Ты хочешь меня, правда?

С отвращением швырнув на пол жесткое, грубое коричневое полотенце, от одного прикосновения которого кожа вспыхивала алыми следами, Дилан пригладил влажные пряди. Они слегка подсохли, но обычно он прибегал к фену. Увы, сегодня апатия сковала его душу с удвоенной силой. Прислонившись к дверному косяку, перенеся всю тяжесть своего тела на один бок, Дилан ощутил слабое утешение от света, пробивающегося в полумрак спальни. В телефоне уже мерцало уведомление о новом сообщении. С замиранием сердца, он открыл мессенджер и мгновенно коснулся первой строчки: «Ло». Ожидание и робкая надежда на миг отогнали тусклую безысходность в его глазах. Имя Ло, Лололошка… Одно лишь упоминание этого имени заставляло сердце Дилана трепетать. Это имя – словно искpa, мгновенно воспламеняющая все его чувства. Внезапный прилив нежности обрушивался на него, заставляя невольно вырваться тихий вздох. При одном взгляде в эти пронзительные, темные глаза, прожигающие насквозь, ноги теряли опору. Ло кинул другу эмодзи с поднятой средней фалангой, и Дилан не смог сдержать улыбку, мысленно закатывая глаза в притворном раздражении. Но эта наигранная дерзость всё равно растапливала что-то глубоко внутри, наполняя душу странным, почти магическим теплом, которое невозможно объяснить. Лололошка и в реальной жизни любил этот жест – за экраном или лицом к лицу, в любой момент, будь то шутливая отповедь на подначку или просто способ уйти от разговора, когда слова не шли на ум. Дилан нежно вспоминал те чуть мозолистые ладони Ло, усыпанные крохотными шрамами. Он боготворил эти руки всем сердцем. Ему так хотелось ласкать их, вбирать взглядом каждую линию и изгиб, проводить пальцем по этим загадочным узорам, чувствуя, как они пульсируют жизнью. Сжав губы в волнительном предвкушении, Дилан потянулся к выключателю, окутывая комнату мягким полумраком, где эмоции могли дышать свободнее. Заперев дверь ванной за собой, он застыл в центре помещения, ощущая, как внутри накатывает буря чувств, нарастающая с каждым ударом сердца. Язык сам собой коснулся внутренней стороны щеки. В самой сокровенной глубине сознания Дилана тлела всепоглощающая потребность – не просто иметь Лололошку рядом, а вобрать его в себя полностью, сделать каждую частицу его существа своей собственностью. Он мечтал о том мгновении, когда опрокинет тело друга на постель, обнажит его, доведёт до стонущего изнеможения, чтобы сквозь прерывистые стоны наслаждения тот выдыхал признание: «Я принадлежу тебе». Дилан боготворил любое физическое соприкосновение с Лололошкой – будь то случайный толчок плечом или лёгкий удар в бок, но особенно трепетал, когда их пальцы сплетались, а большой палец Лололошки начинал медленно, настойчиво тереть его ладонь. Каждый снимок, где был запечатлён Лололошка, он прятал в отдельной, секретной папке на своём устройстве, охваченный почти паническим страхом, что Ричард или кто-то посторонний мог бы ненароком их обнаружить; эта коллекция росла, становясь огромным тайным архивом его одержимости. Разглядывая снимки, его пальцы невольно скользили по собственному телу, повторяя те ласки, которые, как ему грезилось, дарил бы Ло. Легкое, почти призрачное касание подушечек сквозь мягкую ткань домашних брюк рождало сладкую судорогу наслаждения, и все его существо трепетно тянулось навстречу этому призраку. Будь это рука Лололошки, Дилан отдался бы ей без остатка, позволив любое прикосновение – будь то нежность, всепоглощающая власть или обжигающая страсть. Он жаждал царапин от коротких ногтей, этой боли, смешанной с покорностью, этой игры, где он был бы отдан во власть другого. Обессиленный, Дилан упал лицом в подушку, ища спасения в её прохладе. Лололошка, этот несносный ангел, дразнил его сердце, играя с чувствами, засыпая смайликами с хнычущими котятами – своим коварным оружием. А потом просто исчез, оставив Дилана в томительном ожидании. Даже его терпение не бесконечно. Волшебство мгновений улетучивалось, обнажая зияющую пустоту, которую хотелось немедленно заполнить хотя бы малейшим знаком внимания, подтверждением этой мучительной связи. Эта жажда близости жгла изнутри, заставляя терять рассудок. Дилан уже готов был сам отправить сообщение, но вдруг – ответ. Дыхание перехватило, во рту пересохло от волнения. Он шумно выдохнул, крепко зажмурился и вновь устремил взгляд на фотографию. На этой фотографии, кажущейся теперь возмутительно соблазнительной, Лололошка запечатлен в черном боди. На шее бросается в глаза золотистый элемент, тянущийся вверх к щеке, а на бедрах дерзко сидят широкие штаны, придающие образу дьявольскую сексуальность. В голове вспыхнул образ: Лололошка, с лукавой улыбкой и, возможно, зарождающимся румянцем, отправляет ему этот кусочек себя, одновременно наивный и дерзкий, подбрасывая хворост в пламя его воображения, чтоб его! Но, блядь, как же это всё ещё возбуждает. Экран мобильника – единственный луч в этой кромешной тьме. И Дилан снова залипает на фото Лололошки, просто не может оторваться. Глаза прикованы к его рельефному телу, к этим соскам, которые просвечивают сквозь ткань боди. Его рука лежит на животе так беззаботно, и у Дилана неистовое желание накрыть её своей ладонью, ощутить его кожу под своими пальцами, переплести их. А может, притянуть его к себе, лечь рядом и нежно гладить его бёдра, чувствуя его спокойное дыхание рядом. Хочется касаться его кожи кончиками пальцев, просто ощущать его тепло. Желание сжимает изнутри, не даёт покоя. Всё во мне кричит о нём, о его прикосновениях, о его близости. Каждая клеточка тела жаждет его. Невозможно думать ни о чём другом, кроме как о нём, о Лололошке. Он – мой, моя страсть, моя потребность. Он – всё. «Блин, я в ахуе! Наткнулся на старые фотки! Это я еще комиссаром был!» – высветился комментарий Лололошки под фотографией, сопровождаемый игривым стикером с обезьянкой в цветастом наряде. Дилан мгновенно набирает ответ, жадно ожидая продолжения, но когда Ло пропадает из сети, бросает телефон на постель. Его лицо, только что озаренное теплом и робкой надеждой, теперь пылает от жгучей досады и надрывающей боли. Снова это знакомое чувство обмана, как будто нежный жест был жестоко истолкован как признак настоящей близости. Сердце болезненно сжимается от обиды, словно его с силой сдавили в кулаке. Перевернувшись на спину, он отстраненно смотрит в потолок, но перед внутренним взором возникает только эта проклятая фотография. Больше не видит он в ней озорного поддразнивания, лишь безжалостную насмешку над его наивной верой, над готовностью унижаться, молить об этих интимных снимках, прикрываясь нелепыми, полными мольбы стикерами. Каждый пиксель этого изображения теперь режет его, как осколок. Веки Дилана медленно закрываются, позволяя разуму растворить стены комнаты. В одно мгновение он чувствует нежную текстуру ковра под коленями, будто приветствие шелка, а воздух наполнен дурманящим запахом чистоты – эхом парфюма и кондиционера. Перед ним – кровать, и на ней – Лололошка. Не просто изображение, а воплощение его самых сокровенных грёз, живой и настоящий. С трепетом Дилан склоняется, его лицо – в опасной близости от бедер Ло. Он осторожно касается щекой ткани брюк, ощущая разливающееся по телу томление. Его прикосновение – мучительно близко к запретной зоне, к источнику нежности и трепета. Ах, если бы не было этой преграды, он бы коснулся губами этой чистой кожи, запечатлев на ней огненный поцелуй. Его сердце жаждет этого всем своим существом. Рука Дилана тянется к резинке штанов, но Лололошка останавливает его, и в голосе его не просьба, а уверенное требование: – Без рук. И Дилан сдается, подчиняясь внутреннему порыву. Застывает на миг, после чего бережно захватывает зубами плотную резинку, медленно стягивая её вниз, смакуя каждое мгновение освобождения. Он чувствует, как в унисон его действиям напрягаются мускулы живота Ло, замечает участившееся дыхание, и опьяняющая власть над его чувствами захлестывает его самого. – Не так быстро, – выдыхает Лололошка, и в этом шепоте, полном уязвимости, нет и следа былого повеления. Лишь тихая, уязвимая мольба. С трепетом Дилан вгрызается в истончившуюся резинку боксёров Ло, оставляя на полупрозрачной белизне ткани влажный след от слюны. С губ Ло слетает едва уловимый стон, и эта крошечная уступка опьяняет Дилана сильнее любого вина. Его губы, трепеща, скользят вниз по обнажённому животу. Сначала – лишь лёгкие, невесомые поцелуи над краем белья, а затем – жгучее прикосновение языка, оставляющее влажную дорожку, что замирает и ласкает тёплый торс. Дилан ловит судорожный, прерывистый вздох. Его руки обвивают талию Ло. Она была уже его, но подтянутой, спортивной. Он сжимает её, чувствуя, как это тело полностью растворяется в его объятиях, а в воздухе повисают дразнящие шёпоты. Ты хочешь меня, правда? – голос Ло приглушён, в нём плещется игривая, насмешливая нежность. – Сученыш. Дилан, замирая, прильнув всем телом, стремится впитать неповторимый запах, исходящий от него. Дыхание замирает, когда он опускается ниже, к скрытому под тканью сокровищу. Нежными касаниями губ и языка сквозь материю ласкает предвкушением пульсирующую плоть, вызывая трепетную дрожь. Во рту собирается влага в ожидании неземного наслаждения. Он жаждет полноты его присутствия, ощутить вес его желания на языке, соленый привкус страсти. В мечтах отдаться ему без остатка, насытить своей близостью, чувствовать биение его жизни, поглощая его стоны в жарком поцелуе. Фантазии уносят в безудержный полет. Он чувствует дрожащее прикосновение руки Лололошки к затылку. Ласковые пальцы заплетаются в его волосах, затем сжимаются, требуя большего. Они властно направляют его, прижимая ближе к источнику желания, лишая воли, но не против желания. Это не принуждение, а чистейшая страсть, сплетающая их воедино. Краем взгляда Дилан замечает военные берцы на его ногах, и это лишь распаляет его сильнее. Мечтает, чтобы его нога надавила на член. – Этого ты хотел, – шепчет Лололошка, и в его голосе звучит подлинное, всепоглощающее желание. – Ты жаждал этого? Хотел, чтобы я унизил тебя? Дилан не мог произнести ни слова. Голос словно застрял где-то глубоко внутри, не находя выхода. Он полностью поддался этому сладкому, манящему сумасшествию, позволяя ему тянуть себя в бездну восхитительных ощущений. Эта одновременно властная и невероятно нежная хватка на затылке, обжигающее тепло податливого тела, касающегося его губ, лишали его последней капли разума. Он слышал учащенное дыхание над собой, ощущал вибрирующее напряжение каждой мышцы в теле Ло, отвечающего на его прикосновения с такой же обжигающей жаждой. Каждая клеточка его тела вопила от восторга, но и молила о передышке, тонула в этом поглощающем моменте. В унисон с разжигающими фантазиями, его рука осторожно скользит по пульсирующей плоти, ласково касаясь трепещущей головки. Он чувстовал тепло, и то как Лололошка извивается под ним. Он мог только представлять что Ло чувствует. Он ворочается в постели, сминая простыню в бесформенный узел. Сладостная истома пронизывает его, и волны восторга захлестывают с головой. Если бы Ло сейчас был рядом, здесь, в этой реальности, Дилан отдал бы ему все без остатка. Все, что угодно, даже если бы Ло вдруг решил полностью подчинить его себе, вдавив лицом в подушку и взяв без остатка. Эта картина разворачивается в его воображении с пугающей живостью, вызывая дрожь во всем теле. Его сбивают с ног внезапной, неудержимой волной желания, и сопротивление кажется невозможным – лишь отчаянное стремление ответить на этот напор, изогнуться в жажде близости. Ло не станет тратить время на нежные поцелуи; нет, он пригвоздит его к постели своей силой, его пальцы впиваются в бедра, оставляя багровые отметины – не из желания причинить боль, а из-за неукротимой силы чувств. Он войдет одним горячим рывком, от которого перехватит дыхание, и мир словно перестанет существовать. А потом… Движения превратились бы в изнуряющую медлительность, каждое биение внутри Дилана отзывалось бы мучительным безумием, малейшая смена курса – до тех пор, пока не обнаружится та самая искра, прикосновение к которой заставит все тело содрогнуться, вырывая из самой глубины души беспомощный вздох. Но реальность безжалостно обрушилась на него, оставив в одиночестве и тишине комнаты. Дрожащая плоть и ощущение леденящего холода спермы на животе. Сердце, стиснутое тоской, постепенно возвращается к своему обычному, мучительно ровному ритму. Он тянется за телефоном. Фотография все еще здесь. Ло. Его Ло. Любимое лицо, запечатленное в памяти. Теперь он прячет это сокровище, этот мимолетный момент счастья, в секретную папку, стирая все следы их общения. Тяжелый, полный безысходности вздох вырывается из груди. Он бредет в ванную, чтобы смыть с себя не только физическую грязь, но и печать одиночества, отчаяния, потери… чтобы хоть как-то вернуться к подобию нормальной жизни.