acta est fabula!

станешь мне вечной любовью,

раздавив мое сердце в груди?

и в следующий миг, растворившись,

останешься где-то в тени,

где страшные муки и боли,

тяжелые цепи, что будут ужасно

сжимать мне запястья, и кожу до крови

растирать, добиваясь покоя.

прошу, покажи мне искусство,

что в твоем мире живет;

что каждый день тебя душит

и точно когда-то убьет.

☆

      — И что ты в нем нашел? — прозвучало с надеждой. Такой, казалось бы, глупой и бесполезной, совершенно детской, как будто ответ на этот вопрос смог бы в одну секунду решить все проблемы. Или, как минимум, улучшить нынешнее положение.       Но, увы, жизнь — настоящая сволочь. Хотя Сонхо привык видеть вину не в безжалостной судьбе, а в своей склонной к тревожным мыслям голове. Но если к ним он привык, то бесмыссленная и долгая влюбленность ему казалась приставленным к виску ружьем — не получалось ни вздохнуть, ни сосчитать, сколько секунд осталось до смерти.       — Красивый он... — одна фраза за миг порушила многообещающее молчание перед ней. Оно давало странную надежду на хотя бы немного содержательную мысль.       Однако, в этом случае верить было бесполезно. Можно было только вместо «опускаются руки» сказать «да пошел ты нахуй, Сонхо», развернуться и уйти, хлопнув дверью.       — И все? Ты, блять, серьезно так страдаешь по его красивому личику?       Расфокусированный до этого взгляд Сонхо в секунду перемещается на одну точку — брови хмурятся при внезапном взгляде на Джэхена.       На него это так не похоже. Будто вечно натянутые, идеально оттого прямые струны нервов в его голове одна за одной больно лопаются, путаются между собой и становятся странными отчаянными искрами звезд в глазах. По ним не всегда получается понять намерения: то ли Сонхо просто-напросто запутался в попытке к этому пугающему хаосу привыкнуть, то ли уже строит четкий план по твоему убийству, содержащий в себе пункты и уточняющие подпункты.       — Нет, он... — убийство отложено на потом, сейчас усталость оказалась сильнее, — он весь красивый. Не только лицом, а вот... Бля-ять... — он пальцами в отросшие волосы зарывается, стыдливо пряча лицо.       И как же это, черт возьми, на него не похоже. Как же резко хаотичный поток не поддающихся никакому логическому объяснению чувств способен вогнать в страшнейший отчаянный ступор.       И как бы Сонхо был бы рад разом перестать чувствовать. Совсем. Ведь лучше так, чем тратить уйму времени и сил на тщетные попытки усмирить тревожно-сумбурный ураган в голове, сносящий абсолютно все на своем пути, рвущий те тонкие и нежные струны, с которыми обращаться бы максимально нежно, играя переборы лиричных аккордов.       — Слушай, а ты не думал, что... — у Джэхена каждый раз подозрительно легко получалось найти момент, чтобы попытаться сгладить углы, — вдруг ты тоже ему нравишься? Ну, никто не исключал ведь...       — Нет.       Резкость напоминала брошенные осколки стекла и заставила ненадолго застыть.       — С чего ты взял?       — Он вел себя очень странно. Как будто ему все равно.       Оглушительным ударом одаривает голову невозможность собрать мысли в кучу. Хотя, казалось бы, раньше его эта проблема никогда не беспокоила, да и для себя Сонхо уже давным-давно все понял.       — В каком смысле? Ты только из-за этого в одну секунду решил полностью исчезнуть из его жизни? Переехать в другой город? Бросить театр, которому ты отдал годы своей жизни? Ты серьезно, Сонхо?       Но в его голове это выглядело совершенно нормально, если не складывать осколки больно режущих переживаний и льдины сожаления в общую картину. Каждое из этих действий он обдумывал часами, днями, неделями — пока мозгу они настолько не приелись и не превратились в часть однотонной рутины.       Ведь так часто бывает: сначала возникает мысль, совершенно, казалась бы, абсурдная, никаким образом не гармонирующая с чем угодно, к чему ее рядом не приставь. И думается, мол, что это такое? Бред собачий да и только. Выстраиваются в ряд по струнам отрицания, контраргументы и причины этого абсурда ни в коем случае не совершать.       Но проходит время. Начинают по-странному, но приветливо коммунницировать друг с другом теории, исходы. Мысль селится в голове надолго, обживается там, разбрасывает вещи и делает, в общем-то, все, что может сделать место обитания более-менее занятым кем-то дышащим и существующим.       Достаточно пары недель утопания в до ужаса однообразной, но оттого спокойной рутине для того, чтобы мысль эта стала для человека чем-то таким же тошнотворно привычным.       И в момент, когда к этому изначально абсурдному созданию привыкаешь настолько, что начинает оно немного напрягать и стеснять собою в голове здравый смысл, приходится действовать. В один миг купить билеты на поезд, уходящий в этот же вечер, не сказать никому ни слова, чтобы лишний раз не огорчать и не сомневаться.       Палец трясся над кнопкой «заблокировать», но на это решиться почему-то не получилось. Да и какой смысл, если ему все равно?

☆

      Красивый.       Конечно, мать его, ужасно красивый. Но в чем эта красота? Где она прячется? Не стоит же прямо перед лицом, хвастаясь и мелькая дешёвой мишурой и блестками.       Но зачем ей прятаться? А красота ли это? Кто против нее?       Самой некрасивой вещью на свете Сонхо безоговорочно нарекал собственные мысли. Они ему виделись уродливо искомканными лицами с пальцами, напоминавшими засохшие, изогнувшиеся с мерзким хрустом ветки. Они царапали и кромсали плоть мозга, со страшной агрессией дергали по-разному натянутые струны. Из-за их острых когтей они и полопались одна за одной. В этом нет ничего красивого.       А вот Тэсан... Он красивый. Сначала это чувство не получалось описать, потому что быстрые, кажется, подходящие слова растворялись в отравленном пылью воздухе. Не получалось сказать, почему так сильно хотелось рассматривать каждый капелляр, прорастающий под уставшими глазами, растекаясь и расцветая сиренью. Почему хотелось чуть дольше положенного целоваться в искомканной постели после разгоряченного порыва, и почему так больно щемило за рёбрами каждый раз, когда с утренним пробуждением теплого дыхания рядом уже не было. Была красота и в его резких, но уверенных движениях, в немного странной мимике...       Тэсан был рядом, но пропадал он из обжитой небольшой квартиры так же быстро, как набирал короткое сообщение:       «Я приеду, хорошо?»       Пропадал. Оставлял иногда после себя некоторые вещи: то ли просто забывал, то ли очень хотел поскорее вернуться — Сонхо это так и не понял. Все это было так обыденно, дешево и избито, что иногда ненароком получалось сравнить себя только с героем дешевого, но драматичного романа. Скандалов ему, разве что, не хватило. Таких, чтобы с криками, разбитой посудой и жарким примирением. Но о чем скандалить друзьям, которые иногда просто-напросто помогают друг другу с немного более личными потребностями? Да и зачем скандалить?       Однако, разъяренное или расстроенное выражение лица Тэсана тоже красотой обделено не было. Словами не описать тот душевный трепет, что разъедал грудную клетку во время его выступления в театре. Каждая эмоция на его лице, кажется, могла бы сойти за натуру для картины, что после будет долго красоваться в величайших галереях — домах, где хранятся чувства, запечатанные в искусство.       Можно ли так запечатать любовь?       Возможно. Но навряд ли получится выпустить ее из себя целиком. Через искусство можно выразить лишь небольшую ее часть, закрыть на ключ в одной мгновенной эмоции, словно в клетке, где она после будет в бесконечных муках метаться. В ней люди будут находить собственные смыслы, она будет беспощадно будить в их головах давно уснувшие или запрятанные как можно глубже чувства. Те, что пережиты и перемолоты в мясорубке рёбер сотни раз. Те, что намешаны в огромном давлении с вечно пульсирующей кровью и спрятаны за сердцем.       В этом, наверное, и есть вся суть искусства: пробудить в любопытном зрителе эмоцию. Заставить ощущать, мыслить, давиться чувствами и бесконечно кашлять полной воздуха грудью. Так, чтобы до почти физического ощущения смело душащих на шее рук.       На клетку были похожи и собственные цикличные метания. Бесконечное желание со временем начало сростаться с острыми лозами привязанности, болюче протыкать лёгкие, оплетать их. Искренние чувства душили, просили отстраниться и держать дистанцию. Тревога и влечение, крепко держась за руки, цеплялись за последнюю надежду на счастье, словно якорь.       На останках разорванных нервов с мерзким хохотом плясал диссонанс.       Пыльцы вновь и вновь с щекочущей прохладой переплетались меж собой, застывали мертвой хваткой. Губы болезненно сталкивались, съедая все невысказанные слова об искренней любви и закутанных тьмой страхах. Глаза в глаза. Кожа к коже. Ближе, чувственнее.       Фальшиво.       Сколько фальши прячется под маской красоты?       Кожа к коже. Отросшие темные волосы беспорядочно раскидывались по белоснежным наволочкам. Соленая капля пота отражала в себе свет от неяркого торшера. Темные круги под глазами собирали все звезды с неба. Дыхание, такое прерывистое и настоящее, напоминало горячее аккуратное прикосновение к мочке уха.       Зачем красоте дружить с фальшью и покрывать ее? Неужели красота настолько глупа и наивна, чтобы так просто вестись на уловки? А может фальшь все же оказалась настолько противоречиво искренней, что ей удалось заслужить доверие.       Копаться в голове объекта симпатии интересно лишь до тех пор, пока твои возвышенные романтизированные ожидания не начинают с треском разбиваться о скучно-серые скалы реальности. Интересно, как так получилось, что холод на самом деле не скрывал за собой абсолютно ничего, кроме искреннего безразличия? В нем не было страха, неловкости, крупного, словно хрусталь, трепета...       Мысли в кучу. Они болюче толкаются, словно раздраженные, опаздывающие на работу люди в толпе, эгоистично мешают друг другу и не осознают, что для покоя нужно всего-то действовать сообща и договориться. Но ругаются они меж они иногда так красиво... Вместо сумбурной толкучки они становятся похожими на чувственное, полное жертвенности и отчаяния кровопролитие. Такое, в котором во имя любви и истины готовы отдать собственную жизнь. В котором набрасываются друг на друга со слезами сожаления на глазах, понимая, что победу одержит один. И никому в этот момент этого, на самом деле, не хочется, ведь победа значит безжалостно всадить кинжал в самый центр полыхающей от чувств груди.       Искренние чувства — это красиво.

☆

      Прохладный ветер обжигает кожу лица, будто скребет по ней когтями. Еще никогда нахождение рядом с мирно шелестящими морскими волнами не вызывало в груди такую тревогу, что вновь и вновь металась по кругу, пуская по холодно-фиолетовым венам разряды неумолимо движущейся пульсации. Глаза непроизвольно слезятся: виной тому то ли злосчастные несостриженные когти ветра, то ли воспоминание о том, с какой опаской после собственных слов хотелось начать пятиться назад. Выставить при этом руки вперед, как бы ретируясь, не желая брать никакой ответственности. Чтобы никаких последствий. Чтобы никаких больше страданий.       Море сегодня тоже тревожнее, чем обычно. Волны серые, лишь с намеком на голубоватый светлый отлив, который вмиг смешивается с грязью каменистого берега. Точно так же разбивались об острые камни надежда и сомнения.       Бежать от проблем оказалось проще всего. Тяжело было лишь сковать наручниками любые опасения и возможные исходы внезапной импульсивности в голове. И не то чтобы далеко... Но долгожданный кислород вновь стал заполнять легкие, его хотелось жадно хватать губами, поглотить весь, чтобы насытиться после долгого отсутствия возможности свободно дышать.       Сонхо не жалел. Возможно, разве что, немного скучал по эфемерным холодным рукам, что из разу в раз перекрывали кислород. Спустя время рутиной смогли стать даже безрезультатные попытки не утонуть, отчаянно барахтаясь в океане безразличия. Когда единственный человек, способный тогда помочь, вместо того, чтобы протянуть руку помощи, давил лишь сильнее.       И как же приятно, но немного нервно в голове копошилась мысль о том, как своими бесформенными руками морские воды обхватят обессиленное, полумертвое тело, с блаженством утягивая на самое дно. В неизвестность, о которой каким-то образом давно все понятно. В ту загадочность, которая как будто уже вдоль и поперек изучена и предугадана. Почему-то в непредсказуемой хаотичности разбираться со временем стало проще, чем пытаться вновь привыкнуть к стабильности.       Контроль пропадает в момент, когда приятная рутина начинает ощущаться как день сурка.       И как же всё-таки было бы красиво в этом море умереть. Поддаться ему, расслабиться настолько, чтобы вместе с тяжестью накопившихся мыслей стать непосильным для физики воды грузом. Лечь, раскинув руки, но не всплывать без конца на поверхность, а выпустить душу в воздух, выплюнуть ее, захлебываясь, чтобы вместо нее в сердце залилась и вытеснила все чувства морская соль.       Здесь они впервые поцеловались. Немного боязливо и совсем уж неловко, разделяя на двоих одни проводные наушники. Тогда морской бриз ласково обволакивал, оглаживал кожу, вызывал по ней приятно щекочущие мурашки. Трепет кувыркался и изворачивался, намереваясь вылезти из клетки рёбер, сломать их и выпрыгнуть из груди. Но кульминации их весьма романтичная история так и не достигла.       Теперь и бриз стал остро царапающим ветром, после которого ужасно сушится кожа, и волны добра больше не желали, а лишь манили сладостью спокойной смерти.       Возможно, где-то в глубине души прямо сейчас хотелось ощутить на своей щеке знакомую, чуть шершавую кожу чужих ладоней. Прильнуть вновь к ней, прикрывая веки и забывая обо всем, кроме заполняющего все пространство тепла. Но мысли об этом приходилось безжалостно разрывать и комкать, словно неудавшиеся, раздражающие творения.       Сколько еще раз он придет сюда лишь для того, чтобы постараться осколки воспоминаний склеить в хотя бы секунду потерянного счастья?

☆

      Бесконечная рутина становится больше похожа на жестокую пытку. Каждая минута облачается в одеяния часа и заставляет молиться о том, чтобы время начало бежать чуть быстрее. Но оно, как назло, тянется, словно наполовину жидкая карамель: вроде форму держит, как надо, но утекает слишком медленно, еще и к зубам липнет отвратительно. Хочется сплюнуть вместе с привкусом от недавно выкуренной сигареты — жвачки в этот раз не нашлось.       Сожженные неумелой покраской черные волосы с белыми прядями очень близки к тому, чтобы принять облик соломы. Кожа у Тэсана бледная, под глазами омертвевшая, только синевато-зеленые капилляры из последних сил вдыхают в это тело жизнь. На рабочий перекур он стал уходить позже всех намеренно, не желая вести непрофессиональных бесед. Хотя это странно, ведь раньше обсудить какой-нибудь простой, недавно вышедший в прокат шедевр кинематографа было достаточно приятно посреди загруженной смены.       Но перемены не ощущались странно: воспринимались скорее, как данность, которую просто стоит пережить и влиться в нее. Одиночество никогда не пугало в силу привычки находиться наедине с самим собой. Однако что-то все же было не так: конечно, ответ на поверхности. Но диссонанс в голове вызывал не факт внезапного исчезновения Сонхо (хотя от него тоже здорово иногда тряслись руки), а те новые чувства, что теперь стараются прижиться.       Тревога начинает выглядеть абсолютно по-новому, когда не можешь выявить ее точной первопричины. Вместо банальной реакции организма на раздражители она становится заряженным в русской рулетке револьвером — никогда не знаешь, в какой момент пуля пробьет тебе висок. И именно из-за нее начинаешь вновь нервно сгрызать до крови заусенцы.       Достать телефон. Посмотреть пару секунд на экран, проверяя сначала время, а после судорожно пробегая глазами по новым сообщениям — ничего нужного. Отчаянно пилить взглядом запачканные и разрисованные на носках черным маркером кеды. Начать задумываться о том, что ждать на самом деле бесполезно, и стоит начать искать. Но боязнь потревожить личное пространство, что Сонхо вечно так старался защитить, так и не позволяет отправить уже раз десять написанный и перефразированный текст.       Возможно, он этого просто не хочет. Ведь нельзя неосознанно полностью вычеркнуть человека из своей жизни? Наверняка он много думал об этом и решался не меньше. Или не стоит оправдывать пассивность нежеланием лишний раз вторгаться? Пропадать без слов и безжалостно оставлять наедине с мыслями как минимум некрасиво. Хочется достать его из-под земли, схватить за хрупкое запястье, поговорить...       Но Тэсан просто в очередной раз засовывает телефон в карман джинс и возвращается к работе.       Рутина угнетает. Руки выполняют действия машинально, так, как выучились с опытом работы в кофейне. Мысли путаются. От ошибок спасают лишь мышечная память и редкие обращения коллег с просьбами. Дверной колокольчик звенит все чаще, сливаясь со скрипом застекленной двери. Нужно будет сказать менеджеру о том, что было бы здорово смазать петли.       Скрип. Звон. Грохот нечаянно бьющейся друг о друга посуды. Шаги и бесконечная туча из болтовни. Людей под вечер так много, что фоновая музыка растворяется и меркнет в этом наборе звуков. Неприятно.       Однако даже это не справляется с помощью с попытке абстрагироваться от мыслей об остром камне, засевшем в груди. Он разрывает легкие и царапает ребра, будто заточен был нарочно. Намеренно его плавные изгибы ровняли со скрипом и стуком, так, что отлетали и обжигали сердце искры. Все для того, чтобы внутренности превратить в кашу — такую же, что творится иногда в голове.       Тяжесть осознания заставляет сжать в тонкую полоску губы. Хочется ссутулиться еще сильнее, чтобы занимать как можно меньше пространства. Испариться, чтобы уж точно не замечали. Но рука вновь тянется к сиропам, а глаза бегают со столешницы на табло с заказами.       Осталось научиться умело скрывать то, насколько сильно сегодня подрагивают руки. — — — «Может всё-таки объяснишь?» «У меня ведь есть право услышать правду от тебя». — — —       Пальцы дрожат уже эфемерно, будто каждую секунду готовы отправлять новое сообщение, звучащее не менее жалко, чем предыдущее. Но мысли про достоинство и гордость — последнее, что приходит в захламленную голову. Понять, узнать и выяснить — навязчивая идея. Она ноет и истерит, требуя постоянной подпитки и реализации. Молоточком стучит по нервам, заставляя иногда неконтролируемо вздрагивать и дергаться.       Превращаться в один сплошной узел из вечно возбужденных и ноющих нейронов странно. Особенно, когда тебе никогда подобное поведение свойственно не было.       Иронично, когда у внешне безэмоционального и до жути плавного Тэсана, синяки под глазами которого буквально уже не воспринимаются отдельно от лица, спрашивают: «Все ли хорошо?» — только потому, что он стал подавать признаки жизни.       Реакция на любые жизненные изменения — защита. Страшно осознавать, как легко можно перенять такого рода привычки от близких людей. Съеживаться и угрожать иглами на спине хочется каждый раз, когда в груди заседает новое чувство. Тэсан так искренне пытался научить Сонхо безболезненно приспосабливаться к новизне, что в итоге стал отпрыгивать от нее, словно от внезапно вспыхнувшего огня.       Настолько сильное влияние другого человека на собственную душу раздражает. Уничтожают изнутри и силуэты: мягкий разрез глаз, нежные черты лица, тонкие запястья и волосы, вечно пахнущие чем-то цветочным, но не сладким.       Может ли человек врезаться в душу настолько, чтобы начать напоминать вирус? — — — «Мне нечего тебе сказать, понимаешь?» «Пойми меня хотя бы сейчас». — — —       «Зачем ты здесь?»       Прежде чем испуганно вздрогнуть, получается опомниться — послышалось. Ком в горле заставляет закашляться в желании вывернуться наизнанку, выплюнуть из себя все внутренности вместе с мозгом, чтобы не ощущать тянущейся, бьющей под сердце ностальгии.       Тэсан добровольно заперся в чужом сердце, в самом дальнем и пыльном углу. Но при этом он вечно скребется, царапает нежные кровавые стенки, как будто выбраться не может самостоятельно. Как будто хочет опуститься чуть ниже, чтобы раствориться в кислоте желудочного сока, раствориться в этом теле, что он так сильно обожал. Возможно, обожает и сейчас.       Но к чему обожание тела, если не хочется залезть к его обладателю в душу — глубже, чем просто очерчивать пальцами хаотичные линии под одеждой. Для чего похоть, если с ней под руку не идет нескончаемое желание впитаться под кожу, аккуратными лозами оплести рёбра, создать там тепло, породить доверие и любовь.       Ведь человека по-настоящему получается увидеть полностью нагим только тогда, когда он без тревожности открывает тебе двери в собственную клетку: туда, где он запирает себя наедине с глазастыми проблемами и переживаниями. Туда, где они, в полной темноте, пялятся на него, свернувшегося в клубок своими огромными жуткими глазищами, нагоняют страх и ужас.       Туда в самом деле нелегко впустить кого-то. Ведь никогда не можешь быть до конца уверен, что он этот концентрированный негатив не раззадорит, не разозлит, чтобы тот ранил и ужасал только сильнее.       Сонхо снова морском берегу. На том же месте, укрытом от сотен глаз, рядом со старой сероватой лавкой. Доски на ней давно потрескались, прохладный ветер в разных обличиях нарисовал на ней свои живописные следы, оставил сколы на некогда чисто-белой краске. И что-то в глубине его души захлебывается в бесконечных рыданиях, терзается в агонии и ждет, чтобы вопрос ему не послышался, чтобы чужая рука действительно опустилась на плечо, чтобы рядом оказался еле уловимый запах свежей мяты.       Представляет взгляд: кому-то он кажется вечно острым и безучастным, но было в этих глазах что-то такое... живое, но покрытое полумертвой, почти отвалившейся корочкой. И казалось, что вот за ней таится тот блеск, та искра, которая вот-вот должна зажечься. Сонхо верил, что зажжется. Возможно, зря.       И понять не может, что ему время от времени мерещится. То ли настоящий Тэсан, что касался его плеч сначала настолько трепетно, будто они состоят из хрусталя, а после кончики пальцев которого покрылись ледяной коркой, стали царапать, будто разбить намеревались. То ли тот Тэсан, что в его фантазиях оказался рядом, показал свое тепло, впустил его в чужую душу.       Пришлось поймать себя на мысли, что Тэсана он совсем не знает. Все, что есть в голове — мечтания, составленный самим Сонхо портрет, разукрашенный сладкой ложью и бесконечной надеждой. Больно.       «Тебе нужно перестать там бывать. Зачем себя мучить?»       И действительно. Он перестал осознавать, в какие моменты мысль оказаться здесь застревает в его черепной коробке и стучится навязчиво. Без слов и лишних раздумий повинуется, глаза жмуря, чтобы прийти в себя, только оказываясь в электричке. И вот, перед ним снова тот же одинокий пейзаж: вода, шелестящие приятно волны, разных цветов и формы камни... Эту картину когда-то разбавляли двое, живо обнимавшиеся и смеющиеся звонко.       Ностальгия — самое лицемерное на свете чувство. Вызывает доверие своей красочностью, приятными для души картинками, словно на фотопленке. Прокручивает их в голове, одну за одной, как ужасно смонтированный кинофильм. Но успокаивает. Вызывает доверие. А после — стоит лишь окунуться в это мнимое, ненастоящее наслаждение — до звона в ушах бьет по черепу осознание, что сейчас все совсем по-другому. Что точно так же больше не будет, что остается лишь вспоминать все, что радовало сердце с улыбкой, сдерживающей слезу.       Наверное, Джэхен был прав. Стоит начать контролировать себя и постараться обуздать неприручаемый мысленный поток. Как минимум, запретить ему провоцировать на очевидно деструктивные действия. Ведь для чего было бежать, если отпустить не можешь?       — Скажи, ты издеваешься? — слышится вдруг откуда-то из-за спины.       Вздрогнуть в этот раз не выходит — голос вовремя знакомыми нотками отзывается в голове. У Джэхена он звонкий и приятный, мелодичный. Такой, который не перепутаешь ни с чем. Даже упрек от него, кажется, не способен как следует уколоть или растормошить. Поэтому судьба наделила его умением цеплять словом: говорит он так, будто давным-давно залез к тебе в душу и знает про тебя больше, чем ты сам. Потому и поддевает всегда там, где нужно.       — Ты что здесь делаешь? — упорное желание звучать равнодушно отдается в груди лишь смехотворностью. Хочется в такие моменты Сонхо лишь обнять и сказать, что обманывать здесь некого и незачем. Но не сейчас.       — А ты? Тебе так нравится мучиться? Зачем было тогда обрывать все контакты, если ты знал, что будет так? — озвучивает все те вопросы, на которые ответить не получилось даже самому себе, не говоря уже о других.       Теплая ладонь все же ложится на плечо, слегка надавливая. Но она совсем не та. В прикосновении нет присущей Тэсану резкости и угловатости, вместо нее — будто мягким пухом по коже сквозь одежду. Сонхо ни разу не досаждает компания Джэхена. Наоборот, он ему бесконечно благодарен за то, что тот все еще не оставил его один на один с добровольно не решающейся проблемой. Ведь в его силах было опустить руки, сказать: «Ты ведь сам не хочешь выбираться из этого дерьма, я ничем тебе больше не могу помочь», — и это было бы абсолютной правдой.       Но как же хочется иногда одарить собственную щеку пощечиной с размаху. Такой, чтобы мраморная кожа окрасилась в розовато-красный, капилляры под кожей вспомнили про живость и работоспособность, наливаясь кровью. Может, от потрясения после удара желание почувствовать на себе привычный сердцу холод испарилось бы. Нет уже сил терпеть себя самого. И как это до сих пор делает Джэхен?       В мыслях в моменте больше не крутится ничего, кроме:       — Я не знаю, — от стыда взгляд впивается в камни морского берега. Рассмотреть их сил не хватает. — Правда, не знаю.       Молчание наотмашь бьет сильнее ругательств. Даже морской шум сейчас, кажется, волна за волной сливается в единое осуждающее, уничижительное игнорирование. Ветер перестает протяжно завывать, не имея больше сил и желания вправлять мозги или наставлять на путь безболезненный.       Но Джэхен умеет успокаивать настолько же хорошо, насколько подобрать комбинацию слов поострее, чтоб изрезала кожу с первой попытки. Хотя сейчас ему, скорее, ничего не остаётся, кроме как подойти чуть ближе и в одно движение обвить обеими руками поникший скелет. Сонхо напоминает тряпичную куклу с оторванными от ее неживых рук и ног ниточек: он обездвижен, ведь управлять им больше никто не сможет, а самостоятельно шевелиться и играть прописанную сценарием роль сил нет. Никудышная из него даже кукла.       В его объятиях тепло и мягко. Внешне даже спокойно — но только потому, что в голове на какое-то время заиграло безразличие. Даже мысли ненадолго замолчали, но долгожданного умиротворения так и не наступило — эта тишина отдавала в уши мерзким оглушающим звоном и осуждением. Вызывала стыд и желание зарыться головой в камни, если это возможно.       Счет времени потерялся: прошло то ли минут пять, то ли все двадцать. Это было не так важно, пока молчание не прорезала отрезвляющая фраза:       — Захочешь поговорить — пиши. Но я больше не знаю, чем тебе помочь.       Отстраняется Джэхен так же мягко и ласково, нагоняя контраста с собственными словами. Смотрит в глаза пару секунд, заставляя тревожно найти в его взгляде легкую снисходительность. Не злостную, скорее, а разочарованную. Ту, которой всегда сопровождается передача полной ответственности в руки ее же владельцу.       Он уходит, оставляя за собой тонкий шлейф свежести и жженой ванили. Так теперь пахнет разочарование.

☆

      Городской шум душит. Глаза щиплет от мигающих на просторных перекрестках автомобильных фар и светящихся вывесок. Пару раз не везет наступить в лужу после недавнего дождя и промочить кеды. И воздух совсем не свежий: он ощущается густыми парящими клубами, которые обязательно оседают чем-то в легких, словно табачный дым.       «Мне нечего тебе сказать, понимаешь?»       В мельтешащих вокруг силуэтах хочется разглядеть знакомый, но одновременно с этим Тэсан этого до дрожи в пальцах боится. Бесконечно этого желает, но осознает, что если это действительно произойдет, то он непременно подавится неудачной попыткой дышать ровно и захочет сбежать.       Нет, нельзя. Наверняка со встречей пробудятся прежние чувства, о которых никому знать не нужно. Тэсан и сам предпочел бы жить в неведении об их существовании. Принять их все еще тяжело, они, словно голодный питон, медленно оплетают шею и понемногу, с каким-то особым мазохистским наслаждением сдавливают, душат. Но страшнее, кажется, вовсе не лишиться кислорода, а осознать, что и бежать от собственного сердца некуда. Да и проку от этого не будет. Он заперт в стеклянной камере с этим чертовым изголодавшимся питоном, поведение которого предсказать никак не выходит.       И в этот раз питон, видимо, решает перейти на агрессивное нападение. Ведь взгляд цепляется за слишком знакомый, практически кошачий разрез печальных глаз. На противоположном конце пешеходного перехода эфемерно вырисовывается фигура того, кого боялся встретить сильнее всего. Сонхо меняется в лице, когда получается поймать зрительный контакт. Очевидно, борется прямо сейчас с желанием развернуться и убежать, куда глаза глядят. Он действительно на секунду напоминает галлюцинацию: как будто одна упущенная секунда, и тот растворится в этом пропитанном машинной гнилью воздухе.       Ноги сами переключаются на быстрый шаг, стоит светофору загореться зелёным. И совершенно не время сейчас думать о противоречии, что Тэсан создал собственноручно. Далеко не холодный разум отвечает за то неописуемое притяжение, заставившее до Сонхо буквально добежать и схватить за запястье: то ли проверить, что он действительно настоящий, то ли от нежелания упустить вновь.       Молчание снова застает врасплох. Только в этот раз не упрекает, а боится, сжимается в тучу из запутанных нервов и умоляет спрятаться куда-нибудь.       Только слов подобрать все не выходит. Они рождаются в черепной коробке и сразу же бросаются в драку с другими, толкаются, не приходя в итоге ни к чему. Ощущения хочется с хрустом бумаги смять и разорвать.       — Зачем ты здесь?       Тэсан оставляет его без ответа. На самом деле, он давно хотел снова оказаться на их месте, чтобы обдумать все, утопая в морском умиротворении, а не на сумбурных рабочих перерывах. Потому и оказался... здесь. Только вот Сонхо он здесь увидеть никак не ожидал.       Вообще, стоило предполагать, что его можно будет найти в столь очевидном для «пряток» месте. Хотел ли он на самом деле скрыться, или то была бессознательная попытка привлечь за собой? Превратиться во внутренний голос в чужой голове, чтобы являться днем и ночью, беспокоить, зазывать... В любом случае, у него получилось.       Но словно ледяной водой на Тэсана вдруг накатывает честность. Вместе с тем на нос падает пара капель — снова начинается ливень, особенно прохладный и освежающий в городах у моря. Хочется в один момент выпалить все, что скопилось в груди за время непрерывной тревоги.       Но он молчит. Еще секунду, две, три... Пока вокруг недовольно снуют и толкаются прохожие, старающиеся оживить замерший вокруг них момент.       — Я не буду тебя допрашивать... — Тэсан мнется, все еще боится спугнуть, — но, пожалуйста. Поехали к морю?       Отброшенные сомнения позволяют уверенно кивнуть. Этой реакции достаточно для того, чтобы, не расцепляя хватки на чужом запястье, Тэсан потянул их обоих в сторону станций электричек.       Бежать по городу под ливнем, расталкивая таких же недовольных погодными переменами прохожих, на самом деле романтично. Хватка на руке отдается приятной, ужасно знакомой болью. Насквозь промокшие волосы липнут к лицу и шее, а дыхание сбивается, комом в горле застревает.       Иногда кажется, что молчание обладает эмоциями. После испуганной напряженности оно вдруг стало тихим, лишь немного беспокойным. Таким же, как стук колес о рельсы, немного убаюкивающим, но время от времени непроизвольно дергающимся.       И есть люди, с которыми вместе молчать очень комфортно. Нет этого неловкого напряжения, сковывающего запястья. Говорят, что таких людей нужно безумно ценить.       Как назло, Тэсан был таким человеком у Сонхо — и наоборот. Что-то в глубине души твердило, неустанно стучало о том, что им не нужно мучить друг друга, находясь рядом. Что вместе будет только хуже, несмотря на то, что чувства от этого осознания захлестывать и обволакивать сердце не перестали. Они-то все и испортили с самого начала.       На самом деле, поводов считать, что у них никогда и ничего не выйдет было действительно много. От банальной договоренности об отсутствии обязательств до того факта, что никто из них не является человеком достаточно себя признавшим для того, чтобы строить отношения с другим. Боязнь ранить и себя, и другого оказалась, все же, сильнее какой-то там влюбленности. С другой стороны, должен ли в самом деле альтруизм вперемешку с эгоизмом вставать на пути душащих ежедневно чувств?       От ответа на все эти вопросы получилось лишь сбежать. И то, по всей видимости, безуспешно. Сонхо еле уловимо усмехается и самому себе клянется, что обязательно сгорит за это от стыда немного позже.       Ох уж эта совершенно не присущая ему до знакомства с Тэсаном импульсивность.       Пейзажи равномерно проносятся за закругленными на углах прямоугольными окнами, пока дождь продолжает отстукивать хаотичный ритм по всем поверхностям, на которые способны упасть капли. Странно, что получается ненадолго расслабиться, пальцами еле касаясь руки Тэсана. Той, что так хотелось почувствовать снова. И почему то, что причиняло страдания, в конце концов приносит и успокоение?       Рук не расцепляют даже тогда, когда выходят с электрички и все в том же молчании плетутся к давно знакомому берегу. Перед глазами, словно фотопленкой проскальзывают два бегущих к воде силуэта, смеющихся и крепко держащихся за руки.       Но многое, на самом деле, поменялось. Их отношения уже не излучают тот свет и тепло, что грели сердце. Только море остается все таким же в большинстве случаев спокойным и приветливым. Волны зазывают к себе. Дождь все еще моросит, совсем немного, но достаточно для того, чтобы немного поежиться от внезапного порыва ветра — волосы ведь все еще мокрые.       Руки холодные, но все еще сцеплены вместе. Сонхо очень легко мерзнет, Тэсан помнит это, но на кончике языка фраза «Тебе не холодно?» остается, а потом проглатывается, застревая очередным комом посреди горла. Получается только сцепленные ладони попытаться поместить в карман собственной куртки.       Но Сонхо руку вдруг отдергивает слишком резко. И дураку понятно, что это молчаливый запрет на прикосновения. Но какие мысли за этим стояли, Тэсан знать пока никак не мог. Смел лишь предполагать о наличии страха, но не более. Копаться в головах людей ему никогда не нравилось, не говоря уже о том, чтобы распутывать в чужом черепе клубок из нервных узлов (к слову, собственноручно запутанный).       Беспокойные волны уверяют, что смысла больше нет. Что точно так же резко нужно вновь оборвать все связи, как он выдернул свое запястье из чужой хватки.       Но вместо этого Сонхо приглашает к себе.

☆

      Давно в груди не загорался огонь той омерзительной, животной страсти, от которой не получалось отмыться еще несколько дней. Но ничего не поделаешь, наверное, с естественными человеческими потребностями. После их воплощения обязательно ощущаешь собственное тело до отвращения грязным. С учетом особенно того, что инициатором становишься самолично, причем действительно хочешь.       Воздух насквозь пропитывается учащенным горячим дыханием и невыносимым жаром. От резкости долгожданных мокрых поцелуев сердце из-под ребер норовит выпрыгнуть. Ладони, наконец согревшиеся, шарятся по давно изученному телу резко и жадно.       Грудь наполняется желанием услышать, как одна за одной натягиваются и лопаются тонкие нервные ткани. Как они оба медленно разрушаются, ломаются, поддавшись соблазну. В полумраке холодной комнаты ничего живого, кроме играющегося с чувством стыда вожделения.       По телу пробегают мурашки, когда пальцы касаются чувствительной кожи под футболкой. Хочется расцарапать ее ногтями в кровь — может, так наконец получится нащупать сердце? Обхватить его рукой и сжать сильно, выжать из него всю кровь так, чтоб стекала по руке от запястья к предплечью.       Или выудить из разодранной грудной клетки цепочку чувств в надежде, что она сложится в долгожданное признание. Но нужно ли оно так сильно в самом деле?       Может, достаточно будет ощущения мягких губ на собственных ключицах и вот этих еле слышных судорожных вздохов. Или в дополнение полумертвого расплывчатого взгляда, полного непередаваемого грязного обожания.       Ночь обнимает ласково, точно так же, как плечи заботливо накрывает прохладное одеяло, а на талии расслабленно покоится чужая рука. Спать в обнимку очень приятно, но душу скребет осознание, что с утра тепло исчезнет — если Тэсана вообще можно ассоциировать хотя бы с подобием тепла — и полупустая квартира обледенеет окончательно.       Остаться у себя Сонхо запрещает намеренно, как только утренние лучи пробираются сквозь занавески, чтобы душу не скребло лишний раз. С беспокойным сердцем наблюдает за тем, как Тэсан подбирает с пола одежду. Звенит ремень от джинс, шуршит ткань, отбивают в ушах симфонию тревога и стыд.       Перед тем, как открыть входную дверь, Тэсан замирает и поворачивается. Впервые за утро говорит что-то помимо обрывистой фразы:       — Послезавтра в нашем театре спектакль, я в главной роли... — выходит зажато и совсем тихо, — ты придешь?       — Нет. — Сонхо отрезает раньше, чем собеседник успевает придумать рациональную причину для его появления в театре. — Прости.       Молчаливый хлопок двери заставляет обессилено упасть головой на подушки и закрыть лицо руками.       Снова он уходит, только теперь Сонхо просит его уйти сам.

☆

      Над головой величественно возвышаются светлые потолки, совершенно не обделенные вычурными узорами. Лампы тепло-бежевым озаряют пространство, делают его еще просторнее и роскошнее. Каждая стена, каждая капитель здесь кажется до безобразия знакомой, выученной наизусть и отпечатанной на сетчатке глаза.       Страшно осознавать, что не так давно Сонхо приходил сюда каждый день, подолгу оставался на изнурительных репетициях, выжимал из себя последние соки, пропускал и чувствовал все переживания, ему совсем не принадлежащие. Он буквально жил в театре, чтобы в один момент оборвать все связи не только с ним, но и со всем этим шумным и энергичным городом в целом. Эгоистично.       И ужасно непривычно находиться здесь в качестве зрителя, прокручивая в голове всю подноготную этого места. Театр — место обмена эмоциями, и тот, кто привык их отдавать, вряд ли сразу безболезненно сможет их впитывать и поглощать. Изнутри будет поедать странное желание оказаться за кулисами и по привычке взять в руки давно выученный текст, а после на сцене оторвать от себя часть души и оставить ее там — чтобы растворилась в зрительном зале и отозвалась в голове у каждого.       Был ли отказ, брошенный в спину уходящему Тэсану ложью? Не совсем. Точнее, да, разумеется, он соврал, но те резкие слова были лишь результатом неуверенности. Обыкновенная защитная реакция в попытке отдалиться, вызванная омерзительным чувством вины. При этом Сонхо просто не хотел, чтобы Тэсан думал о его присутствии где-то в зале во время выступления. Ведь нервно и безуспешно искать кого-то глазами — заранее проиграть самому себе.       Поэтому выглядеть Сонхо старался неприметно. Сливался с толпой, растворялся в этой однотонной туче из людей, проскальзывал между обитых алым бархатом кресел, оказываясь в середине одного из первых рядов. И это, в целом, проблемой не оказалось, ведь сразу после третьего звонка внушительно-изысканный зал погрузился во мрак, а все внимание приковалось к огромной сцене.       И снова тишина. В ушах сердце отбивает хаотичный ритм. Сюжет спектакля Сонхо знает вдоль и поперек — несколько лет назад они играли его вместе. Драматичная история с не менее драматичным концом, где главный герой в отчаянии пронзает собственную грудь кинжалом. И снова во всем виновата любовь. Почему-то практически в любом своем проявлении она способна причинять такие страдания, какие не причинят другие чувства.       Хотя... Другие чувства, они же могут появляться от любви? Она ведь может порождать все: от радости до печали, от спокойствия до тревоги. Она, будучи, наверное, второй по значимости «сволочью» после судьбы, способна управлять человеком целиком и полностью, заставляя играть любую роль, какую ей только вздумается.       Те, кто нарекают любовь самым прекрасным и светлым явлением в жизни человека отчасти правы, но вовсе не ошибаются и те, кто говорит, что от любви порождается настолько же много боли и страданий, сколько счастья.       И рассуждать об этом совсем не трудно, намного сложнее выстроить к ней стабильное и четкое отношение, осознать приоритеты и для себя решить, нужно ли тебе вновь и вновь с головой окунаться в это душащее болото — если, конечно, она вообще соизволит даровать тебе этот выбор. Но ведь чаще всего любовь застаёт врасплох, словно из-за угла выскакивает: и либо сначала создает перед тобой прекрасные сюжеты, что только во снах увидишь, либо сразу набрасывается с особым остервенением и впивается в глотку. И ведь разумом овладевает целиком, пленит, плавными движениями манит к себе пальцем, словно гипнотизирует.       И вместе с тем никогда не выйдет оценить красоту любви — далеко не из-за субъективного восприятия. А лишь потому, что она умеет принимать совершенно разные обличия, словно маски меняет. Ее олицетворяют то как чудесную даму, в которой красота состоит из лучших человеческих качеств, то как разъяренное и непредсказуемое животное, намеренное разорвать плоть жертвы на куски и отведать их на ужин. И только за этим стоит субъективность: мало ли, у кого-то вызовет отвращение один ее облик, а у кого-то совершенно другой. А может ее красота и вовсе кроется в этом необычайном разнообразии.       В любом случае, сейчас все внимание стоит сконцентрировать на несколько другом проявлении той же красоты и, возможно, даже любви — что в театре может быть прекрасней эмоций на лице актера? Той драматичности, с которой видоизменяется положение мускул на лице, с которой все чувства из груди сосребаются, чтобы рассыпаться красочным фейерверком на сцене.       Настал момент кульминации. Тэсан в лице своего героя безупречно отыгрывает экспрессию в последнем монологе. По сцене мечется, словно неугомонный, будто бросает его то в жар, то в холод. Эмоциями-красками на холсте вырисовывает всю живописность человеческого отчаяния от неудавшейся любви. И, точно, в жизни героя она стала незаменимым смыслом, опорой и ориентиром, который в один момент безжалостно сломали, оставив ни с чем. Любовь заставила упасть с высокого обрыва — толкнула, помогая разбиться об острые морские камни.       Сонхо наблюдает за действием, словно околдованный, пока сердце не пропускает удар — взгляд главного актера на несколько секунд очутился в зале и остановился в одной точке. В лице Тэсан не изменился. Только вот отчаяние, видимо, стало по-настоящему искренним и живым, оно стало принадлежать ему, а не его герою. В глазах блеснула искра, та, которую так долго и отчаянно Сонхо старался зажечь или заметить. Сейчас она разгорелась до смелого, убийственного пламени. Долго думать Сонхо не пришлось, очевидно, что его заметили.       Но это лишь подогрело интерес. Насколько при таком раскладе удачным может выйти финал? Взгляда оторвать не получается. На секунду кажется, что на чужих глазах проступают слезы, и не выходит понять, настоящие они или безжалостно из глазниц выдавленные.       Наконец тонкая рука касается безвольно лежащего на полу кинжала, красивого и блестящего, с украшенной узорами и ярким рубином посередине рукоятью. Он заключает в себе столько же изящества, сколько каждое плавное движение главного героя. Через секунду лезвие оказывается в грудной клетке — пробивает ее настолько реалистично, что не получается сдержать ошарашенного вздоха и восхищенно затаить дыхание.       В следующий миг холодное оружие с той же резкостью вырывается — хлещет алая кровь, оставляя неровные пятна на белоснежной рубашке. Тело тряпичной куклой валится на пол, и герой «в последний раз» улыбается, в его глазах искрится все то же пламя, на самом деле живое, сильно контрастирующее с омертвелым цветом кожи.       Тишину рассекает звон, с которым металлическое лезвие падает на пол вслед за героем. Реалистичность декораций, на самом деле, не может не поражать, ведь раньше не было даже этой искусственной крови. Глаза распластавшегося на сцене и тяжело дышащего Тэсана все так же прикованы к утонченным чертам завороженного Сонхо.       И насколько же красива картина, на которой бледное тело и подрагивающие руки растворяются в алой луже, а белоснежная когда-то рубашка, еле прикрывающая пробитую грудную клетку теперь разукрашена самым хаотичным и сумасшедшим художником — смертью.       И иронично думать о том, что смерть может быть живее всех живых, что она точно так же существует и творит, как любовь. Не всегда понятно, дружат они или враждуют, но, в любом случае, во многом они очень похожи.       Странно, что по окончании картины на сцене странное затишье. Из углов начинают доноситься странные перешептывания, пытливые взгляды скачут по всем возможным поверхностям, а Тэсан все лежит и, на самом деле, совершенно не двигается. Даже грудная клетка не вздымается, как положено. В голову закрадываются страшнейшие мысли, которые в эту же секунду отметаются. Это невозможно, что за вздор!       Но проходят минуты. Тянутся они, по ощущениям, целую вечность, а сердце колотится бешено от осознания, что Тэсан все еще не шелохнулся. Только тревожнее становится, когда без лишних слов опускаются алые шторы и моментально включается свет. Все же, стоит допустить мысль о том, что так и планировалось, но какой же ужас теперь нагоняла все еще виднеющаяся из-под занавеса кроваво-красная лужа, пачкающая золотистый край.       Зал застывает в ожидании, но актеры на бис так и не выходят.

☆

Знаешь... Я подумал, что было бы хорошо попробовать описать все, что я чувствую на бумаге перед тем, как решиться на очередной бред, который сделает тебе больно. Прости, Сонхо, у меня так и не хватило смелости признаться тебе. И спросить тоже... Я так и не узнал, какие мысли на самом деле тебя гложат и насколько сильно ты успел во мне разочароваться. Но, надеюсь, достаточно сильно, чтобы не проронить слезу во время того, как будешь это читать. Ничем не помогут эти слова, на самом деле, я поступлю как настоящий эгоист в очередной раз и не исправлюсь. Прости меня. Правда, прости.