палимпсест

Майк растягивается на матрасе, застеленном пледом, и смотрит в потолок, сделанный из веток и деревяшек. Время от времени он косится на Уилла, который стоит на коленях перед табуреткой, ставшей столом, и старательно рисует погрызенными мелками ударный космический крейсер. Его брови нахмурены, а губы поджаты от сосредоточенности. Это вызывает у Майка неконтролируемую улыбку, потому что он обожает проводить время с Уиллом. Невероятно, что он так быстро нашел настолько крутого друга, прошел всего лишь год, как он шагнул к одиноко сидящему на качелях мальчику. И это был лучший год. Он переворачивается на живот и кладет подбородок на сложенные руки. Игрушечный Йода, закатившийся под бок, больно упирается своим острым ухом в кожу, но Майк не обращает на это внимания. — Давай еще поиграем? — предлагает он. — Если хочешь, ты будешь пилотом повстанцев, а я имперским шпионом. Или тебе больше нравится быть джедаем? Уилл поворачивает голову, выглядя замявшимся. Он продолжает машинально раскрашивать корпус корабля красным цветом: к счастью, именно этот мелок был самым целым, а республиканский крейсер имел много красного на своем корпусе. — Не сегодня, — с сожалением тихо произносит Уилл. Он бросает виноватый взгляд на Майка, будто тот, услышав ответ, тут же встанет и уйдет. — Почему? — Майк приподнимается на матрасе и пожимает плечами. — Мама мне разрешила побыть у вас допоздна, потому что завтра воскресенье. Уилл откладывает мелок и садится на колени, потирая вымазанные в красном и черном пальцы о поношенные выцветшие джинсы. Майк ловит его взгляд, чувствуя, что что-то не так, и приподнимает брови, показывая, что слушает. Он уже готов распрямиться, протянув руку и обхватив чужие пальцы, как делал, когда видел отчетливую, но тщательно подавляемую неуверенность в выражении огромных глаз Уилла, но тот объясняет: — Папа сегодня… Мама попросила быть потише сегодня, — он теребит шов на джинсах. — А то опять… Ему не нравится, когда я громко играю. Он не договаривает, но это не нужно. Майк и без того помнит, как однажды, оставшись у Байерсов почитать комиксы и закрывшись в комнате с Уиллом, слышал крики Лонни, от которых дребезжали даже стекла. Уилл тогда три дня ходил, похожий на случайно забредшую на территорию детского сада тень, и не хотел ни во что играть. Майк кивает, соглашаясь, но внутри у него все сжимается от непонятной злости. Конечно, не на Уилла, он никогда не злился на Уилла, а на Лонни, на всю несправедливость, которая происходила с его лучшим другом. Он окидывает взглядом замок, вновь смотрит на потолок из веток, и меняет тему, чтобы отвлечь Уилла: — Вы с Джонатаном построили крутой замок. Упоминание о старшем брате срабатывает и Уилл мягко улыбается. — Ага, он объяснил мне как делать каркас, чтобы крыша не обвалилась. Вот эти, — он указывает пальцем на пару досок и тонкие, изгибистые ветви, и Майк следит за направлением его руки. — Эти нашел и прибил я. Ну, Джонатан мне помогал, но немного. — Он крутой, — признается Майк, хоть и от нескрываемой гордости в голосе Уилла в его желудке зарождаются смешанные чувства. Чтобы это скрыть, он бормочет: — Не то, что Нэнси. Она скорее умрет, чем построит вместе со мной форт. Уилл слабо хихикает и качает головой. Тема о Лонни растворяется в воздухе, будто дым, и Майк расслабляется. — Но она помогла нам сделать костюмы, — защищает Уилл Нэнси. — Помнишь, какую она склеила мне шляпу? — Это не делает ее менее… невыносимой. Старшие сестры должны быть такими, — фыркает в ответ Майк. Он ерзает и вытаскивает Йоду из-под себя, потирая вмятину от его уха на ребре. — Если честно, мне все равно. У меня есть ты. Услышав это, Уилл заливается краской, становясь почти таким же красным, как следы от мелка на пальцах. Майку это кажется милым и он не может не улыбнуться. Его сердце становится большим и теплым, растапливая все плохие воспоминания о Лонни, о задирах в школе, об усталом взгляде отца. Что вообще может быть важнее, когда он в таком крутом замке вдвоем с Уиллом, который так счастливо улыбается? — Я рад, что у меня есть ты, — искренне говорит Уилл. Его глаза сияют. — Ты мой лучший друг, Майк. От этих слов под ребрами у Майка вспыхивает какой-то необъяснимый импульс. Подталкиваемый порывом, он не думает. Он наклоняется вперед и, упираясь ладонями о землю, прижимается вплотную к горячей щеке Уилла губами. Это касание быстрое и нежное, едва ощутимое, с тихим чмокающим звуком. Майк успевает почувствовать, что от Уилла пахнет пылью, потому что, играя, они пару раз извалялись в опавших сухих листьях, и яблочным соком, который им разлил по стаканам Джонатан, сладковатым и пряным. Когда Майк возвращается на матрас, Уилл все еще сидит, широко раскрыв глаза. Он касается щеки пальцами, будто убеждаясь, что он действительно только что его поцеловал. — Зачем ты это сделал? — выдыхает он, и в его смущенном голосе нет ни отвращения, ни страха, только искреннее удивление. Майк дергает плечом. К его стыду, он тоже заливается краской, но от удовольствия, а не смущения. Поцеловать Уилла кажется бесконечно правильной и нужной вещью, будто дышать или есть. В конце концов, они друзья, причем лучшие. Выражать чувства — а Майк определенно чувствовал к Уиллу только самое лучшее — это нормально. — Просто так. Что плохого, если я хочу тебя поцеловать? Уилл медленно качает головой. Он мнется, на его лице отражается какой-то мыслительный процесс, а спустя мгновение он вытягивает вперед и целует Майка, вновь обдавая запахом пыли и яблок. Оказывается, когда целуют в ответ — и не мама на ночь — это совсем иначе. Почти так же приятно и тепло, но не только от собственных чувств, но и взаимности. Прикосновение губ Уилла короткое, всего лишь на один стук сердца, но для Майка это растягивается в вечность. Сладковато-пыльный запах забивается ему в нос, в одежду, в кожу, и пускает корни к самой сердцевине его тела. Майк сглатывает и поднимает ресницы, глядя в лицо Уилла. Он рассматривает его маленькие веснушки, залегшие под глазами тени и крапинки коричневого цвета в радужках. — Видишь? — шмыгает носом Майк. — Ничего плохого. Они не обсуждают произошедшее, но и не забывают. Майк отвлекается на комикс, читая его вслух для Уилла, который заканчивает рисунок крейсера Республики. Перелистывая страницу и поднимая голову, он смотрит на изгиб щеки Уилла, подсвеченный полуденным солнцем, забирающимся лучами между веток замка Байерса. Они лучшие друзья. *** Честно говоря, за летящие вперед годы Майк слишком сильно привыкает целовать Уилла. Это невинные, мягкие прикосновения, которые, как убежден Майк, делают их дружбу лишь ближе. И не только это. Он быстро выясняет, что маленькие поцелуи, оставленные на поверхности лица, имеют способность включать в себя совершенно разные эмоции. Майк целует Уилла в щеку, чтобы похвалить или показать свое восхищение и благодарность. Он так делает, с нежностью беря рисунок, над которым Уилл старался пару часов, и думая, как вложит его в папку с другими подаренными творениями. Он прижимается ртом к виску или переносице, когда Уилл заикается и бледнеет, рассказывая про Лонни и почему у него вновь не получилось остаться в гостях у Уилеров подольше. Иногда — реже всего — Майк целует его в губы, но эти моменты наполнены чем-то большим, нежели просто благодарность или желание успокоить, или поддержать. Такие поцелуи отличаются от всех остальных, хоть и Майк не до конца может понять, чем именно. Он пытался описать их, строча в свою тетрадь, которую использовал для идей по проведению кампаний, но так и не смог подобрать нужных слов. Майк не целился в губы Уилла специально, это был… импульс, который иногда давал о себе знать. Он превращался в электричество, словно за ниточку дергающее Майка ближе и ближе, пока его рот не прижмется ко рту Уилла, оставляя на коже теплое касание дыхания. Может, это и глупо, но Майк чувствует не только правильность, но и головокружение, прежде не знакомое. Они играют в подвале Уилеров в «Риск» — Майк и Уилл против Дастина и Лукаса. В самом разгаре триумфа, захватив чужой континент, Майк, не подумав, тянется к Уиллу и, обхватив ладонями голову, целует сначала в макушку, коснувшись гладких волос, а потом в щеку. — Мы выиграли! — вопит он и нежно потряхивает Уилла. — Мы выиграли, — кивает тот, слегка покраснев и сияя улыбкой. Это прекрасный момент до тех пор, пока Майк не ловит удивленные взгляды Лукаса и Дастина, переглянувшихся между собой. Они не выражают ничего плохого, но в желудке Майка становится жарко, будто в раскаленной духовке. Кажется, Уилл тоже замечает, как друзья смотрят, и тушуется, пытаясь отодвинуться, но Майк не дает это сделать. — Что? — с вызовом спрашивает он, не разжимая рук. Лукас жмет плечами. Кажется, что он хочет что-то сказать, но отмахивается. — Меня ты не целовал, когда мы выиграли у Лукаса и Уилла на прошлой неделе, — вставляет Дастин нарочито обиженным тоном. — Еще бы я тебя целовал, — закатывает глаза Майк. — Обойдешься. Напоследок он треплет молчаливого Уилла по плечу, словно убеждаясь или, вернее, убеждая, что все в порядке и переживать не из-за чего, и возвращается к игре. Майк пытается скрыть, что и сам расслабляется. Не то чтобы он ожидал, что Лукас и Дастин будут странно реагировать на их поцелуи, но он был готов вступить в конфликт, встав на защиту его с Уиллом дружбы. Их… близости. Другие могли думать, что угодно, Майку было плевать на них. Не на Уилла, который бледнел и опускал глаза, занавешиваясь челкой, будто он сделал что-то ужасное. Спустя пару минут Дастин предлагает принести еще газировки из холодильника, и настаивает, чтобы Лукас поднялся с ним. Они уходят, оставляя Майка наедине с Уиллом, и в подвале становится тихо. — Ты в порядке? — Майк косится на Уилла, который все еще выглядит задумчивым и наклоняется ближе. — Что-то не так? Тот качает головой. — Все хорошо, — коротко отвечает Уилл и смотрит мимо, на разложенную карту и игральные кубики. Его голос звучит ровно, но в нем все равно улавливается незнакомая тревожная нотка. Майк знает Уилла лучше всех — он привык читать его, словно открытую книгу, страницы которой теперь будто слиплись, не позволяя увидеть скрытое в них. — Ты из-за ребят? Это всего лишь Дастин и Лукас, — тихо, успокаивающе говорит он, сжимая край стола рядом с рукой Уилла. — Не беспокойся. Тот не реагирует, лишь слабо и натянуто улыбается самыми уголками рта. Он не выглядит убежденным и что-то подсказывает Майку, что Уилл думает о Лонни, о давней ситуации, когда тот увидел, как они целуют друг друга в щеку. Майк ежится, вспоминая, как Джойс отправила их в комнату, а потом громко ругалась с Лонни, который раз за разом повторял непонятные, но ужасные слова. Он не думает долго и делает то, что всегда работает — Майк целует Уилла еще раз, но куда нежнее и невесомее в висок, прикрытый волосами, и закрывает своей ладонью его теплую руку. Уилл издает еле слышный смешок, который Майк расшифровывает как благодарный. — Спасибо, — бормочет Уилл. — Ты всегда был храбрее меня. Конечно, Майк не согласен, но он не спорит, а оставляет еще пару легких поцелуев на лице Уилла. Когда Лукас и Дастин возвращаются с зажатыми в руках банками газировки, Уилл улыбается как в самом начале вечера. *** В одну из суббот они с Уиллом разбирают коробку с книгами на чердаке. Они вернулись из школы, поели блинчики, которые приготовила мама Майка, и, предвкушающие, вскарабкались наверх. — Что если мы найдем какой-нибудь раритетный комикс? — спрашивает Майк, потирая нос, в который забивалась летающая в лучах солнца пыль. — Мы сможем продать его за кучу денег и купить что-то для радиоклуба. — Вряд ли он будет в коробке, где кулинарные книги твоей мамы, — Уилл выуживает из коробки первую попавшуюся книгу — на обложке изображен впечатляющих размеров торт, от вида которого текли слюнки. Он стучит пальцем по торту: — Никаких сокровищ. Они все равно копаются в коробке около часа, рассматривая книгу за книгой и листая их в поисках чего-то интересного, может, вложенного в страницы. В итоге они натыкаются на самом дне на пару журналов от «National Geographic» и Майк начинает их листать, разглядывая фотографии природы. — Ого, смотри, — он поворачивает журнал к Уиллу. На развороте был Большой каньон. — Представляешь, если там побывать? Можем поехать туда, когда вырастем. Майк представляет их путешествие: желтый пикап, длинная дорога впереди, рыжая пыль, забивающаяся в волосы. Интересно, когда Уилл станет старше, он будет носить ту же стрижку, что сейчас? Майку она нравилась, так что он был не против. Главное, чтобы Уилл ехал на соседнем сиденье и держал в руках карту, ведя пальцем по выбранному маршруту. — И можем заехать в Лас-Вегас, — бормочет Майк. — Кто знает, вдруг мы выиграем в каком-нибудь казино миллион долларов? Он поворачивается к Уиллу, чувствуя на себе его взгляд. Тот нежно улыбается той самой безоговорочной улыбкой, которую Майк видел лишь в редкие моменты. — Что? — смущается он и в защитном жесте прижимает к себе журнал. — Не веришь? Уилл качает головой. Солнце подсвечивает его глаза, отражается от его волос и ресниц, делая их словно в опушке света. Майк заворожен. — Верю, — тихо произносит Уилл. Он не отворачивается и его лицо становится слегка румяным, хотя на чердаке не душно. — Я бы очень хотел поехать с тобой. Он, с каждой секундой все краснее и краснее, слегка наклоняется, сокращая расстояние между своим и лицом Майка. Рука Уилла тянется, находя еле ощутимую опору в плече Майка, которую он привык создавать из-за разницы в их росте. Его лицо, освещенное необъяснимо теплой эмоцией радости, приближается, и Майк понимает, что сейчас произойдет. Он внезапно вспоминает, что в фильмах при поцелуе прикрывают глаза, но это кажется слишком сложным — Майку становится ревностно от мысли, что вместо вида золотистых ресниц Уилла он будет жмуриться. «Еще чего», — успевает подумать Майк, прежде, чем Уилл невесомо прикасается своими губами к его. Это первый раз, когда он проявляет инициативу. *** Потом Уилл пропадает. Майк перекладывает из рук в руки рисунки из папки, вспоминая, что получив первый или второй, или третий, он целовал Уилла, вновь чувствуя легкий запах яблок и тепла. Майк пишет письма. Кучу писем, глупых и кривых, почти каждое со следами слез, которые он не в силах контролировать, веря, что Уилл жив. В нем полыхает надежда, когда они встречают Эл, девочку, похожую на мальчика, худую и испуганную, будто дикий зверек. Она классная, хоть и странная, но Майк впечатлен не столько ее супер-силами, сколько подтверждением, что Уилл жив. Вертясь в кровати и пряча ее в подвале, он думает как познакомит их. «Они подружатся», — убежден Майк. — «Только найдись, пожалуйста и я никогда не прекращу тебя целовать». Вместо этого он целует Эл. Это странно, потому что отличается от ощущений с Уиллом. Сердце Майка вспыхивает, но не жаром, а холодом, словно приложенный к голой коже лед, будто лопнувшая от напряжения лампочка у потолка. Губы у Эл такие же мягкие, как у Уилла, но холодные и неподвижные. В их поцелуе чувствуется ее растерянность и собственное непонимание — зачем? Эл моргает и никак не реагирует, и Майку становится стыдно за этот порыв: перед Эл, перед собой и перед Уиллом. Ощущение лишь усиливается, когда она жертвует собой и исчезает, не дав Майку извиниться за ненужный поцелуй приглашением на Снежный бал, и когда Уилл находится. Голова Майка кипит от ощущения потери Эл и эйфории, что Уилл вновь рядом, вновь с партией. Уилл выглядит почти прозрачным, лежа на больничной койке. Он еще бледнее и худее обычного, с впавшими глазами и сухими губами. Майк обнимает его, будто хрустальную статую, пытаясь согреть ледяные руки, а когда Лукас и Дастин уходят за напитками, то целует в щеку, такую же холодную, лоб, веки, а потом в запястье с тонкой кожей. — Я знал, что ты жив, — бормочет Майк и устраивает голову на подушке рядом с Уиллом, наплевав, что в любую секунду могут вернуться ребята или войти медсестра. — Я так скучал. — И я скучал, — измученно, но счастливо улыбается Уилл. — Очень сильно. Он протягивает руку, исколотую капельницами и с тянущимися от вен прозрачными трубками, к лицу Майка, едва ощутимо поглаживая по скуле. Майк прикрывает глаза. От слабого прикосновения у него встает ком в горле. Ему хочется рассказать про свои письма, про страшное от накатившей решимости желание сигануть в карьер, про опустошение при виде мертвого мокрого тела Уилла, потому что он… Потому что… — Я скучал сильнее, — отвечает Майк и оставляет маленький поцелуй на кончике носа Уилла. *** Майк держит слово еще долгое время. Он не отходит от Уилла, не доверяя его даже Дастину с Лукасом, которые внезапно становятся одержимыми новенькой девчонкой в их классе. Все их ребячество кажется глупостями, когда Эл исчезла, не оставив после себя ничего, кроме помех в рации, когда Уилл такой тихий и потерянный, будто что-то скрывает. Иногда Майку кажется, что теперь поцелуи не такие, как раньше. Словно они приняли совершенно иной смысл после «смерти» Уилла. Теперь они были исцелением, чем-то, что возвращает Уилла в реальность, к нему, Майку. — Не рассказывай остальным, — просит Уилл, когда они сидят вдвоем в подвале, сбежав с празднования Хэллоуина. — Они не поймут. Перед ними гора конфет в разноцветных обертках, Майк смотрит на свои ноги, обтянутые тканью хэллоуинского костюма. К зубам у Майка прилипла нуга и шоколад, вкус которых потом еще долго напоминает ему об этом вечере и разговоре, что видел Уилл в Изнанке. Тревожность смешивается со страхом за Эл, с желанием защитить Уилла, который с каждым днем вел себя все более странно. Голова Майка разрывается. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума, — бормочет он себе под нос, не в силах больше молчать. Уиллу не нужно ни секунды — он сразу соглашается, невидяще глядя вперед, на стол, заваленный конфетами. — Мне тоже. Майк слабо усмехается. В этом весь Уилл. Он не знает никого, кто понимал бы его с полуслова, с полувзгляда, так же, как Уилл, без каких-то усилий. Он просто… чувствовал Майка. — Ну, — он усмехается еще раз и смотрит на Уилла, разглядывая изгиб его опущенных ресниц. — Значит, сойдем с ума вместе? В тот момент у Майка еще есть слабая надежда, что хотя бы что-то вернется в привычное русло, пусть даже с сомнениями, ведь просто забыть о том, что, черт возьми, произошло за последний год… это сложно. Он продолжает связываться с Эл через рацию, потому что в его теле стойкое ощущение, что она где-то рядом. Майк чувствовал ее присутствие, буквально за спиной, но не видел никого, когда оборачивался. Он так и не рассказывает Уиллу про тот поцелуй. Наверное, именно этот секрет ложится между ними первым инеем, еще не различимым, но все сильнее распространяющимся. Майк подозревает, что скрывать что-то — плохая идея, но он не находит ни сил, ни времени начать разговор. Он почти забывает о том, как целовать Уилла, как ощущается его кожа, раньше теплая и румяная, а теперь прохладная и бледная, хоть и импульсы тянут Майка к нему. Он осторожен с Уиллом, будто тот из стекла, хотя так и есть — он постоянно пропадает в больницах, до тех пор, пока не происходит что-то ужасное на школьной площадке. Лежа у кровати Уилла, ворочаясь с бока на бок и натягивая на себя капюшон, чтобы согреться, Майк думает, что скучает по нему. Будут ли они так же близко, как раньше, как тогда, спрятавшись в замке Байерса и обсуждая какие-то глупости? Почти сразу ему становится стыдно за собственные мысли — сначала Уиллу должно стать лучше. И все же Майк медленно выпутывается из одеяла, приподнимаясь к нему, бессильно лежащему на подушках. Глазные яблоки под веками Уилла подрагивают, будто он не спит, и Майк неуверенно мнется, но все же мягко берет его за холодные пальцы. — Уилл, — шепчет он. — Я скучаю. Он неуклюже ложится на краешек кровати, боясь потревожить Уилла, и разглядывает его лицо с просвечивающими бледно-голубыми венами и залегшими синяками вокруг глаз. Майк осторожен, когда соскальзывает ниже и оставляет маленький поцелуй на тыльной стороне ладони Уилла. Это все, что он может сделать, чтобы выразить страх, беспокойство и желание помочь Уиллу. Быть рядом, как и всегда. Касание сухое, больше похожее не на поцелуй, а случайный мазок губами, но Майк вкладывает в него куда большее — свою клятву. Это становится их последним поцелуем до лета следующего года. *** Делать вид, что поцелуев с Уиллом никогда не происходило, оказывается на удивление легко. Почти так же легко, как забросить коробку с «Подземельями» на самую высокую полку. Возможно, дело в сравнении. Целоваться с Эл, которая верит, что все первые поцелуи Майка были посвящены ей, просто — будто от поцелуев с ней все наконец встало на свои места. Никаких значений, просто поцелуи, которые нравились Майку, нравились Эл, которые нравилось планировать, которые нравилось… делать. Не нужно бояться, что кто-то посмотрит на них так, будто у них выросло по две лишних головы: Лукас дает советы Майку, будто заядлый Казанова, Дастин без устали болтает про Сьюзи, а Макс закатывает глаза, но все же не возражает. Все кажется правильным. Таким, каким и должно быть у подростка в тринадцать лет. Да и Уилл ничего не говорит на этот счет. Иногда Майк ловит себя на злой мысли — неужели Уиллу настолько все равно? Неужели для него их поцелуи ничего не значили? В конце концов он прекращает об этом размышлять, сосредотачиваясь на Эл, с которой проводит большую часть лета, целуясь в комнате на ее кровати. Майку нравится ощущение ее сладковатого привкуса блеска для губ, её волнистые волосы, нежная кожа и изгиб талии, на которую он робко кладет руку. И все же… Все же ему тошно от себя, когда при поцелуях с Эл в голове всплывает мысль: «А как бы это было с Уиллом?» — Ой, — удивленно выдыхает Эл, отодвигаясь от него. Ее губы опухшие и влажные, а щеки порозовевшие. — Майк… — Прости, — тут же шепчет Майк. Он со стыдом соскальзывает на край кровати, свешивая ноги и глядя на голые худые колени. Ощущение в животе напоминает внутренности консервы с фасолью — холодно и склизко. Майк потирает лицо, мечтая провалиться сквозь пол. Есть и второй вариант, поосуществимее — выскочить из комнаты, сесть на велосипед и трусливо сбежать, бросив Эл напоследок что-то вроде: «Я обещал маме». Конечно, он так не сделает. Эл издает успокаивающий смешок и садится рядом, обнимая Майка за плечи и поглаживая его шею. — Все в порядке, — ободряюще произносит она, несмотря на остатки недоумения в глазах. — Знаешь, мы можем поделать что-то другое, да? Голос Эл становится неуверенным, будто она не до конца понимает, что предлагает. Зато понимает Майк. Он знает, что «другое» это что угодно, кроме поцелуев, и сжимается от неловкости. Неужели он настолько плох, что даже его собственной девушке больше хочется смотреть с ним телевизор, нежели целоваться? Что с ним не так? — Нет, нет, я… — быстро говорит Майк и вновь поворачивается к Эл. — Все хорошо. Я просто… я еще не настолько хорош в поцелуях, понимаешь? Мы можем просто продолжить? Не дожидаясь, он берет ее лицо в ладони и целует вновь, стараясь вложить в касание всю нежность и извинения за эту минуту слабости о мыслях об Уилле. Майк жалеет, что Эл не может быть рядом с ним всегда. Ему легче отвлечься, когда он может взять ее ладонь в свою, позволить обвить предплечье и прижаться к плечу, окутывая запахом сладких духов и геля для душа. В такие моменты, даже если Уилл близко, Майк способен убедить себя в том, что выбрал верный путь. Что биение сердца при улыбке Эл и виде их переплетенных пальцев означает именно любовь. Конечно, это обман. Подделка, будто стеклянная бусина, выдаваемая за хрусталь. Майк понимает это, садясь рядом с Уиллом на кинопоказе, на который они и остальные тайно пробрались, пропущенные Стивом Харрингтоном. Его потные руки занимают снеки и газировка, и Майк на самом деле пытается быть не слишком неуклюжим, подбирая локти поближе к телу. И все же пару раз он сталкивается с Уилла — тот либо не подает виду, что замечает это, либо ему на самом деле все равно. Оба варианта не нравятся Майку и он молча смотрит фильм, нервно жуя попкорн. Он даже успевает подумать, что все не так плохо, а потом отключается электричество. Ничего особенного, всего лишь короткий момент, пока в зале темнота и шум недовольных голосов, но Майк сталкивается с голым коленом Уилла и, когда свет и голубоватый экран вновь вспыхивает, краем глаза замечает, что тот держится за шею. — Эй, — Майк наклоняется ближе. Уилл вздрагивает, резко поворачиваясь с резким вздохом, словно он вынырнул из воды. — Ты в порядке? Майк чувствует себя, наоборот, тонущим, когда его взгляд машинально скользит с глаз Уилла на его губы, мягкие и розовые. Он умоляет себя вспомнить про ощущение руки Эл в своей и это помогает. Майк вновь смотрит Уиллу в зрачки и улавливает в них что-то темное и встревоженное, будто ему… страшно. — Да, — шепчет Уилл и коротко кивает. Он отводит руку от шеи и кладет ее на свои колени, сжимая в кулак. Он врет. Майк в этом убежден, потому что он знает этот взгляд. — Ты уверен? — спрашивает он и замечает, что его голос машинально становится тем самым голосом. Уилл дергает уголками губ, словно едва успевает сдержаться от улыбки. — Конечно, — так же мягко отвечает он. В груди у Майка начинает пульсировать мысль, что он должен что-то сделать. Если бы все было как раньше, он мог бы обхватить ладонь Уилла, прикладывая их друг к другу, так идеально подходящих по форме и размеру. В темноте кинотеатра никто бы этого не заметил, верно? А потом… потом, отведя к себе домой, усадив на диван в подвале и сев рядом, чтобы между ними не было лишнего пространства, расспросить обо всем, слушая каждый вдох между сбивчивыми словами. И только после всего этого Майк мог бы его поцеловать… От мысли о поцелуе лицо начинает пылать. «Раньше было не так», — думает Майк и невидяще уставляется в экран. Его ладони потеют и попкорн начинает противно липнуть. Раньше поцелуй был их с Уиллом личным жестом дружбы, который только сильнее сближал, связывал, словно нить. Теперь же в нем появился новый смысл, незаметно вползший во его внутренности, будто червяк, и тем самым осквернивший. Майк почесывает горящую щеку, начиная потеть еще больше, но на этот раз от стыда. Осознание, что для него поцелуй стал не только утешением или поддержкой, как раньше, а именно желанием, заставляет внутренности покрыться льдом. Это ужасно. Это плохо. Пока Майк колеблется, Уилл берет себя в руки. Или, вероятнее всего, делает вид, что делает это. Майк позволяет это, сидя рядом, по левую сторону и в двадцати сантиметрах от его руки. Уилл смотрит фильм, все еще стискивая кулаки на коленях, забывая про попкорн и газировку. *** В конце концов лед, сковывающий Майка, дает трещину. Наверное, это стоит ожидать, судя по напряжению, все больше и больше разгорающемуся между ним и Уиллом. Майк уверен, что дело в Эл, в одержимости Уиллом играми и всеми теми ребячествами, которые им давно пора забыть, раз уж они взрослеют. Он хотел бы забыть, потому что «Подземелья», вечера в подвале, замок Байерса и ночевки это ловушка, напоминающая о близости с Уиллом. Вернуться в то время было шагом назад, в дни, когда целовать Уилла в мягкую щеку или волосы, или улыбающийся рот было естественно. Майк чувствует, что сходит с ума. Были ли поцелуи правильным? Или такими лишь казались, по причине их с Уиллом детской глупости? Насколько плохо, что они нравились Майку? И что Майк их хотел, даже сейчас? Эти вопросы прожигают его мозг, пока он ворочается в кровати по ночам. Они давят наковальней, опустившейся на грудь и вдавившей ребра в сердце и легкие. Может, это еще одна причина, почему Майк не выдерживает. Он еще не готов к этому, бегом поднимаясь за Уиллом, который выскакивает из подвала, пихнув Лукаса в грудь. Он не готов, что в этот раз извинения, сказанные мягким тоном, который Майк не контролирует, разговаривая с Уиллом, не будут приняты, а только разожгут уже затеплившуюся ярость. Ливень не заглушает ни звука, которые вырываются из их ртов. Он, наоборот, создает занавес, и Майк слышит все, вплоть до неровного дыхания Уилла и каждого произнесенного слова, которые ощущаются будто удары по колоколу, оглушительные и невыносимые. — И ради чего? Чтобы целоваться с какой-то глупой девчонкой? — выпаливает Уилл, взмахивая рукой. Слово «целоваться» врезается в сердце Майка, как осколок. Перед глазами вспыхивает слишком много всего сразу — запах пыли и яблочного сока, чужая щека, неловкое, почти неосознанное движение, которое тогда казалось выражением их исключительной дружбы. — Эл не глупая, не моя вина, что тебе не нравятся девчонки! — с давлением отвечает он, глядя в лицо Уилла. Майк тут же хочет исчезнуть, раствориться во влажном воздухе, пахнущем сыростью и свежестью — Уилл выглядит так, будто его ударили. Он не злится, и это режет Майка куда сильнее, чем если бы Уилл ругался и негодовал. Да, лучше бы он делал это, чем просто молчал, безжалостно всматриваясь в Майка, словно в надежде, что ослышался. Не моя вина. Вот, что он сказал в попытке защитить себя. Разумеется, Майк не обвинял Уилла, он бы никогда осознанно не причинил ему боль. «Но я это сделал», — напоминает себе Майк и ему становится тошно. Налегая на педали велосипеда и игнорируя оклики Лукаса за спиной, он понимает, что говорил о той части себя, которая хотела не девчонок, а Уилла, которая была плотно связана с ним с самого детства. Которая не вписывалась в правильную концовку. Майк и Лукас находят Уилла посреди обломков разрушенного замка Байерса. Вид разрушенного домика похож на расчлененное тело, беспомощно мокнущее под слабеющими потоками дождя, от которого у Майка пересыхает во рту. Уилл стоит, прижимая руку к задней части шеи, насквозь сырой, с ожесточившимся лицом, которое выражает одно. — Он вернулся, — коротко говорит он. Истязатель вернулся. Майк игнорирует ощущение страха, разлившееся по позвоночнику. Они успеют обсудить все позже, когда дозвонятся до Эл и Макс. Майк забывает про их спектакль с расставанием, глядя только на Уилла, бледного, с посиневшими от холода губами и мокро липнущими волосами ко лбу. — Принесешь дождевик? — оборачивается он к Лукасу и тот, посмотрев на Майка странным взглядом, молча разворачивается. Звук его шагов по мокрой земле быстро стихает, оставляя их одних под шелест листвы. Уилл обхватывает себя руками, шмыгая носом, и Майк замечает, что его глаза немного красные, хоть и дождь уже смыл слезы. Он вновь смотрит на разломанный замок, стены которого теперь были вывернуты наизнанку, демонстрируя все сокровенное, что они за собой хранили. Майк сдерживается, чтобы не прижать руку к груди, потому что не может вдохнуть: внутри замка он и Уилл могли не только прятаться от реального мира, где они были фриками, ненормальными, но и быть собой. Где можно было целовать Уилла — невинно, без стыда и мыслей, что это неправильно. Теперь от воспоминаний остались лишь груды веток и дерева. Майк с трудом сглатывает и поднимает глаза на Уилла. — Уилл… — слабо говорит он и подходит ближе. Майк понятия не имеет, что хочет сказать или сделать, но почему-то неосознанно протягивает руки ближе к Уиллу, будто хочет его обнять. — Все в порядке, — качает Уилл головой и слегка отодвигается. — Все в порядке. — Нет, не в порядке, — Майк сжимает кулаки. — Я не должен был так говорить. Клянусь, Уилл, я не имел в виду ничего такого… Уилл тут же реагирует и поднимает глаза, прищуриваясь. — Такого? О чем ты? Он замолкает, потому что извинения кажутся ничтожно маленькими для тех слов, неконтролируемо вырвавшихся из самого сердца. Майк вздыхает и его руки обвисают по бокам. — Прости, я не хотел тебя обидеть. Я просто… Я… Ты мне важен, Уилл. — Я же сказал, что все в порядке, — с нажимом повторяет Уилл, будто вновь включает один и тот же отрезок на кассете. Он опускает взгляд на землю, на доски разрушенного замка, между которыми уже собрались лужи. Майк, следуя за ним, замечает разорванный рисунок с Уиллом Мудрым в груде веток и вокруг его горла сжимаются прутья боли. Бумага раскисла, превратив колдуна в сине-фиолетовое приведение, потекшее по фону. Почему-то вид этого забирает у Майка все остатки сил и он способен лишь выдохнуть: — Зачем? Уилл поднимает лицо. Его голос спокоен, когда от отвечает: — Мы больше не дети. — Но это не значит, что мы должны все уничтожить! — раздраженно возражает Майк. Он чувствует, что взгляд Уилла становится почти жалостливым, и это скручивает его желудок. Он искренне бормочет: — Что мы должны все забыть. — Ну, я ничего не забыл, — резко отвечает Уилл. Становится ясно на что он намекает — Майк ощущает это кожей, будто под его дождевик, который терся клеенчатой стороной о руки и вспотевшую спину, прикрытую футболкой, забрался слизняк. Он оглядывается, проверяя, что фигура Лукаса не маячит между деревьев, и вновь оборачивается к Уиллу, облизывая пересохшие губы. Вдох — и все храбрость собрана в сжатых кулаках. — Ты о поцелуях? — спрашивает Майк. Слово обжигает язык, будто что-то запретное, но в тот же момент сладкое. Уилл вздрагивает, будто он выругался, и опускает глаза. Смелость все еще горит в Майке и он добавляет, уже не пытаясь скрыть обиду: — Если ты не забыл, то почему все это время делал вид, что тебе плевать? — Делал вид… — беззвучно повторяет Уилл и громко фыркает. — Серьезно, Майк? — Тогда почему? Он смотрит на него так, будто Майк сказал величайшую глупость. — Потому что ты и Эл, — раздельно поясняет Уилл. — Теперь все по-другому. «Мы больше не дети». Он повторяет слова Майка, сказанные на заднем дворе дома Уилеров, пародируя его голос, и устало вздыхает. Майк раздумывает над сказанным, что всплывает лишь в вывод — Уиллу не плевать. Он думает об этом тоже. — С Эл по-другому, — медленно говорит Майк. — Это не то же самое, что для нас. Я никогда не думал о поцелуях с ней, как о наших. Уилл смеется. — Что мне на это ответить? Что ты от меня ждешь? — Я не знаю, ясно? Я просто… — Майк бессильно запрокидывает голову, глядя в темно-синее небо. — Я хочу, чтобы мы были лучшими друзьями, как раньше. Несмотря на то, что мы можем целовать друг друга или нет. Я не хочу тебя потерять. Только не тебя. Становится тихо, его слова повисают в воздухе, будто готовые опасть листья, хрупкие и безжизненные. Майк на грани понимает, что сказал «можем» — это прозвучало, будто призрак возможности, от которой у него самого сжимается желудок. — Мы же друзья? — неуверенно спрашивает он. Уилл кивает и издает легкий смешок, который таит в себе иронию, которую Майк не может объяснить. — Конечно. Что-то тянет его вперед и Майк подступает ближе, заглядывая Уиллу в лицо, находя взглядом его большие влажные глаза. Он с жаром говорит, пытаясь не обращать внимание на нервную дрожь в руках — во всем своем теле. — Я не хочу тебя терять. Пожалуйста, — просит Майк. Его ладони зудят от желания обхватить плечи Уилла и прижать к себе. — Пожалуйста, Уилл. Пожалуйста. Тот морщится, но в этом нет недовольства, только недопонимание. — Пожалуйста что? Майк молится, чтобы Лукас не вернулся раньше времени, и подступает еще ближе, делая шаг. Его промокшие с прилипшими комьями грязи кроссовки касаются носков кроссовок Уилла, в которых хлюпает вода. Майк замечает, что дыхание у Уилла перехватывает, но, возможно, дело в том, что он продрог до самых костей. — Прости меня, — мягко произносит Майк. Он использует тот самый тон, которым говорил с Уиллом, пока тот дергался в попытках вырваться из веревок, которыми его привязали к стулу, чтобы спасти от Истязателя. Его губы начинают дрожать, но он не отводит взгляд, всматриваясь в зрачки Уилла, в которых горит что-то незнакомое. Наконец Уилл опускает ресницы: — Я не злюсь на тебя, Майк. Только тогда Майк решается и осторожно берет его за левую руку, чуть сжимая пальцы. Она ледяная, словно у трупа, и ему становится тревожно. — Ты замерз, — хмурится Майк. — Ты как ледышка. — Я в порядке, — отмахивается Уилл, но руку не отбирает. Что-то необъяснимое движет им, будто бы тот факт, что Уилл его не отталкивает, становится знаком, и Майк наклоняется. Он тихо выдыхает, словно предупреждение: — Можно?.. Он улавливает легкий, сомневающийся кивок, и лишь после этого оставляет крошечный едва ощутимый поцелуй на лбу Уилла, а потом еще один, но чуть ниже — над переносицей. Прикосновения похожи на вспышки лампочки, мигающей под потолком. Майк не может сдержать робкую улыбку, замечая, как Уилл прикрывает глаза, подставляя лицо под поцелуи, и поднимает правую руку, опираясь о его предплечье. Он прижимается губами к холодным щекам, постепенно теплеющим, к шмыгающему носу, к изгибу подбородка и опускается ниже, свободной рукой поглаживая Уилла по локтю. Майк успевает коснуться губ Уилла дыханием, прежде, чем тот вздрагивает и слегка отодвигается, не позволяя большего. Сердце болезненно сжимается от понимания, что все действительно иначе, что весь разговор и ссора были не из пустого места. Майк в замешательстве останавливается, не зная, стоит ли продолжать, но в следующее мгновение Уилл приподнимается на носочки и обхватывает его лицо потеплевшими ладонями. Его губы прижимаются к губам Майка, нежные и мягкие, такие знакомые и в то же время забытые. Он неумело и невинно трется ими, и в голове у Майка загорается свет, который одновременно освещает, но и выставляет на обозрение тщательно скрываемую правду. Ему хочется этих поцелуев. Он жаждал их изучить, попробовать именно с Уиллом. С Уиллом. Майк обхватывает руками Уилла, то ли в попытке согреть, то ли просто почувствовать, и отвечает. Он испытывает укол вины от собственного умения целоваться, не как раньше, а намного, намного умелее. «Это совсем не как в детстве», — как через вату думает Майк. В теле разрастается напряжение и жар, который полыхает в животе, в груди, в руках и ладонях, норовя спалить его до черна, но прежде передать Уиллу, отогрев его. Это незнакомое, но увлекательное ощущение, которого не было с Эл, сколько бы часов подряд они не целовались — Майка это пугает. Все заканчивается быстро. Майк успевает ухватиться за бликующую на периферии мысль, что он на пороге чего-то нового, чего-то неизученного и потрясающего, когда Уилл отстраняется, пытаясь отдышаться. Их губы горят, хотя прошло, наверное, меньше трех минут. — Уилл, я… — шепотом произносит Майк, но не успевает договорить. — Ребята! — раздается крик Лукаса и они отскакивают друг от друга. — Ребята, вы идете? Уже потом, сидя в подвале напротив Эл и Макс, внимательно слушающих рассказ Уилла о том, что он почувствовал у замка, Майк ощущает связь, окрепшую между ними. Им не нужно было говорить об этом, достаточно было одного взгляда, который тут же разъединялся. Майк незаметно трогает губы, все еще хранящие ощущение поцелуя с Уиллом. Если бы он знал, что эти три минуты поцелуя у разрушенного замка станут их последними на долгие годы, он бы поступил иначе. *** Год, когда Байерсы и Эл уезжают в Ленору, становится самым невыносимым для Майка. Кажется, что ему должно стать легче, но это не так. Его сердце скручивается из-за отсутствия Уилла, который был его лучшим другом, из-за Эл, о которой Майк никогда не хотел прекращать заботиться. Они обмениваются письмами, но почему-то Майк, читая каждое «С любовью, Эл», не может заставить себя написать то же самое в ответ: он вспоминает поцелуй у разрушенного замка Байерса, с растущим страхом осознавая, что тот все испортил. Теперь его голова была с червоточиной, с подгнившими мыслями, которые никогда не касались ни Эл, ни влажных поцелуев с ней, ни глупого флирта и хихиканья. Майк хочет забраться себе в череп и отмыть мозг от всего, что не должно было быть в нем. Мысли роились внутри, особенно яркие по ночам, когда он оставался наедине с собой и полыхающим внутри жаром, который не гас, сколько бы холодного душа Майк не принимал. Он думает про Уилла и, что хуже, видит его в деталях, порой ужасающе стыдных. Иногда он ловит черты Уилла в парнях из фильмов или у кого-то из школы — в линии улыбки, изгибе плеч или манере отбрасывать волосы с глаз, но это лишь тень, дразнящая своей неполнотой и поэтому еще сильнее распаляющая искру. Сначала Майк не слишком понимает её суть, но когда мысли переходят во сны, из которых он вырывается вспотевшим и пристыженным, то начинает ненавидеть. Он начинает грызть ногти и принимать слишком горячий душ утром, чтобы наказать себя за очередной сон, который не должен был сниться. Тайком, будто преступник, в журналах и книгах он смотрит не только на женщин, но и на мужские фигуры, словно вырезанные из камня или, наоборот, упругого ясеня, и с каждой секундой, когда его глаза задерживаются на изгибах, кожу покрывает слой страха. «Со мной что-то не так», — думает Майк с ужасом, но не может это прекратить. Однажды он случайно слышит, как отец за ужином рассказывает матери о чьем-то коллеге, которого тихо выпроводили с теплого места в компании из-за «нездоровых наклонностей». Голос Теда звучит бесстрастно, просто новость, как и любая другая, но Майк знает, что в словах скрыто презрение, если не ненависть. Майк замирает с вилкой в руке, чувствуя, как его собственная тайна, его сны и тот неправильный поцелуй у замка Байерса, начинает загнанно трепыхаться под ребрами, будто их вот-вот вывесят на общее обозрение. Он опускает глаза в тарелку, и весь остаток ужина видит только размытое пятно картофельного пюре. Уилл не пишет ему и не звонит, и уверенность Майка в том, что они остаются друзьями, даже несмотря на происходящее, слабеет. Конечно, он спрашивает у Эл про него и та отвечает, что Уилл много рисует, но что именно никогда не показывает, уклоняясь и прячась в комнате. Майку тоскливо, потому что от него Уилл никогда не скрывал, что изображает на бумаге. Неведение разъедает его, будто яд. Он думает, что, наверное, Уилл нашел в Калифорнии новых друзей, куда более крутых, нормальных, не таких, как он, Майк. Может, он уже показывает свои рисунки кому-то другому или, более того, дарит? Майк пытается успокоить свою ревностную злость, что он в любом случае лучше всех знает Уилла — у него была фора на годы, чтобы обогнать кого угодно, но это лишь отсрочка до следующего раза. Он не знает, что делать с этими мыслями, тяжелыми, будто булыжники, и пишет письма. Много писем, в которых — хотя бы в которых — Майк честен с собой, пусть и не всегда. Он перечитывает собственные скачущие строчки и зачеркивает, стыдясь того, что было в голове, вылитое на бумагу. Когда Майк, Дастин и Лукас вступают в клуб «Адское пламя», он наконец-то находит в себе облегчение. Наверное, и из-за Эдди, который глава клуба. Он впечатляется Эдди, потому что тот воплощает в себе все, что никогда не будет у Майка, кем он не умел быть. Он не просто смотрит, слушая сюжеты или, как Дастин, видя в нем кого-то по-настоящему крутого, на кого можно равняться, а любуется. Порой Майку кажется, что Эдди перехватывает его взгляд и легко, дразняще улыбается, и это подогревает его симпатию и чувство принятия. Может, Майк тоже может быть другим. Как Эдди. *** Весной он едет в Ленору. Майк готовит себя к поездке за неделю, думая про Уилла и представляя их встречу. Он не особо раздумывает, когда сует в набитую вещами сумку одно из писем, над которым сидел в одну из ночей, освещенный только кругляшом лампы. Он знает, что должен быть осторожен, чтобы не обжечься, если тот и правда стал… другим. Майк боялся, что не узнает Уилла, что дурацкая фора дружбы, данная ему, в итоге окажется бесполезной безделушкой, потому что куда важнее знать нового Уилла, чем того, что испуганно вскидывал глаза при звуке шагов Лонни. Но, что самое главное, Майк не покажет, что именно он думал про Уилла ночами, ворочаясь с бока на бок и глядя на синие стены своей комнаты. В аэропорте на него налетает Эл, с жаром и восторгом обнимая. Он целует её и вручает глупый букет цветов, лишь после замечая блеск разочарования в её глазах, но понять в чем проблема не успевает, поднимая голову. Уилл стоит рядом с Джонатаном, он сжимает в руках свернутый лист бумаги, и сердце Майка бешено подпрыгивает. «Он вырос», — думает он, окидывая Уилла цепким взглядом. Он стал крепче — намного крепче, чем раньше, хоть и все еще по-подростковому нескладный — и вытянулся, но остался чуть ниже Майка. Прежде болезненно-бледная кожа была покрыта легким калифорнийским загаром, который оттенял волосы и глаза Уилла, детская припухлость сошла с его щек и линия челюсти стала четче. Майк не успевает подготовиться, когда Уилл, сияя радостной улыбкой, подпрыгивает к нему и раскрывает руки для объятия. Когда он оказывается лишь в шаге, Майк чувствует сладковатый, едва уловимый яблочный запах, к которому примешалось что-то новое, что-то… взрослое, и его сердце сжимает паника. Вместо того, чтобы принять объятие, он неуклюже хлопает Уилла по спине и выдавливает идиотскую нервную улыбку. — Привет, — кивает он и тут же цепляется за свернутый в рулон лист бумаги. Майк помнит, что Эл писала про картину, над которой Уилл работает, и его скручивает ревность при мысли, что она была «для девушки, которая ему нравится». Он поднимает брови, словно не знает о ней ничего: — Что это? Улыбка Уилла становится похожей на хрупкий лед на поверхности озера, а потом вовсе исчезает. Он быстро отодвигается, опуская глаза. — Ничего, — бормочет Уилл и прижимает к себе рулон. — Просто картина. — Круто, — кивает Майк, думая, что голос Уилла теперь совершенно другой. «Я бы знал это, если бы он хоть раз позвонил или ответил на мой звонок», — с едкой досадой думает он. Уже сидя в машине и болтая с Эл, которая сияет улыбкой, милая, аккуратно причесанная и румяная, Майк понимает, что день пройдет отвратительно. Он пытается улыбаться ей в ответ, спрашивает о школе, целует в щеку и поправляет ее волосы, краем глаза поглядывая на Уилла, который отвернулся к окну, притворяясь молчаливой статуей. По какой-то причине это вызывает в нем поднимающуюся волну недовольства, готовую затопить с головой. Хотя дело, разумеется, не только в том, что Уилл делает вид, что Майка не существует, не в том, что между ними вновь окреп лед, и точно не картине для какой-то девушки, а в нем — Майке. Потому что вместо того, чтобы быть сосредоточенным на Эл, Майк продолжает думать про Уилла, про его еле уловимый запах, вид открытых подкатанными рукавами предплечий и коротких волосков на затылке. Его сердце, которое должно было затрепетать от объятий Эл, вместо этого упало от одного взгляда Уилла. Майк злился на себя, потому что он был слаб настолько, что сдался на первой же минуте, хотя клялся, что будет… нормальным. Хотя бы рядом с Эл. Его раздражение вырывается наружу в Ринкомании, когда Эл, облитая коктейлем и заплаканная, сбегает куда-то вглубь здания. Уилл, шагающий следом с тем же потерянным, странным видом, который лип к его лицу весь предыдущий час, не прекращает быть напряженным и его растерянные «я не знал, что она врала тебе» добавляет масло в огонь. — А что насчет нас? — бросает Уилл так, будто имеет на это право. Майк тормозит и резко оборачивается. Он не может поверить, что Уилл на самом деле это сказал, и просто стоит, замерев как соляной столп, слушая его. Невинное и потерянное выражение лица Уилла, будто у щенка, наконец меняется на искренне сердитое. — Зато ты писал письма Эл, — с неприкрытым обвинением добавляет Уилл. Его синяя в клетку рубашка контрастирует со светлыми брюками, будто светящимися в неоновых лампах. Неверяще глядя на него, Майк взрывается спустя секунду: — Потому что она моя девушка, Уилл! — взмахивает он руками. Он произносит это так, словно напоминает самому себе, что, да, Эл его девушка и именно поэтому он должен думать лишь о ней, о её запахе и распущенных вьющихся волосах. О поцелуях с ней. — А мы? — глаза Уилла блестят и Майк, глядя прямо в них, понимает, что он и правда изменился. — Мы — друзья! — он еще раз взмахивает рукой, окончательно обрубая между ними что-то, что мутно мерцало. Уилл смотрит на него, словно на предателя, и Майк зачем-то повторяет, разделяя: — Дру-зья. Он прав. «Я прав», — говорит сам себе Майк. Разве они не пришли к выводу, что они друзья, когда последний раз поцеловались у разрушенного замка Байерса? Последний раз, когда Майк попытался согреть Уилла, как делал это с тех пор, как тот был одержим Истязателем. Разве это не стало понятно, когда Уилл начал игнорировать звонки, когда не написал ему ни строчки, когда так долго работал над картиной, предназначенной не Майку, а кому-то… кому-то чужому. — Но мы были лучшими друзьями! — возражает Уилл и портит все. Наверное, Майку на самом деле не стоило открывать рот, начинать выносить эту грязь прямо сейчас, когда Эл была унижена своими одноклассниками и нуждалась в нем, но он не может остановиться. Его бесит все, но больше всего — он сам, и эти чувства питают его так долго скрываемое недовольство. Объяснить это Уиллу кажется невозможным и не только по причине, что он действительно не интересовался жизнью Майка целый год. — Может, ты должен был писать мне больше? — выпаливает Майк. Он догадывается, что это глупая нападка, просто чтобы защитить себя, но — Почему это я виноват? Я должен был догадаться? Я должен был читать твои мысли, пока ты… Он едва успевает замолчать, чтобы не ляпнуть: «пока ты рисовал в своей комнате для какой-то девчонки». Майк переводит дух, опуская взгляд, потому что смотреть на Уилла становится невозможно тяжело. — Давай просто найдем Эл, — выдыхает он и разворачивается. Они не разговаривают до тех пор, пока не возвращаются в дом Байерсов. Эл, разбившая девчонке нос роликом, молчит, погруженная в себя и с опухшими глазами. Майк думает, что всего пару часов назад, сидя точно так же на заднем сиденье дурацкого желтого фургончика, все казалось иным. И Эл улыбалась, и Уилл, хоть и казался далеким, но хотя бы позволял Майку надеяться, что у них есть шанс поговорить нормально. *** Вместо разговора он получает пару нервных срывов: когда ссорится с Эл, когда ее увозят, сцепив наручниками, будто какую-то преступницу, когда впервые ступает в комнату Уилла, пока он пакует рюкзак, встав на колени у комода. Все, что происходит, разумеется, отвлекает его от гадских мыслей, но ненадолго — в некоторые моменты Майк все равно тянется туда, куда не стоило. Он хочет придушить себя за то, что даже когда его девушку увезли военные, когда в их ногах умер от пули мужик, больше он думает про Уилла. И все же… все же… Все же Майк рад, что им удается поговорить. Это странный разговор, потому что большую его часть Майк не может оторвать глаз от Уилла, чувствуя себя потерянно от осознания как иначе тот выглядит. Может, именно мысли об Уилле его заземляют, не давая окончательно сорваться, потому что так много происходящего за короткое время слишком тяжело, даже для Майка, который очередной год втянут во что-то странное. «Я чувствовал, что чуть не потерял тебя», — пробормотал Майк в комнате, кусая губы и глядя на Уилла. Боже, они на самом деле должны оставаться лучшими друзьями. Лучшими. Друзьями. Но почему последний взгляд, брошенный Уиллом, ощущался совсем иначе? Как и всегда именно Уилл тот, кто дает ему силы. Майк испытывает странные ощущения, медленно докапываясь до мысли, что даже любовь к Эл зависит от того, что именно и сколько даст Уилл. И он дает. «Моя супер-девушка», — думает Майк, сжимая в руках лопату. Солнце Невады печет его макушку, по линии позвоночника и на линии роста волос собирается пот, стекая струйками. Майк пялится на торчащую, еще не до конца закопанную руку застреленного копа, и размышляет. Он должен быть сильным, должен выполнять свою роль супер-парня, который любит свою девушку, пишет ей письма с неизменным «с любовью» в конце, должен поддерживать ее, не сомневаться в чувствах и быть… быть нормальным. Майк обхватывает черенок лопаты. Таким он не был, правда, признаться Эл в этом не было возможности. Он не мог ее подвести, точно не сейчас, когда она уязвима. Майк не был готов, будучи настолько близким, нанести ей удар в самое сердце исподтишка, будто предатель. Как вообще можно было признаться в чем-то, когда на нем была такая ответственность? Когда в него верят все, кроме него самого, потому что Майк знает, что притворяется. Он моргает, перехватывая на себе внимательный взгляд Уилла, и торопливо отворачивается. Майку не хочется признавать, что, очевидно, именно Уилл, как и всегда, видит его лучше всех. Это осознание хуже всего, потому что оно просачивается в разум и сердце Майка, напоминая о том, что он так яростно пытался скрыть, похоронить глубоко в себе. Это напоминает о себе в фургоне, когда Уилл, пошарив в рюкзаке, протягивает ему картину. Чувство, вспыхнувшее в груди Майка, почти невыносимое. Оно скручивает его внутренности, обжигает раскаленным сиропом, заставляя вариться в крови и сладости, потому что Майк догадывался, или, вернее, эгоистично желал, чтобы картина была лишь для него. Его губы пересыхают, а пальцы дрожат, когда он принимает подарок. Уилл наблюдает за Майком, слегка улыбаясь, его глаза сияют искрами. «Боже», — думает Майк и пялится на двигающиеся розовые губы Уилла. Он честно пытается сделать вид, что слушает его, хотя, в целом, так оно и есть. Но вид лица Уилла, на который падает свет, веснушек, глупой и милой ровно подстриженной челки заставляют сходить Майка с ума. Он почти не вздрагивает, когда рука Уилла слегка касается его пальцев, и просто кивает, не обращая внимания на то, как тоскливо дрогнуло его сердце при упоминании Эл. «Конечно, это была Эл», — хмыкает про себя Майк, но увлекается огнем, горящим в глазах Уилла, который зажигает и его тоже. — Мы бы все рухнули без сердца. Без тебя, — мягко произносит Уилл, и Майк чувствует, как его окутывает волна признания и удовольствия. Уголки его рта дрожат от улыбки и он едва сдерживается, чтобы не выпалить что-то глупое и неосторожное, что нельзя говорить. Точно не сейчас. Точно не в этом фургоне, а, может, и не в этой жизни вовсе. Точно не Уиллу. От этой мысли во рту становится горько, и Майк поджимает губы. «Как глупо», — думает он с жалостью и болью. — Последние месяцы она чувствовала себя потерянной без тебя, потому что… — Уилл облизывает губы, выглядя одновременно погруженным в себя и сосредоточенным на Майке. Он замечает, что чужие пальцы подрагивают, но молчит, просто вслушиваясь в каждое слово. — Она так отличается от других… а когда ты другой, ты чувствуешь себя… Уилл слабо усмехается. — Неправильным. Эти слова вонзаются Майку прямо в сердце. Он чувствовал себя так. Он не просто чувствовал — он знал, что неправильный. И, самое худшее, Майк не Эл, поэтому у него нет оправдания. Он не жертва эксперимента, не девочка, выросшая в лаборатории, не сирота, ищущая свое место в незнакомом мире. Он мальчик из хорошей семьи, с нормальными родителями и нормальной жизнью в почти нормальном городе, но гнильцой внутри, которую нельзя объяснить ни травмой, ни потерями. Он просто… ошибка? Майк сглатывает, сосредотачиваясь на ощущении бумаги на подушечках пальцев, ее шероховатости, и на низком голосе Уилла, который начинает срываться. Он все равно начинает дрожать, когда Уилл выдыхает: «Она боится потерять тебя, так же, как ты сам». Желудок Майка скручивается от тошноты, но он все равно улыбается, потому что лицо Уилла освещено изнутри той самой эмоцией, которую Майк помнил с детства. Когда его глаза отчаянно поблескивают, Майк, кивая на «ты нужен Эл и всегда будешь нужен», догадывается, что Уилл сейчас расплачется. Его руки становятся тяжелыми, будто бревна, и такими же неповоротливыми. Майк хочет протянуть их, обхватить лицо Уилла ладонями, как в детстве вложив в касание всю нежность, все, что теперь он обязан был скрывать. Дракон на картине злобно и хитро скалит пасти на всех трех головах, будто насмехаясь над тем, какой Майк жалкий и неуверенный, в отличии от другого Майка — Майка Храброго, готового вонзить меч в чудовище, стать щитом для друзей. Для Уилла — в первую очередь. Майк ненавидит себя за молчание и слабость, с которыми он слушает, как Уилл беззвучно подрагивает, отвернувшись к окну и зажав рот ладонью. Он просто позволяет этому произойти.