Утешение

Лю Цингэ снились сны, как и всем остальным, только он редко их запоминал и не чувствовал никаких сожалений по этому поводу. Последние годы, когда его жизнь превратилась в нескончаемый цикл «подъем – сражение – поражение – подъем», даже ночью его преследовали обрывистые образы боевых стоек, перетекающих одна в другую, красные вспышки и лязг мечей, воющих при ударах друг о друга. Он старался не думать об этом, стряхивая с себя воспоминания сразу по пробуждении. У него были куда более важные дела. Однако, сегодня он сразу понял, что что-то изменилось, и что сон перед ним – особенный. Яркий, по сравнению с каждым предыдущим, четкий и, на удивление, реалистичный. Лю Цингэ, на ходу рассматривая знакомые до истомы пейзажи рассветного пика Байчжань с отвлеченным вниманием, тем не менее, не убирая руки с рукояти Чэнлуаня, двинулся по привычному маршруту. Было до неудобного тихо: не слышно было утренних тренировок и тихих разговоров только проснувшихся учеников. Только ветер и теплая весна. Он остановился подле цветущей вишни на самом краю склона. Рассыпая розовые лепестки по всему Байчжаню, она так удобно прятала под своей тенью учеников от дождя ранней весной, и, по совпадению, подле нее - единственное место, откуда умиротворенный Цинцзин виден, как на ладони. Лю Цингэ давно не поворачивал головы на юг, избегая тоски, но пик тишины, густо покрытый холодной зеленью леса, обрамленный нежными, розоватыми лучами солнца, еще даже не осветившего Цюндин, приковал его взгляд, отчего сердце сжалось не в первый раз. В неестественной умиротворенности утра картина казалась эфемерной настолько, что даже Горный Лорд остановился запечатлеть это в своей памяти. Лю Цингэ оторвал себя от пейзажа, нехотя, с усилием задвигая, несомненно, сохраненный в памяти подобно оттиску на металле вид, и двинулся вглубь пика, минуя одну пустую тренировочную площадку за другой. Весь инвентарь был прилежно убран: ученики не внезапно исчезли, их попросту не было в этой тихой версии Байчжаня. Песок не хрустел под ногами. В удаленной от радужного моста, который Лю Цингэ привычно считал входом, ничего не отличалось от реальности. Эту часть пика он по праву считал «своей», подобно личным покоям, небольшое тренировочное поле, которое он облюбовал еще в бытность своего обучения, что разделяли его ученики и редко заходили сюда, кроме, разве что, самых неугомонных. Хотя, в последнее время, и они приуныли. Взгляд сам собой упал на уединенный островок чуть поодаль, где возымел обыкновение пить чай после тренировок, ныне заброшенное за ненадобностью. Деревянное резное кресло, которое он притащил, откуда сам не помнил, было занято, хотя, на самом деле, кто-то из старших учеников давно отнес его под защиту складских помещений. И, если до этого Лю Цингэ сомневался в реальности происходящего, сейчас же без колебаний отбросил эту мысль прочь. Шэнь Цинцю, пивший чай, словно это приносило ему величайшее умиротворение, определенно не мог быть настоящим. Сердце только сильнее сжало в тиски, когда шисюн заметил его и приветственно махнул рукой, острое лицо, ранее казавшееся опаснее клинка, смягчилось улыбкой, не скрытой веером. Это не могло быть реальностью, отчего становилось только больнее. Он своими глазами видел его бледный и холодный труп, словно бы не имеющий ничего общего с наслаждающимся свободным утром человеком. На отяжелевших ногах он подошел ближе. Встал на расстоянии вытянутой руки. Шэнь Цинцю беззаботно подцепил, иначе не скажешь, чайник и, не глядя, наполнил чашу и для него. Разумеется, пролил и не заметил, занятый новоприбывшим, будто бы он здесь хозяин. Лю Цингэ не сказал бы и слова против. — Лю-шиди! Доброе утро. Я тут решил, что чай можно выпить и до нашей тренировки, а не только после, раз уж я оказался здесь так рано. Тем более, что нам не так часто удается потренироваться вместе. Садись! - рукавом он со всей элегантностью Горного Лорда почти заехал в устроенный им же беспорядок, все так же не обращая внимания, рассматривая Лю Цингэ, — что такое? Выглядишь… не очень. Этого никогда не было, и уже не будет. Этот противоречивый человек с тяжелым колючим взглядом, который озарялся подобно двенадцати пикам на рассвете каждый раз, когда смотрел на него. Элегантный, но до смешного неуклюжий, стремящийся казаться утонченным, когда Лю Цингэ сам видел, что на обороте его веера, исписанного искусной каллиграфией, собственноручно им же нарисованная неказистая желтая зверушка с черными ушами, на упоминание которой Шэнь Цинцю возмущенно смущался. Здесь и сейчас, в этом несуществующем месте, далеком от мрачной реальности, в которой бог войны день ото дня сражался с чудовищем, пока руки не начинало трясти вместе с мечом в упрямой хватке, пил чай и улыбался ему, купаясь в первых лучах солнца. Да, именно таким Лю Цингэ и хотел его запомнить. Не описать ту тяжесть, обрушившуюся на его плечи, которую даже его совершенствование не помогло выстоять. Быть может, он мог бы дать имя этой тяжести. Колени встретились с землей, и Шэнь Цинцю почти вскочил со своего места, но Лю Цингэ порывисто обхватил его колени руками, не дав подняться. — Ох! Лю-шиди… Ты чего? — голова покорно опустилась на складки шелковистых на прикосновение одежд, — Что случилось? Это была вина. Его вина. Разум упрямо отказывался принять, что это сон, но сама мысль была столь соблазнительна, столь прекрасна, что разбивать хрупкую иллюзию было страшно. Если закрыть глаза достаточно крепко, можно и правда поверить, что он здесь, нужно только попытаться вспомнить запах его любимого чая. Слова не находились. Когда легкая рука опустилась на макушку, Лю Цингэ, бесстрашный, почти вздрогнул. Нерешительная, она пригладила волосы, а затем, осмелев, запустила изящные пальцы в завязанные пряди. Пол жизни у Лю Цингэ перед глазами был пример, насколько могут быть бессмысленными извинения, но понял это только сейчас и искренне не нашел в себе сил осудить Юэ Цинъюаня. Кроме этих жалких слов, у него ничего не осталось. — Прости меня, — хотя бы во сне мог он себе это позволить?  Он не видел, но чувствовал на задворках сознания, как Шэнь Цинцю недоуменно склонил голову на бок, как всегда делал при жизни. Для такого не нужны были глаза, чтобы сказать наверняка. — За что шиди извиняется? — медленно спросил полный замешательства голос, — Разве шиди хоть раз подвел меня?  Лю Цингэ вскинул голову. Шэнь Цинцю смотрел на него глазами, полными… Он не мог сказать чего. Раньше за них двоих людей читал шисюн, и сейчас, когда его больше нет, ему не у кого научиться, оставалось только пытаться понять самостоятельно, как. И как облечь в слова тот невыразимый бесконечный день длинной в несколько лет, в который превратилась его жизнь после тех роковых двенадцати шагов, на которые он опоздал. — Подвел, - он набрал воздуха в грудь, да побольше. Так тяжело стало дышать, — Я подвел тебя, не смог спасти. Не успел поймать. Этот зверь… — холодная злоба на миг встрепенулась внутри, тут же стихая под чужим взглядом, — забрал тебя. Горло сдавило, глуша слова даже в гробовой тишине. — Мы даже не смогли достойно похоронить тебя, — признание, что гложило, не переставая, — Я не смог выиграть ни одной битвы. День за днем сражаюсь, но так и не смог забрать тебя домой и подарить покой. Брови Цинцю печально изогнулись, на лице не было ни разочарования, ни жалости, ни злобы. Быть может, сожаление? — Так вот во что превратилась твоя жизнь после моего ухода, — ветер всколыхнул чужие волосы, а Лю Цингэ жадно запоминал каждую деталь. Только бы ты никогда не уходил. Может, тогда ему никогда бы не пришлось быть таким жалким, произнося слова, которые следовало бы унести с собой в могилу. Понял бы он, в таком случае, кого потерял? — Это всего лишь тело, Лю-шиди, — тихо, словно шелест плакучей ивы саду, — разве имеет значение, что стало с оболочкой, если она пуста? Лю Цингэ покачал головой, кулаки отчаянно сжали шелк. — Имеет. Это имеет значение, — он выдохнул, — Как иначе? Как можно, пока человек, еще недавно живой и дышащий, не может обрести покой в руках этого чудовища! Даже звери так не поступают! Пока ты там, в его покоях, что еще я могу сделать, кроме как сражаться? Пытаясь убедить его, Шэнь Цинцю твердо сказал: — Все хорошо. — с нажимом, — Мне нет дела, что происходит с моим телом после смерти. Ты должен перестать мучать себя. Разве же ты должен страдать из-за этого глупого старика? Видимо, что-то было на его лице такое, отчего Шэнь Цинцю только вздохнул, будто бы корил упрямого ребенка. Что ж, упрямства ему действительно не занимать. — Ты ведь понимаешь, что не можешь сделать этого ради меня, потому что мне все равно? — какая глупая вещь, чтобы сказать, — Только ради себя, разве что. И это тоже было правдой. Лю Цингэ не мог остановиться, не мог согласиться, что все нормально, будто бы ничего не было. Даже если шисюну не было дела, ему было! Настолько, что бог войны, который должен был купаться в лучах доблести и побед, собственноручно бросил в пыль все свое достоинство, словно пытаясь в спешке, почти безумно, развести костер без хвороста и огня, терпя поражение там, где никто другой, кроме него, не знал побед. Он почти забыл, как чувствуется солнце на щеках в теплый день, потому что поднимался засветло, а потом возвращался, зачастую не помня дороги обратно, как побитый пес. До смерти верный – до гробовой доски –преданный пес. Потому что это был последний шанс сделать все правильно. — Я даже не успел попрощаться. — Ох! – сожаление в изумрудных глазах сменилось новым неопознаваемым чувством, — Лю Шиди! Жаль, что образ из сна, пусть и такой настоящий, не сможет донести до души простой посыл: «Я скучаю», «Ты важен мне, даже когда тебя нет», «Ты дорог». Он снова опустил голову на чужие колени и зарылся носом в складки одежды цвета цин, на мгновение все же чувствуя знакомый, еле уловимый запах, которым при жизни пахли все его вещи каждый раз, когда в своем озорстве ученый проходил слишком близко. Почти забытый. Рука вернулась на свое место, где она никогда не принадлежала, но оттого не ощущалась менее правильно, гладя по волосам с осторожностью и мягкостью, присущей только тому, кто привык утешать. Это было приятное утро. — Я устал, — очередное признание, которое никто не услышит от Лю Цингэ. — Тогда отдохни пока, — сказал Цинцю, склоняясь ниже — ведь это всего лишь сон.  Шнур, удерживавший прическу в тугом хвосте мягко опустился на стол. Волосы рассыпались, даруя облегчение уставшей голове, но не бунтующему сердцу. Последняя нежность, что у них осталась, и единственная, что была. На рассвете Лю Цингэ снова соберет припасы и наточит меч, готовый отправляться на заранее проигранный бой, но, быть может, сон и вправду придал ему сил, а может это лишь самовнушение, но воспоминания о нем он бережно сохранил в укромном уголке своей памяти. Это было его утешением, о котором он сомкнет уста и не скажет. В тот день Шэнь Цинцю проснулся, погребенный заживо в толще земли. Если это и было утешением, то на двоих.