dirty numb angel boy

Чан встретил Феликса в библиотеке. Смотреть на Феликса — неприлично; в груди пульсирует стыд, хочется отвернуться. Не смотреть совсем — невозможно. Впервые Феликс приходит в начале ноября. Весь в белом. Рано утром, в зале только Чан. Массивные ботинки Феликса бухают по свежевымытому полу, звон брелоков нарушает покой. Чан почти принимает его за девушку. Хмурится. Феликс падает в кресло и какое-то время просто сидит, тяжело дыша. Потом не без труда встаёт и выбирает книгу. Его юбка — плиссированная школьная юбочка размера иксэс, — слишком короткая. Кожа слишком бледная. Весь его вид кричит о болезни. Трикотажный топ обтягивает впалую грудь, еле прикрывает остро торчащие рёбра; выжженные осветлителем волосы колют плечи. Чан не должен смотреть, но он смотрит. Феликс приходит на следующий день тоже. И ещё через день. От него пахнет синтетической вишней и сигаретами. Чан чувствует себя зверем, на чью территорию забрело грязное и больное животное из чужой стаи. «Над пропастью во ржи» больше не кажется мостом в потерянную юность; теперь все его мысли занимает это существо. «Блядство». Феликсу нечего здесь делать. Библиотека — место Чана. Единственное место на земле, где не слышно музыки, где вытрахивающие мозги ритмы, рифмы и проигрыши замолкают. Место, где никто не напомнит о чартах, где Чан никому ничего не должен. Где он может часами клевать носом над книгой из школьной программы и это будет лучшим чувством на свете. Место, обитатели которого тихи и предсказуемы. Серые и незаметные, не нарушающие правил. Фон. А Феликс пугает его. Феликс кашляет. Не очень часто, но всегда так, будто его выворачивает наизнанку. В платок. Феликс звенит своими брелоками с сумки и бухает по полу ботинками. Иногда сосёт электронку, пряча в рукав. Феликсу нечего здесь делать, он слишком яркий в своём пиздеце. Он может всё разрушить. За полторы недели Чан несколько раз хотел встать и грубо попросить его выйти. Или позвать охрану — здесь же есть охрана?.. Сказать про электронки, про кашель. Сказать, что Феликс иногда вырубается за столом. Не сказал. Стыд и жалость к читающему на английском больному анорексику съели его. Чан почти решил, что найдёт другую библиотеку. Почти решил. — У тебя… Привет. Не будет сигареты?.. Перед тем, как окунуться в ставшую уже привычной смесь отвращения и стыда, Чан успевает удивиться. Он никогда не слышал голоса Феликса, не представлял, как он может звучать, и удивление пару секунд покалывает брови. Одиннадцатое ноября, десять утра. У входа в здание библиотеки. Голос Феликса низкий и хриплый, Чан слышит, и в собственном рту появляется привкус крови. Теперь он более чем уверен, что у Феликса кровят дёсны. Феликс пошатывается, он снова в ботинках на высокой платформе. На нём чёрная шуба из синтетического, сильно свалявшегося меха, неприлично короткая юбочка в цвет, колготки в мелкую сетку. Извращенец. Его руки дрожат. Снова пахнет неправильной, химозной вишней — его парфюм. Феликс говорит как-то странно, заторможенно, тянет слова. — Нет. — Говорит Чан. — Я не курю. — Правда?.. — Феликс хмурится. Его лицо — страница из анатомического атласа. — Решил бросить?.. — Я вообще не курю. И.. Тебе не советую. Феликс прыскает смехом, зажимает рот рукой, кашляет. Чан думает, что он — сам Чан, — полный идиот. «Тебе не советую», блять. Очень смешно. — Как ска-ажешь… Погода сегодня… Хорошая, да?.. — Да. — Я Феликс. Точно нет сигареты?.. — Я же сказал. — Хорошо-о… Идёшь читать? — Иду читать. — И я. Ты типа… Молчун? Серьёзный… Мужчина?.. Чан нервно улыбается тоже. Что за хуйня?.. — Не то слово, да?.. — Феликс поджимает губы, — Не помню, как будет… Правильно. Вот оно что. Частичка пазла встаёт на место. Чан не хочет и не обязан продолжать диалог. Их настигает порыв ветра, Феликс вздрагивает всем телом и прижимает руку между ног, чтобы удержать юбочку. Господи, блять… Чан не хочет и не обязан продолжать диалог, но его всю жизнь учили быть понимающим и вежливым, из него будто само вылетает… — Говоришь по-английски, да? — На английском. Феликс приоткрывает рот, его и так выделяющиеся на осунувшемся лице глаза на секунду кажутся больше. Хлопает ресницами, потом высоко взвизгивает, сжимает руки в кулачки и подпрыгивает. Смеётся громче, и, кажется, искренне. Его английский звучит ещё ниже и много увереннее: — О, НЕ-ЕТ! Оззи-оззи-оззи! Боже, я думал, ты студент и просто учишь язык, а ты… Фа-а-ак! Ты откуда? Я… Боже, сто лет не… А-а-а-а! — Феликс пищит снова, — Круто, чел! Я… Фа-а-ак, пойдём внутрь? Мне холодно. Хочу курить, но холодно ужасно. Я… Уже сказал, что меня зовут Феликс, я… Очень рад наконец с тобой познакомиться, чёрт-чёрт-чёрт… Чану всё ещё очень стыдно и мерзко — теперь, кажется, даже в большей степени. Это не просто несчастный больной анорексик, думает Чан, когда Феликс втискивается ему под руку и, восторженно воркуя, заводит его внутрь. Этот несчастный больной анорексик, возможно, помнит океанский бриз. Запах эвкалипта после дождя. Возможно, он тоже кормил прилетающих на балкон попугайчиков… Возможно, они прыгали ему на ладони, и он чувствовал, как под разноцветными пёрышками бьются их маленькие сердца. Чан бесконечно скучает по Сиднею, по Австралии. Калейдоскоп воспоминаний мерцает солнцем и бирюзой. Рука Феликса похожа на птичью лапку. «Чел». Оззи. Родной человек. Извращенец. Скелет. Фембой. Чана всю жизнь учили быть хорошим парнем. К полудню у него без труда получается искренне улыбаться в ответ. Кристофер встретил Феликса в ночном клубе. Криcтоферу совсем не хочется отворачиваться; прежде, чем подойти, он ест Феликса взглядом около получаса. Рот наполняется слюной, руки буквально чешутся, дыхание замедляется. Шлюха. Феликс — шлюха, это очевидно. Кристофер смотрит, как Феликс изгибается над барной стойкой, выклянчивая у явно знакомого ему бармена ещё коктейль. Интересно, он уже под чем-то, или стоит его угостить?.. Кристофер улыбается. Явная анорексия его не пугает. Скорее наоборот: такого опыта у него ещё не было. Интересно, насколько легко будет оставить синяк?.. Сломать кисть?.. Есть ли рвотный рефлекс?.. Кристофер думает: многие из тех, с кем он работает, душу продали бы за такие ключицы. Время к утру, пьяная и обдолбанная толпа редеет, играет какой-то пошлый, усыпляющий медляк. Можно действовать. Он заходит сзади, и, не спрашивая, кладёт руки на тощие плечи. — Привет, красавица… — шепчет, утыкаясь в шею. Резко пахнет вишней. Вишнёвым ликёром. Прекрасно… — Ой! П-привет… — Феликс вздрагивает, ёжится. Кристофер уже оглаживает ладонями его талию. Феликс прикусывает губу, будто раздумывая. Потом улыбается, — Угостишь меня?.. — Что хочешь? — М… Маргариту, пожалуйста… — А ножки раздвинешь потом за маргариту, а?.. — Ой... Так сразу?.. — Так сразу, маленькая шлюшка. Сидишь здесь в этой грёбаной юбочке, соблазняешь папочку… Феликс хихикает. Кристофер заказывает маргариту и двойной виски, — бармен косится на него с неприкрытой неприязнью, — и разворачивает Феликса к себе. О… Тот определённо «уже под чем-то» или сильно пьян, взгляд расфокусированный, затуманенный.. Руки скользят ниже, Феликс хихикает снова, цепляется за его пальцы, пытаясь остановить. — Папочка… Нетерпеливый, да?.. — Очень. — П-пожалуйста, давай не прямо тут… Кристофер чуть отстраняется, мол, как скажешь, солнышко, я так-то не засранец, просто правда очень сильно тебя хочу. Разглядывает лицо Феликса. Думает: он видел много подобных ему, — неестественно ви-образный подбородок, двойное веко, острые скулы сожжённые осветлителем волосы, — но настолько далеко ещё никто не заходил. Это не может не восхищать. Феликс заправляет прядь за ухо: — Меня зовут Феликс. Или Ёнбок. Как… Как тебе больше нравится. Кристоферу плевать на его имя, честно. — Я Крис. Сейчас выпьем и можем поехать ко мне домой. Он начинает гладить бёдра Феликса уже в такси. Не может удержаться. Тот закрывает глаза, откидывается на сидение и дрожит. «Холодно, малышка?..» — спрашивает Кристофер, и Феликс кивает. «Ничего, скоро согреемся». Феликс улыбается. Тихо стонет, когда Кристофер движется выше и обхватывает мягкую, совсем крошечных размеров плоть. — Что это тут у нас за штучка?.. — М-м… Стой… — Я спросил, что это. — Шипит Кристофер, сжимая руку. Ему плевать на то, что может подумать таксист, плевать, делает ли он сейчас больно (а он делает, Феликс содрогается, слабо пытается вырваться, но его так легко зафиксировать в одном положении…) — Это мой член, п-папочка… — Такой маленький? — П-перестань… Маленький, мягкий и холодный. Как позабытая в столе игрушка-антистресс. Прелесть. У Феликса вполне могут быть проблемы с циркуляцией… На это Кристоферу тоже плевать, чужое возбуждение его мало интересует, в отличие от собственного. Он берёт Феликса за запястье, сжимает, — тот тихо айкает, — и держит его руку у своего паха, пока тот не начинает поглаживать горячий бугор. Феликс кусает губы и смотрит в окно. В жёлтом свете фонарей его кожа кажется зеленоватой. Ах, кукла, это только начало… «Ты такой сильный, папочка!..» — лепечет Феликс, когда Кристофер подхватывает его на руки на пути от такси до квартиры. Кристофера просто раздражало, как медленно Феликс переставлял ноги, но он ухмыляется. Феликс весит всего ничего. Килограмм… Навскидку… Сорок?.. Тридцать восемь?.. Как ребёнок. Прелесть. Феликс цепляется за него, утыкается лбом в плечо, закрывает глаза. Кристофер успевает подумать, что, будь он сам на месте Феликса, он постарался бы запомнить, куда его несут. Кажется, Феликсу похуй. Это тоже не может не восхищать. Внутри всё ещё тепло от виски. В лифте Кристофер отпускает Феликса, и тот тут же тянется к зеркалу. С тихим «чёрт» с удивительной для его состояния быстротой достаёт из мини-сумочки то ли тинт, то ли блеск, подкрашивает губы, поправляет волосы. Кристофер наблюдает за ним со снисходительной улыбкой. Говорит: — Ты очень красивый. Оставь. — Правда?.. — Феликс улыбается, потом поджимает губы, — Я тебе нравлюсь?.. — Ты был самым красивым в клубе, поэтому я ушёл с тобой, малышка. Феликс хихикает. Лифт оповещает их о прибытии на этаж. Несколько метров — вот и квартира. Тихий щелчок — свет в прихожей. Собственное возбуждение ощущается почти болезненно, но Кристофер следит, чтобы Феликс разулся и повесил свою кожанку на гостевой крючок. Раскидывать вещи ни к чему. По-хорошему, дать бы ему помыться, но терпеть уже нет сил, да и для Кристофера, говоря начистоту, это не то чтобы принципиально. Он затаскивает Феликса в спальню, отбрасывает на кровать, включает лампу на тумбочке. — Раздевайся. Феликс кивает. Без куртки и обуви снимать ему почти нечего. Он стягивает крошечные топик и юбочку, — не из раздела ли для девочек-подростков?.. — и остаётся в одном белье. Бельё тоже какое-то детское. Белое с кружавчиками. После «я сказал раздевайся» снимает и это. В комнате душно, но Феликс дрожит. Прикрывает ладонью свой член. Его тело… Блять. Кристофер никогда не видел подобного так близко. Кристофер думает: это противоестественно. Ахуенно. Бледная кожа обтягивает грудную клетку, рёбра и таз так, что видно каждую кость. Всё будто сплюснуто. Локти уродливо расширяют руки-палочки… Феликс похож на жертву концлагерей, только вот, — Кристофер более чем уверен, — он сам себя до такого довёл. Это ужасает. Это прекрасно. Кристофер рычит, срывая собственное бельё. Феликс покорно склоняется к нему. «Папочка такой большой…» — враньё, к слову, но враньё приятное. Кристофер готов кончить, когда Феликс проводит языком по его стволу, в ту же секунду; но кончает позже, в его неожиданно обжигающе-горячее «внутри». И на его впалый живот. И на лицо. Феликс плачет, повизгивает, до крови прокусывает губы… Оставить синяк на его коже и правда ничего не стоит. К утру он весь покрыт ими и следами от укусов. К утру Кристофер переводит ему деньги — столько, сколько считает нужным, и разрешает остаться немного поспать, потому что Феликс явно не в состоянии добраться домой сам, а вызывать ему, — такому, — такси не хочется. Это ошибка, но разве Кристофер может знать?.. Когда Чан проснулся рядом с Феликсом, ему хотелось кричать. Крошечное, — скрюченное в позе эмбриона, — обнажённое, серовато-бледное существо. Вдох с хрипом в лёгких и еле слышный выдох. Синяки. По всему телу, самые яркие окольцовывают запястья. И солнце. Светит яркое полуденное солнце, Феликс в его свете — полупрозрачный и нереальный. Ангел смерти. Чан помнит, как ложился вчера спать, и он ложился спать один. Запах синтетической вишни пропитал, кажется, всю комнату. Чан смотрит на Феликса, сидит на кровати же, обняв колени. Пялится. Впивается ногтями в собственные ладони. Пытается понять, что здесь могло произойти. Кристофер. Конечно, Кристофер. Всё дерьмо из-за Кристофера; в этот раз тоже. В груди Чана — комок из отвращения, растерянности, страха и чувства беспомощности. Чану хочется быть не здесь. Чтобы этого никогда не было. Феликс вдруг просыпается. Тихо стонет и трёт глаза. — Я сейчас уйду, я… — Феликс почти не смотрит на Чана, пытается прикрыться тонким покрывалом. Его корейский как всегда робкий и неуверенный, — спасибо, что разрешил мне… Поспать. Я сейчас уйду. — Феликс. Это я, Чан. Мы… Мы с тобой ходим в библиотеку. — Чан, откашлявшись, говорит на английском. Не знает, зачем говорит. Мог бы сделать вид, что не узнал его. Не сделал. Феликс трёт глаза снова. У него на щеке след от собственной ладони, взгляд с трудом фокусируется. Феликс выдыхает «блять». Хихикает и валится обратно на постель. — Значит, можно остаться на чай, м-м?.. — Английский Феликса немного ниже и много увереннее. Как всегда. — Честно: я думал, ты девственник и нёрд… Нихуя себе… — Рассматривает свои запястья. — А ты пожёстче любишь. Я не осуждаю, если что. Нормально. Но… Всё болит, фа-ак… Чан должен его выгнать. Должен. Должен. Должен. Чан делает ему чёртов чай. Зелёный без сахара. Даёт свою футболку; она болтается, как на вешалке. Феликс дрожащими руками держит чашку, пьёт маленькими глотками. Говорит, что вообще-то пошутил про чай, но ему бесконечно приятно. Говорит, что очень хочет курить, и что Чан «врушка» — потому что на кухне стоит банка-пепельница. Это пепельница Кристофера. Чан разрешает ему покурить в окно. Феликс садится на узкий подоконник. У него розовая зажигалка с принтом Хэллоу Китти, а ещё он, кажется, совсем не стесняется своего маленького тонкого сморщенного члена. Он усмехается — чувствует, что Чан смотрит. Чан отворачивается. Начало конца. Всё это — начало конца. ???????? Со стороны окна снова тянет дымом; Кристофер давит сигарету в пепельницу, Чан называет его ёбнутым уродом. У Чана много аргументов, но все они тонут в насмешливых чёрных глазах, бьются о «попизди мне тут, маленькая депрессивная истеричка». «Папочка просто хотел развлечься». «Разве тебе не хотелось увидеть его голым? Трахнуть, м-м?..» Чан зажимает уши ладонями и шепчет «нет-нет-нет-нет-нет, Крис, ты с ума сошёл, хватит лезть в мою жизнь…» Кристофер берёт его за руки, сжимает запястья и шипит «слабак». Потом идёт в душ; Чан сидит на кровати. Его трясёт от тревоги. За Феликса — в основном за Феликса, потому что Кристофер способен на многое, но за самого Кристофера немного тоже — кто знает, чем именно болен Феликс?.. Когда Кристофер возвращается, обнажённый, с красноватой, распаренной кожей, Чан лежит, отвернувшись к стене. Кристофер бесцеремонно пристраивается сзади, обхватывая его за живот. Чан протестующе скулит, но у Кристофера очень сильные руки. — Расслабься, братишка. Хорошо?.. Не будь недотрогой. — Крис… Я хотел тебе врезать, вообще-то. За Феликса. — Какие мы жалостливые… На нём заживёт. Забей. Это не твоя вина. И… Я сказал, расслабься. — Как работа?.. — собственный голос предательски-хриплый. Чан никогда не умел отказывать Кристоферу… — Замечательно. Хан по тебе скучает. И… Этот Хёнджин, айдол, неплохой парень. Тупой как пробка, но с таким личиком люди сожрут от него всё что угодно. Почти закончил ему альбом. Разорвём чарты… Руки Кристофера ползут ниже. Чан дышит тяжелее. Они давно не виделись, вообще-то; расписания не совпадали. При всей мерзости Кристофера, — Чан злится, всё ещё злится, — он всегда был единственным человеком, который мог должным образом сделать Чану хорошо… — Я тебя ненавижу, ты знаешь? — Чан разворачивается, их губы в миллиметре друг от друга. — Это взаимно, братишка. Феликс остался в их жизнях, словно пятно крови, не отстиранное вовремя. — Сказали, я не доживу до марта. — Феликс снова сидит на подоконнике. Снова в футболке Чана, огромной, растянутой, с флагом Австралии. Снова курит. Затягивается с таким наслаждением, — даже поскуливает от удовольствия, — что хочется отобрать у него сигарету и тоже попробовать. Пахнет, правда, отвратительно. И немного — ментолом. — Кто сказал?.. — Чан ковыряет вилкой суховатую куриную грудку. Смотреть на Феликса и есть — та ещё пытка. «Не доживу до марта…» Такими темпами — точно нет. — Врач. — Феликс кашляет. — Ему не нравится мой кашель, и анализы… В целом, дерьмовые. И ещё, знаешь… Бла-бла… Нужно бросить курить и нюхать, начать… — тут Феликса чуть передёргивает, — начать… Есть «нормально». Фак. Феликс питается в основном супами и желе. Чан теперь старается держать у себя в холодильнике что-нибудь для него. Он гуглил, сколько живут люди в таком, как у Феликса, весе. На удивление много. Чану больше не стыдно пялиться — он знает, что Феликсу это нравится. А Кристоферу, кажется, нравится Феликс, — нравится обладать им. Запрещать ему продавать своё тело другим. Оставлять на нём новые синяки. Сейчас у Феликса все предплечья фиолетово-жёлтые, но, кажется, ему плевать. — И что… Какой у тебя план? — вопрос какое-то время висит в воздухе; как дым от сигарет Феликса. — Сдохнуть, наверное, — Феликс, наконец, хрипло смеётся. — Не знаю. Как будто жить уже незачем. Но… Хотелось бы умереть не зимой. Терпеть не могу зиму. — Ты не думал вернуться домой? — В Австралию? — Феликс достаёт ещё одну сигарету и, не встретив протеста, щёлкает зажигалкой. — Папочке… В смысле, моему настоящему отцу, не нужен сыночек-пидор, он это ясно дал понять. Некуда мне возвращаться. — Настолько всё плохо? — Чел… Не хочу об этом, ладно? Феликс перебрался сюда, — в Корею, — почти десять лет назад. Не то чтобы Чан или Кристофер интересовались его биографией, Феликс сам время от времени вбрасывал факты. Всё началось с песни — с внезапно попавшейся в Спотифае «So Good» Хёнджина. «Какая, блять, гадость, переключи, я её НЕНАВИЖУ» — зашипел Феликс, зажимая уши ладонями. «Э?.. Песня как песня?..» — Чан, с полгода назад эту песню спродюссировавший почти полностью, замер, не зная, чего ожидать. «Лайф из соу гуд пока меня ебут…» — Феликс пренебрежительно закатил глаза, — «Этот козёл ебался с половиной общаги и со мной в том числе. Потом стал верхушке насасывать. Конечно, он теперь в топе. Золотой мальчик, талант…» — Феликс отвернулся к окну. Его плечи дрожали. Феликс собирался стать айдолом. Четыре года в статусе трейни, несколько пластических операций за счёт компании, тысячи часов танцев и пения и диеты, диеты, диеты… «А потом ты уже староват для дебюта. Прикинь? Потом ты никому кроме грёбаных извращенцев не нужен. И семье своей больше не нужен — из-за грёбаных извращенцев. Вот так». Сейчас декабрь. Пятое число. Декабрь, январь, февраль, март… Холодает. Они больше не ходят в библиотеку. Чан купил Феликсу несколько книг, — тот, потупившись, попросил детские, пришлось искать на интернет-барахолках. Теперь читает иногда. Подоконник стал его крошечной территорией здесь; он сидит, листает книги и пускает в окно дым. «Хотелось бы умереть не зимой». Время пошло?.. Больше всего на свете Феликс любил летать. — Хорошо, хорошо, хорошо, как же хорошо, папочка… Кристофер улыбается. Ему тоже очень хорошо. Чан не одобряет наркотики, но кому важно мнение Чана?.. Феликс под ним сейчас особенно прекрасен. В его расширенных зрачках — вселенная, улыбка абсолютно счастливая, он царапается в ответ, выгибается… «Ещё, ещё, ещё, ещё, ещё…» Кристофер целует его, обдолбанного, надеясь поймать остатки того, что Феликс втирал себе в дёсны, кусает его тонкую шею… Внутри Феликса так пиздецки горячо и узко… — Чей ты?.. — рычит Кристофер уже на грани; вдавливает Феликса собой в матрас, прижимается губами к его холодному уху. — Чей?.. — Твой… Твоя шлюшка, папочка, только твоя… Феликс не кончает — он почти никогда не кончает, но имитировать — привычка, поэтому стонут они в унисон. «Да-да-да, вот так, папочка, да, наполни меня…» Кристофер завершает внутрь и замирает на нём. Так, наверное, чувствуют себя звёзды, взрываясь. Феликс больше его не боится. Феликс хочет его. Хочет боли, хочет ещё порошка, хочет растворяться… — Ты же напишешь мне песню?.. — голос, сорванный от стонов, через глубокие, отчаянные вдохи. — Конечно, детка. Ты будешь звездой… Бренды будут лизать твои ножки… — Хочу лайтстик в форме кристалла. Голубенький… — А ещё что хочешь?.. — Хочу в первом клипе быть как ангел. Спеть… Обо всём. Феликс жмурится и улыбается, и Кристофер знает, что он видит и слышит там, за закрытыми веками. Полные стадионы, залитые голубым светом. Слёзы в глазах девчонки в первом ряду. ТВ-шоу. Вопрос на интервью. Этот чёртов вопрос: каково это — знать, что останешься в вечности?.. — Крис… Ты же веришь, что я особенный?.. Ты же… Поэтому меня выбрал?.. Кристофер тоже закрывает глаза. Утром, в мутной, похмельной реальности, Феликсу стыдно за свои мечты. В январе Феликсу стало хуже. Чан привык просыпаться от его взгляда. Больше не стыдно смотреть в ответ, теперь почти «всё равно». Феликс тонет в соседней подушке. Протягивает руку-лапку и касается его щеки. Чан не отстраняется: делай что хочешь, умирающий мальчик. Феликс кашляет. Тихо, во вторую ладонь. — Доброе утро, чел. Время сиять… — Что-то случилось?.. — Да. Вчера Феликс был у врача. Феликс убирает руки, смотрит в потолок. — Ага. Мне… Вроде как предложили сдохнуть в больнице за миллиарды вон. Я сказал, что у меня есть парень, что… Нужно посоветоваться. — Нужны деньги? — Чан ничего не должен Феликсу, но вопрос вылетает сам собой. — Не-а. В пизду больницы. Нужен бро, который будет со мной до конца. Я знаю, я тебе никто, не парень. Но… — Феликс кусает губы. — Ты сможешь трахать меня до последнего. Договорились? Пока не развалюсь. Я… Это глупо, но я очень… Очень не хочу быть один. Хорошо? Чан просыпается окончательно почти мгновенно. «Сможешь трахать меня до последнего». Боже… Кристофер будет, и осознание — как будто воды налили за шиворот. Феликс пошёл к врачу из-за начавшихся проблем со зрением и усугубившихся с терморегуляцией. Рука, две минуты назад касавшаяся его щеки, была ледяной. — Чел… — на самом деле Чан совсем не знает, что может сказать. — Пожалуйста. Я… Я не хочу умирать среди людей, которые думают на другом языке. Понимаешь? Может, они все пиздят и я вообще не умру, хотелось бы верить… Но… — Шёпотом, — Пожалуйста?.. Чана всю жизнь учили быть чёртовым хорошим парнем. Он смотрит в ввалившиеся глаза напротив, и вдруг вспоминает их первый разговор. Свой стыд и попугайчиков на балконе. — Оззи-оззи-оззи?.. — Тихо говорит Чан, протягивая мизинец. — Ой-ой-ой, — смеётся Феликс, цепляясь за него своим. Всё ухнуло вниз, как вагонетка на русских горках. Это происходит после секса. Тринадцатого января. Феликс стал менее вовлечённым, даже под наркотой, но Кристоферу плевать — у Феликса всё ещё есть раздолбанная дырка, в которую можно толкаться. Всё ещё есть ключицы, о которых мечтает каждая дура-трейни. Феликс всё ещё называет его «папочкой», теперь, правда, без особого энтузиазма. Кончая, Кристофер хватает Феликса за шею — есть риск сжать слишком сильно, но этот риск и усиливает собственный экстаз. Кристофер, кажется чувствует каждую его косточку там. Ощупывает гортань… Вдруг становится мокро. — Блять… Блять, блять, блять, прости… — шипит Феликс, пытаясь вывернуться из-под него, но поздно. Живот Кристофера обдаёт резко пахнущей влагой. — Я не хотел, не хочу, прости, прости… — Это что за хуйня?.. После оргазма доходит дольше, чем хотелось бы, поэтому Кристофер тоже реагирует замедленно. Это моча. Этот гадёныш только что его обоссал. — Оно само, фа-ак, прости, пожалуйста… — Ты, блять, нормальный?! Кристофер сжимает — теперь действительно сжимает, — шею Феликса, тут же выходит из его тела и, ругаясь, вытирается покрывалом. Мокрое пятно на простынях растёт. — Прости, прости, прости… — Блять, хватит! Что за пиздец?! — Не знаю, я, блять, не хочу… Кристофер бьёт его по лицу. Не сильно, это скорее пощёчина. Какого, блять, хуя?.. Феликс закрывает лицо руками и начинает рыдать. Кристофер вскакивает и срывает простыни с кровати, — Феликс летит на пол, как пакет с костями. Конечно же, матрас тоже уже обоссан. — Грёбаное животное… — Прости меня, пожалуйста, прости, мне больно, хватит… — Сюда, блять… Ты что сделал?! — П-прости… Кристофер хватает его за волосы. Тычет лицом в матрас, как провинившегося щенка. Феликс рыдает в голос, надрывно; упирается, царапает его руку, визжит: «хватит, хватит, хватит, блять, я не хотел, прости!» Из его носа течёт кровь. Когда Кристофер отпускает его и включает лампу на тумбочке, кровь размазана по всему лицу, а пятно на матрасе — жёлтое с алыми разводами. Грязь. Кристофер ненавидит грязь. Он выволакивает Феликса из спальни, бросает в прихожей. Долго скребёт себя в душевой; шум воды заглушает скулёж. Потом Феликс, кажется, теряет сознание на коврике у двери. Кристоферу плевать. Он долго сидит на кухне и пялится в пустоту. Запах мочи и собственный крик на секунду вернули его в далёкое прошлое. Он сжимает кулаки так, что вздуваются вены. Светает. ???????? — Я тебя почти не вижу, чел, — глухо говорит Феликс; он постепенно слепнет. Двадцатое января. Сидит на подоконнике, курит. Кажется ещё меньше, ещё скрюченнее, чем раньше. — Хотел сказать одну вещь. — Говори, — глухо же отвечает Чан. Его снова жрёт стыд. И вина — хотя в ушах стучит «это сделал Кристофер». Он не смотрит на Феликса, он смотрит на свои руки. На некрасивой формы обкусанные ногти. На костяшки. Снова пахнет синтетической вишней. Это палёный Том Форд. Лост Черри, — как, блять, иронично. Любимый парфюм. Феликс им обливается, теперь — в попытках перекрыть другие запахи. — Я тебя не люблю, — говорит Феликс. — Я вообще никого никогда не любил. Кроме… — Горько усмехается, — кроме самого себя, но и себя, кажется, любил как-то неправильно, если всё так кончается. Я думал, что любил Джинни… Хёнджина. У которого «лайф соу гуд», но я просто очень сильно ему завидовал. Хотел быть как он. Я думал, что так ощущается любовь. — Дыми в окно, пожалуйста. Соседи жаловаться будут. — Чан чувствует себя ублюдком, но во-первых, правда будут, а во-вторых, он понятия не имеет, как реагировать на признания в нелюбви. — Ой, да. Конечно. — Феликс жмётся ближе к окну. Затягивается, кашляет, продолжает. — Я, кажется, любить вообще не умею. Я думаю об этом много. Маму с папой вспоминаю… Тебе не интересно, да? — Не знаю. — Честно отвечает Чан. — Я хотел сказать, что я тебя не люблю, но я к тебе привык. И я очень тебе.. Благодарен?.. Пусть ты и ебанутый на всю голову. Благодарность тоже ощущается как любовь. Вот. Делай с этим что хочешь, чел. Чан помогает ему спуститься с подоконника. Феликс цепляется за плечи; становится немного больно. Потом они какое-то время сидят на кухонном диванчике. Чан берёт Феликса за руку-лапку. Сам понятия не имеет, зачем. Рука холодная, маленькая, ногти синеватые. Феликс молчит. Потом засыпает, сидя, прямо там. Чан и Кристофер подрались. Орали друг на друга. Утром — жалоба от соседей, разбитое зеркало. Кристофер больше не трахал Феликса. Больше не разговаривал с ним. Только смотрел. В феврале, — пятого числа, — Чан купил Феликсу подгузники. Детские. Феликс плакал так, как ни разу до этого. Потом, кажется, смирился. Криво усмехнулся: «умирать некрасиво, да?..» Чан сказал «да». Застегнул липучку. Кристофер закончил альбом для Хёнджина. Альбом вышел четырнадцатого февраля и ожидаемо взлетел в чартах. Кристофер обдолбался на афтерпати и трахнул кого-то, чьего лица не запомнил. Феликс начал бредить. «Мама, я не хочу умирать». «Папа, прости меня». «Чанни, пойдём на пляж?..» Чан сидел рядом. Слушал. Говорил «завтра пойдём» и «прощаю». Феликс перестал курить, — Чан не помнит, когда именно. Кандидоз, больно. «Точно не хочешь в больницу?..» «НЕ СМЕЙ МЕНЯ ОТДАВАТЬ». Запах вишни выветрился. Пахло мочой и мазью от пролежней. Феликс как-то сказал, что всегда верил в Бога. «Как думаешь, Он пустит меня в Рай?..» Чан честно ответил «не знаю, чел». Феликс плакал снова — тихо, уже совсем слепыми глазами. Солнце и бирюза. Океан. Бесконечность. Отличная погода для сёрфинга. В голове — пустота. Не страшная. Родная. Хорошая. «Пойдём на пляж?..» Внутри столько силы; столько свободы. Кто-то с восторженным криком напрыгивает на него сзади. Чьи-то сильные руки цепляются за его шею. Чан валится на горячий песок. Дезориентация. Потом — собственный смех. Это Феликс. Кожа Феликса медово-смуглая. На лице и плечах — веснушки. У него когда-то были веснушки?.. Не истощение — нормальные, здоровые мышцы. Живые волосы, корни сильно отросли. Феликс смеётся тоже, взбирается на него сверху и прижимается к его груди. Так, будто давно его не видел. Так, будто они друг другу дороги. — Че-е-е-ел… — закрывает глаза. Тепло его тела, тепло льющегося сверху солнца, тепло внутри… Тепло. Они лежат и дышат, полной грудью, глубоко. Феликс целует его шею. Не стыдно. Не страшно. Хорошо. — Чан, я… Вода тёплая. Пойдём?.. Вода тёплая. Сердце колотится. Чан слышит свой голос будто со стороны. — Я тебя поцелую?.. Феликс сам берёт его лицо в ладони. Поцелуй длится вечность. Они, по пояс в океане, жмутся друг к другу. Дыхание замедляется. Феликс тянет его руки ниже, себе под плавки. Там — всё ещё крошечный, но уверенно-твёрдый член.. Чан обхватывает, Феликс стонет ему прямо в губы. — Чанни… Так хорошо… В ночь с первого на второе марта Чан проснулся от того, что кончил во сне. Феликс, рядом, уже не дышал. Кристофер обнимает его сзади. Целует в шею. Кристофер не умеет утешать — нужно ли Чану утешение?.. По лицу всё же текут слёзы. Так принято. Смерть — это грустно. Феликс теперь совсем-совсем маленький; похож на дохлого мышонка. Болезнь забрала всё. Чан закрывает лицо руками. Смерть — это грустно. Так принято. Жаль, что не вышло попрощаться. В трусах липко. Мерзость. Мерзкий. Чан кусает костяшки. «Прости меня… Пожалуйста, прости…» Чан встретил Феликса в библиотеке. Кристофер — в ночном клубе. Теперь Чан позвонит 119. Уйдёт на кухню, будет разговаривать с врачами. Кристофер останется сидеть в спальне смотреть на что-то, что было Феликсом, а теперь — ничто. Они снова остались вдвоём.