он отправляет сообщение даже не перечитывая его, и снова делает глоток еще теплого чая, разминая шею и пальцы. В ожидании ответа гуляет глазами по саду, в котором сумерки играют воспоминаниями. Те, что ближе — он и бабуля, что передвигается с трудом, но все равно полными радости глазами смотрит на вернувшегося после учебы внука. Ее движения медленные, а веки тяжелые, но она старается держаться, ведь есть ради кого. Те, что дальше — тоже они, но бабуля моложе, а Хайтам и вовсе ребенок, что с упоением слушает, как женщина читает ему очередную книжку из дедовой коллекции.       Звучит уведомление, и парень вздрагивает, словно внезапно по небу прошелся раскат грома. Тени прошлого убегают, снова прячась в уголках памяти, а в чате с Кавехом виднеется новое сообщение.       «отказываюсь.»       Хайтам давится воздухом: что значит отказывается? На его лице застывает удивленное выражение, а в диалоге появляется новое сообщение.       «вы бы хоть, приличия ради, поздоровались со мной. дом у вас красивый, идей у меня много, но вы — законченный грубиян, с которым я не хочу иметь никаких дел.»       «исправьтесь, а потом поговорим.»       У Хайтама нервно дергается глаз. Он удивлен настолько, что без раздумий отправляет лаконичное «Добрый вечер», после чего дизайнер кажется более, чем удовлетворен. Он сразу сыпет длинными сообщениями с предложениями изменений, не давая Хайтаму даже слова вставить, требует размеры площади и метры дома, точное количество комнат, материал, хочет ли он оставить фасад таким же или изменить…       Информации много настолько, что парень крепко зажмуривает глаза, желая оказаться в дурном сне, а по пробуждению забыть все раз и навсегда. Но разомкнув все еще подрагивающие веки он снова видит чат с огромными сообщениями, что, кажется, не перестанут сыпаться никогда.       Он не помнит, как доходит до кровати, как заваливается на нее, поднимая в воздух ворс пледа и распугивая оставшихся пауков по углам. В голове все еще шумят сообщения, а на подкорке — договоренность о встрече на следующей неделе. Как он сумел это сделать — остается загадкой даже для него, но уже в следующую среду Кавех будет стоять в его дворе с кучей набросков и вариантов обустройства его бесконечно любимого жилища.

***

      — Этот сад просто прекрасен, я предлагаю оставить все как есть, только беседку слегка подправить и сделать более удобной в использовании. Как на счет окон? Хотя нет, тогда она потеряет свою особенность и атмосферу.       Кавех ходит из одного угла в другой, в его волосах колышется перо, в наплечной сумке — баночка с тушью, под подмышкой — ватман и потертая кожаная папка со звенящим замком. Завидев издали такое чудо, Хайтам чуть было чай не выплюнул. Современные дизайнеры, он видел, носятся с ноутбуками да планшетами, измененными снимками и сумками с идеями. Но такой древний подход вызвал в нем смешанные чувства, пока в голове крутились все те же восторженные отзывы. Может этот Кавех оккультист и просто внушает людям, что он гений?       Хайтам смаргивает секундное помутнение, не понимая, откуда в его вечно рациональной голове вдруг промелькнула такая абсолютно несуразная мысль. Кавех, тем временем, уже обошел весь периметр дома и сейчас расстилал на столе беседки свой искрящийся белым ватман. Хайтам выгибает бровь и недоверчиво подходит ближе, все еще держа в руках кружку с ромашковым чаем, на который он перешел вместо приевшегося кофе. Парень думал, что ватман чист, но завидев несколько заранее сделанных штрихов чуть было не выронил кружку.       Кавех, завидев движения со стороны, мягко ему улыбается:       — Подходи…те, — делает акцент он, и извлекает из волос за ухом то самое перо. Следом достает из сумки тушь и потертую деревянную линейку, исписанную кривым почерком, на которой цифры были наведены плотным черным маркером. — Я сделал небольшой набросок снаружи, предположил, как можно приукрасить двор. Еще здесь беседка и комнаты, я постарался все не усложнять и сделать, ну… в вашем стиле.       Он обводит заказчика взглядом, водя кончиком пера по носу, и извлекает из-под первого ватмана второй и третий. Хайтам буквально заваливается на лавку, громко стукая дном кружки о стол, что чай из нее даже выплескивается. Он не понимает, во-первых, в каких облаках витал, что не заметил такого количества бумаги, а во-вторых, перед ним сейчас точно просто дизайнер? Парень видит все вверх ногами, но линии, что выглядят совершенными даже с такого ракурса, его поражают. Кавех, делая какие-то заметки рядом с чертежами, разворачивает бумаги к нему.       — Скажите мне, если где-то ошибся, но я считаю, что такой вариант реставрации вашего чудесного дома будет самым наиболее выигрышным. Я пытался сохранить его суть и облик, ведь вы не указывали, что хотите полное преображение, но если это так…       — Нет, меня все устраивает, — потусторонне перебивает его Хайтам, хотя сам не уверен, что вообще что-то говорил. Во взгляде Кавеха лишь на мгновение проскакивает искра чистого удивления, после чего его глаза начинают восторженно сиять.       Губы парня непроизвольно растягиваются в широкой, почти любящей улыбке, а Хайтам ставит пометку «странный» рядом с его именем в своей голове. Странный Кавех зачесывает явно наманикюренными ногтями за ухо светлые, чуть волнистые пряди, что лишь на самих концах от чего-то темно-каштанового цвета, и вздыхает, точно влюбленная девушка, глядя в свои чертежи. Хайтам не понимает такой любви к своей работе, и очень зря.       Когда спустя пару недель рабочие уже приступили к изменениям родного очага, странный Кавех, что странно, самолично следил за всем, что делали эти крупные, потные парни. Он носился за ними по пятами с уровнем, с рулеткой и даже зачем-то дрелью, каждый раз корректируя чужую работу. Хайтам, наблюдая за развернувшимся театром со своего вип-места, — старой беседки — лишь сочувственно вздыхал в книгу, слушая, как светловолосая бестия наседал на уши трудягам-рабочим. Когда ему приходилось выслушивать подобное в свой адрес от старших коллег, он не стеснялся, театрально закатив глаза, высказывать все, что думал о рабочем подходе оных. Доходил до критики, ругал и отчитывал, но ни разу не оскорбил, как минимум напрямую. Старшие всегда сами все додумывали, читая между строк, а он потом неизменно оказывался в кабинете начальства с пояснительными, но ни разу не извинениями.       — Нет! Это не должно быть так! Если вы это так оставите, я клянусь, я вас вместо этого каркаса здесь положу! — Кавех, с молотком наперевес, очень угрожающе тычет тем в одного из мужчин, который закипает настолько, что из ушей вот-вот да повалит пар. Его лицо становится все более бордовым от злости и он срывает с себя импровизированную кепку-матроску, сильно бросая ту наземь.       — Я десять лет этим занимаюсь, и не собираюсь сейчас выслушивать мнение какого-то дизайнеришки, что даже в каркасах не разбирается! — упавшую кепку он еще и ногой притаптывает, всем своим видом демонстрируя, насколько недоволен. Кавех кипит не меньше, и Хайтам, почему-то, совершенно не может отвести взгляд от налившихся краской ярости щек парня.       — Я архитектор, а не какой-то дизайнеришка, черти вас дери! — выкрикивает он и бросает под ноги мужчины молоток, что падает в опасном расстоянии от его пальцев. Тот отпрыгивает, как ошпаренный. — И если я сказал, что это должно быть здесь, значит оно должно быть здесь!       Наблюдавшие за сценой рабочие предпочитали не вмешиваться и молча делать свою работу, особенно, когда на них в любой момент мог свалиться тот же молоток или что потяжелее, кто их знает, этих архитекторов… Хайтам тоже не вмешивался, но книгу все же отложил, потому что бушующий странный архитектор Кавех пробуждал в нем все больший интерес. Теперь он понимал, что ватманы, тушь да перо — нюансы профессии и, скорее даже, его личные предпочтения и стиль, что, в общем-то, вызывало у Хайтама только восхищение.       Рассерженный архитектор, тем временем, гордо шагал прямо к беседке, прямо к Хайтаму, что не сводил с него пристально-задумчивого взгляда, и, зайдя, сильно швырнул на стол чертежи «скелета» дома. Он все еще пыхтел, зачесывая нависающие на глаза пряди и закрепляя их бордовыми заколками, от чего испарина на его лбу теперь была заметнее. Справившись с волосами и тяжело выдохнув, уперев руки в бока, он вопросительно смотрит в сторону Хайтама.       — А ты чего уставился? Здесь тебе не дешевое «реалити», — он корчит недовольное лицо, пока делает пальцами образ кавычек на словах о шоу. Странный архитектор Кавех, значит, не любит такое смотреть? — Я с кем разговариваю, уважаемый аль-Хайтам?       Кавех наклоняется близко-близко, так, что Хайтам теперь может рассмотреть веснушки-звездочки на его лице, коих собралось там на целые галактики, и щелкает пальцами прямо у носа.       — Земля вызывает, ау-у.       — Имейте совесть не нарушать мое личное пространство, — отодвигается Хайтам, прикрывая лицо книгой, будто от отвращения. Кавех вскидывает брови и действительно отстраняется, зачем-то ведя рукой по волосам, словно те могли торчать в разные стороны, точно петушиный хвост. Во взгляде архитектора что-то быстро вспыхивает и так же быстро затухает, он выдает тихое «прошу прощения» и удаляется, сгребши все бумаги как есть.       Хайтам смотрит на чужую спину, что все больше от него отдаляется, и стучит пару раз по груди, чтобы сердечный механизм перестал так подло сбоить. Думает, что давно не проверялся у врача, потому что всякие фрики, с древним стилем, древним подходом и современной страстью к своему делу, — его точно не привлекают.       Весь следующий месяц, и еще немного другого, Кавех все так же наседал на всех, вырисовывая столь идеальную картину, что Хайтам даже не верил, что это его дом преображают, а не президентский. Парень подходил ответственно даже к самым мелким деталям, вроде картин и подвесных вазонов на небольшой террасе, бесконечно чиркал что-то в бумагах и блокнотах, заляпывая тушью свои пальцы и одежду, но никогда не все вокруг. Хайтам поначалу игнорировал это — испачкался, ну и что? не смертельно же! — а потом стал всегда держать в кармане пачку влажных салфеток, которые выуживал оттуда, горестно вздыхая на новое пятно чернил на белой винтажной рубахе архитектора. Кавеха, однако, это будто бы и не заботило вовсе, только благодарности его стали сопровождаться алеющими ушами да искрами на дне отливающим рубиновым карих глаз. Хайтам пытался игнорировать и это тоже, прячась за очередной книгой.       Однако, как оказывается, всему рано или поздно приходит конец, а потому поздним вечером, когда дым поставленных ароматических палочек тонкой струйкой извивался к потолку, Кавех еще раз проходился глазами по всем своим бумагам. Их собрались целые кипы: чертежи, наброски, зарисовки разной мебели в разных уголках дома, даже рукописи проскальзывали, в которые Хайтам изредка вчитывался краешками глаз. Но стоило Кавеху утвердительно кивнуть на последний откинутый лист, как в груди подло и очень неприятно потянуло.       — Ну, вроде все, на этом моя работа окончена. Оставить тебе-… вам, оставить вам что-нибудь из этого? — Кавех аккуратно берет охапку листов и ищет самые полезные по его мнению, вроде плана дома или конкретных замеров площади, при этом плечи его опущены, а на губах нет даже тени улыбки.       — Нет, мне ничего не нужно. Вы дали мне результат, и я им более, чем доволен.       Хайтам обводит взглядом прихожую, а Кавех смотрит на него в упор, поджимая бледно-розовые губы. Кавех совершенно точно не профессионал своего дела, раз позволил себе так глубоко погрязнуть в чувствах к собственному клиенту. Его пальцы немного дрожат, пока он наблюдает за удовлетворенным взглядом своего клиента, а поперек горла встает ком. Всего лишь клиент.       — Тогда принимайте работу, обустраивайтесь, и желаю вам удачи в жизни, — торопливо проговаривает он и отворачивается, небрежно пихая свои драгоценные бумаги в широкую папку. — Приятно было с вами работать, буду рад, если посоветуете меня своим друзьям или знакомым, партнеру? Или кто там у вас вообще есть, — его смешки звучат столь скрипуче, а быстрая речь так режет уши, что Хайтам сразу же оборачивается, сконфуженно поднимая брови.       Архитектор все лепечет себе под нос неразборчивые слова, смеется, и без конца поправляет выпадающую из-за ушей челку, а Хайтам, наступая на горло противоречиям в своей голове, осознанно тянет к нему руку, самолично поправляя мешающие пряди. Кавех замирает, точно, как и ладонь на его щеке, что после нежно обводит костяшками алеющую скулу. Сердце Хайтама в очередной раз делает кульбит, отзываясь громким стуком в висках, но в глазах застыла пугающая уверенность, при виде которой Кавех давится воздухом. Хайтама все еще не привлекают странные личности, если, конечно, они не Кавех.       — Скажи что-нибудь или я сейчас умру, — молит его архитектор, заливаясь стыдливым румянцем по сами кончики волос.       — Спасибо за работу, Ка-…       — Я согласен пойти на свидание, но только не в среду! Это самый неудачный день для свиданий, — перебивает его Кавех, сильно припечатывая чужую ладонь к своей щеке. Он дрожит, как осиновый лист, и выглядит так, словно вот-вот из его глаз градом польются слезы, а Хайтам впервые за много лет искренне улыбается.       — Хорошо, тогда пойдем в пятницу?       И Кавех расцветает, словно самый прекрасный в мире пион, с разлитой краской смущения по белым лепесткам.