Nouvelle Cause

      Сидеть у больничной койки своего лучшего друга, который по совместительству был и его бывшим учителем литературы в средней школе, стало основным досугом Дазая последние две недели. Чуть ли не каждый день он навещал его, и чуть ли не каждый день состояние Одасаку катастрофически катилось к гибели.        Едкий запах антисептика, который ранее заставлял шатена морщить нос, уже стал привычным и незаметным при входе в отделение. Стены, выкрашенные в тот самый унылый болотный оттенок, так и продолжали напоминать, в каком месте он находится. А паутинки трещин, расположившиеся на штукатурке, лишь подчеркивали ощущение ненужности, как будто молча шепча: «Здесь ты обречен на один исход. Никто тебя не спасет».        Каждый свой приход он занимал один и тот же стульчик у кровати. Выделенное время для посещений, которое варьировалось от часа до трех,  Осаму проводил с ним рядом. Он видел своими собственными глазами как тухнет энергия в глазах приятеля, и ничего не мог с этим поделать. Болезнь дошла до своей окончательной точки, когда альтернативного выхода, кроме… уже не остается.       Дазай помнит этот день, как вчерашний.        Было начало марта. Тогда Одасаку нездоровилось уже две недели. Он быстро уставал от каких-либо базовых нагрузок, после чего долго не мог отойти от отдышки. Подняться по лестнице с первого этажа на третий, где проходили собрания,— уже было тяжким испытанием. Рабочая рука дрожала после долгих заполнений в журнале и росписей, хоть это было совсем несложно. Головная боль и тошнота стали повседневными проводниками в новый день. И если сначала врачи списывали всё на сезонную хворь, то когда болезнь не сошла и через еще одну неделю, а наоборот же прогрессировала, его отправили на анализы. Так началась череда походов на осмотры, сдачи УЗИ, крови и мочи. Дазай сильно переживал за него, когда как Ода был спокоен. По крайней мере, внешне.       Только когда последний листок результатов молчаливо передали через стол в руку молодого учителя, а в графе «Заключение» стояла «Почечная недостаточность», внешний  слой невозмутимости спал, оставив на лице Одасаку лишь холодное опустошение и обреченность.  Врач, на вид словно избегая взгляд Сакуноске, объяснял ему самое основное по диагнозу: про диеты, диализ и прочие процедуры. Преподаватель литературы старался сосредоточенно слушать, помечая у себя в карманном блокнотике конкретные указания, но мысли его были далеко от этого места. Они возвращались к лицам своих учеников, как он обучал их произведениям популярных зарубежных писателей, как объяснял тонкости характера и мораль каждого героя. Каждое слово врача выстраивало у него в голове сценарий будущего урока, где быть ему осталось..неизвестно для него самого сколько.        Осаму также помнит, как позвонил ему тогда Ода. Как сообщил ему об этой новости, и как долго шатен не мог поверить в его слова.       Раздумья Дазая о прошлом прервались на моменте, когда в палате послышались тяжелые, громкие попытки вдохнуть немного воздуха.  Взгляд метнулся к другу : тот раскрыл глаза настолько неестественно широко, что это выглядело почти устрашающе. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь бетонную стенку и, кажется, весь мир. Бледный цвет лица уступил более болезненно пепельному. Губы дрожали в попытке захватить хоть малейший глоточек кислорода.       Время остановилось на короткую долю секунды, пока Осаму соображал, что вообще происходит. Адреналин пробежал по коже резко и неожиданно. Он никогда не чувствовал такой сильный страх, такой вопиющий, пронизывающий до костей страх. Ноги сами подорвались с места и уже через пару шагов он оказался за пределами палаты.        — Медсестру! Срочно медсестру в палату 302! Он задыхается! — прокричал Дазай настолько громко, как никогда раньше. Его голос услышали медсестры неподалеку, которые до этого тихо обсуждали свои дамские дни. Сам шатен обратно вернулся в палату к Одасаку, оставляя дверь открытой, слыша, как раздались звонкие стуки каблуков о кафельный пол, что означало, что помощь скоро будет.        «Ну же, быстрее.. Быстрее, черт возьми!» — шептал про себя он, в то время как руки метнулись к точки пульса своего друга, находя лишь замедленное, слабое биение, больше похожее на судороги.        — Отойдите от койки и живо вон из палаты! — раздался голос дежурной медсестры, что неожиданно влетела в комнату, а сзади нее уже подбегала реанимационная бригада вместе с тележкой аппаратуры.        Воздух вокруг наполнился резкими, отрывистыми командами. Осаму на гнетущих ногах выбежал в коридор, а затем скатился по больничной стенке вниз, прислонив колени к груди и поглаживая свою голову на автопилоте, пытаясь успокоиться. 

***

      Дверь закрывается глухим щелчком. Тот небрежно снимает с себя черное пальто, вешая его в шкаф. Снятая обувь скользит по полу с такой же неаккуратностью, остановившись по разным бокам прихожей и запачкав уличной грязью чистый паркет.       Его это не волнует. 

«Дефибриллятор заряжен. Разряд!» 

      Через 7 тяжелых шагов вглубь по коридору он замечает краем глаза Сасаки. Она выглядит необычно : длинное шелковистое белое платье с вырезом на груди и короткими руками; голубоватая полупрозрачная накидка с кружевными узорами; собранные в элегантный пучок черные волосы; серебрянные, свисающие, почти до плеч, серьги. Однако поза ее агрессивна : та сложила руки крестом на груди, а взгляд как будто был готов испепелить даже самый прочный металл. Осаму сначала лишь проводит ее взглядом, просто удивившись наряду, а затем начинает идти дальше.       — Добро пожаловать домой, Дазай, — говорит его супруга сдержанным, тонким голосом. И шатен останавливается, — как прошел день? Небось был занят 12 часов тем, что выбирал мне цветы? Но я что-то не вижу их в твоих руках.       Пазл складывается в голове сразу же после этих слов.       Годовщина.        У них была сегодня годовщина.        — Сасаки, милая, мне было совсем не до этого. То есть.. у меня вылетело из головы, какой сегодня день. Но я не смог бы, у Одасаку случился.. приступ. И я ждал, пока его реаними- Его перебили на полуслове.        — И ты хочешь мне сказать, что это заняло у тебя двенадцать часов? Двенадцать, Дазай? С восьми утра до восьми вечера?! Скажи мне еще, что сам проделывал всю операцию, возомнив себя гением реаниматологии! — Хрупкая выдержка, что оставалась у Сасаки, треснула, отдавая волю эмоциям. Ей казалось, что он придумает лучше оправдание, чем это. Но такая наглость и честность заставили ее взорваться.        Она двинулась к мужу, пока не остановилась прямо перед ним. На лице ее читалась обида и злость.       — Я ждал.. ждал, когда все закончится. 

«Быстрее! Сердечно-легочная реанимация!» 

      Воспоминание заставляет коротко и незаметно вздрогнуть. Между ними происходит короткая пауза. В эти доли секунд они молча смотрят друг на друга: она - с болью и жгучим недовольством, и он - с пустыми, бездонными глазами.       — Ждал? А твоя «любимая», что, кстати, я уже сомневаюсь, жена, сидела в этом доме одна и наряжалась ради этого дня. Убиралась и готовила, каждый час проверяла телефон на наличие хоть какой-то ведомости «где ты, как ты» и «скоро ли ты будешь».       Дазай глубоко и тяжело вздыхает. Ему требуется пару секунд для того, чтобы собраться с мыслями. Но в голове лишь туман и всплывающие, совсем размытые, фрагменты сегодняшнего утра.        — Я забыл, — единственное, что смог выдавить из себя кареглазый шатен, отвернувшись от нее лицом.        Эти два слова были как жгучая пощечина. Она отстранилась, как будто от удара, и впилась ногтями в свои ладони.       — Ты забыл? Ну хоть сейчас у тебя хватило смелости, чтобы признаться в этом! Признаться, что ты забыл про наш особенный день, единственный чертов день в году, который посвящен только нам! Не твоим друзьям, не твоей бесконечной утопии, не твоим гулянкам в поиске идеального места для самоубийства, а нам! Нам!        — Сасаки, твою ж мать! Ты можешь хоть сейчас не устраивать истерики и оставить меня в покое? — Сорвался тот, резко повернувшись обратно к ней и сделав опасный шаг вперед, — что ты от меня хочешь? Неужели какая-то всратая годовщина свадьбы дороже человеческой жизни?!        Глаза брюнетки расширились, и ее агрессивная поза рушится, уступая пугающему спокойствию.        Дазай ожидал ответного взрыва, еще большей драмы, перепалки фразами. Но вместо этого получил лишь тишину, леденящую до ужаса.       — «Истерики», «оставить в покое», «всратая годовщина», говоришь? Хорошо, я тебя поняла. Я поняла, Дазай.        Нобуко отворачивается от него, и начинает идти к кухне. Шатен рефлекторно следует за ней. Та подошла к фильтру-кувшину и налила себе воды в стакан, неторопливо делая глотки. Дазай же молча становится возле нее, не смотря в ее сторону, но находясь рядом.        — Знаешь, Осаму, — то, как она назвала его имя, заставило сердце кареглазого сжаться от непонятной тревоги, — весь этот год, как мы с тобой сцеплены кольцами, не было ни дня, когда я не думала о том, почему все так. Я пыталась понять тебя, думала, что под твоей маской скрывается.. человек. Но..        Она замолкает, прикусив губу и обдумывая слова дальше.        — Но сейчас ты снял эту маску. Показал, что действительно ты думаешь. И под этой маской не оказалось человека. Оказался мужлан, которому надоела его жена с «истериками».        Ее голова поворачивается к мужу, но она вновь отворачивается, как будто ей морально тяжело смотреть в его глаза.        — Мне больно, Дазай. Но больше всего стыдно. Стыдно за себя : что я потратила этот год на ненужного человека, у которого нет понимания важного. Стыдно, что я искала в тебе то, чего в тебе никогда не было.        Сасаки собирается уходить, поставив чашку на стол с мягким стуком и разворачиваясь на выход. Шатен поднимает руку, думая остановить ее, переубедить. Прежнее раздражение спало, и теперь он разбит. Полностью.        Он открывает рот, будто в попытке что-то сказать, но слова вяжут язык. Он думает сейчас слишком много, слишком спутанно. И он так ничего и не говорит.        — Ты хочешь, чтобы я оставила тебя в покое?        На этот вопрос следует лишь тишина.        Но ей и не нужен ответ. Она все решила сама. 

«Мужчина, с вами все хорошо? Дышите, спокойно, все хорошо, вам нужна помощь?»

      — Я оставлю тебя в покое, Дазай. Я устала, — говорит она дальше, взглянув на него. Ее тонкие пальцы находят кольцо, и она стягивает его, кинув небрежно на пол, — мы разводимся.       И больше она ничего не говорит. Она выходит из комнаты, тихо закрыв дверь за собой и оставляя супруга одного.        Окончательность Сасаки, к которой привела собственная грубость Дазая, теперь напряженно повисла в воздухе наедине с ним. Взгляд останавливается на двери, за которую только что ушла его любимая, а затем опускается вниз, к полу, где лежит кольцо, слабо сияющее из-за настолько света. Он подходит к нему и опускается на корточки, взяв украшение двумя пальцами и рассматривая его, будто бы видит впервые. Бижутерия еще теплая после ее руки. 

«Ну и пошла ты. Хочешь - будет тебе развод». 

      Туман в голове и белиберда коротких воспоминаний, с которой он все это время слушал Нобуко, сменяется еще большим потоком мыслей. Он и не заметил, как они стали потихоньку пролезать в его голову в дополнение к другим, словно черви-паразиты. Одно меняется другим, не давая возможности осмыслить до конца то, что всплыло первее.        Взгляд его застыл, остекленел, утратив всякую связь с миром вокруг. И Дазай не замечал этого, погруженный слишком глубоко в себя, по привычке играясь с пирсингом на языке зубами, якобы отвлекая себя этим.

      А затем его голову словно гильотиной ударяет тот самый окончательный момент в палате. 

«Нам очень жаль, но.. нам не удалось спасти его» 

Эта фраза, произнесенная замученным и самим поникшем врачом, заставляет его вздрогнуть, а воздух вырваться из легких коротким, обрывистым звуком.  

Одасаку не спасли.

Не спасли. 

Два слова, которые перечеркнули все полуторачасовые надежды. 

      С ним боролись почти полтора часа. Все эти полтора часа Дазай сидел на холодном кафеле в коридоре, вцепившись пальцами в собственные вьющиеся каштановые волосы, как будто пытаясь вырвать из черепа навязчивую мысль о его конце.        И лишь шептал себе, покачиваясь: «Он будет жить. Будет жить. Он не умрет. Никогда. Он не может..»

«Мужчина, с вами все хорошо? Дышите, спокойно, все хорошо, вам нужна помощь?»

      Это было то, что сказала ему какая-то медсестра, когда Осаму ворвался на первый этаж больницы, подскользнувшись из-за скорости бега от правды и рухнувшись на пол. Ладонь впилась в грудь, дышать было невозможно. Голос медсестры, далекий и будто бы из под-воды, он тогда услышал не сразу.        Какое «все хорошо», когда единственный человек, который был опорой тебе столько лет, умер за твоей спиной?        Ссора с супругой, смерть Одасаку.. все это рвет его на части.       Хочется кричать. Хочется плакать.        Но сил нет.       Кажется, он действительно готов разорваться на части. Пальцы сжимают кольцо так сильно, что металл оставляет полукруглые отметины на коже. Боль напоминает ему, что он жив. А Одасаку - нет.        И от этого еще больнее. 

***

      Встал он с места через какое-то время. «Какое-то», потому что сейчас оно не имело значения. А даже если имело, то длилось оно для него непонятно - то ли мучительно медленно, то ли со скоростью самолета или вспышки света. Однако на момент, как произошел конфликт, за окном сверкали окна соседей. Теперь, когда шатен смог поднять себя на ноги, свет погас везде. Значит, прошло не менее двух часов. И за это время не было слышно ни единого вдоха, шага или шороха от жены. Словно она испарилась.        Так он поплел к мусорному ведру под раковиной, открывая дверцу шкафичка и выкидывая обручальное кольцо жены. Без агрессии или утомления в теле. Просто и беззаботно. Освобождение от оков, так сказать. 

«Сама же сказала, что мы разводимся. Почему бы и нет?» 

      Еще через короткие пару десятков секунд он уже вышел из кухни. Взгляд упал на их общую спальню за пару метров от кухни. Свет был выключен. Зато в комнате неподалеку был, походу, включен телевизор, раз шла реклама какого-то нового средства от головной боли. 

«Как раз то, что мне нужно» — мелькнуло в его мыслях. 

      Жена планирует спать там, как и обычно случалось после их ссор.

«Значит, мы игнорируем друг друга вновь. Без б, бегать я не буду» — подумал Дазай, цокнув языком в раздражении и заворачивая в другую сторону, где была его тоже отдельная от Сасаки комната. Вернее будет сказать - кладовая, из которой он сделал свое пристанище. 

      Если пару часов назад он был полностью подавлен, то сейчас в нем зародилось что-то острое. Гнев. Он блокировал его привычную рассудительность. А вспыхнувшее упрямство голосило : «Еще бы я пойду к ней за дверью стоять. Не дождется». Конечно ему все еще было больно от… того, что не стоит говорить. Но это ушло на задний план, даже если ненадолго. Возможно, это к лучшему.        Дверь в его отдельную спальню открылась с трудом, заскрипев и пошатнувшись. Это было неудивительно, ведь тот, в такие дни, пинал ее ногой в порыве агрессии и разбивал костяшки пальцев о нее же. Комната находилась в том же состоянии, в которой он ее оставил. Хоть Сасаки и бормотала, что убиралась сегодня, в этой точке ее точно не было. По крайней мере потому, что Дазай запрещал сюда заходить. Это местечко было его крепостью, где он мог спрятаться настолько, насколько хочет. На полу валялись забытые вовсе вонючие носки и пропахшие, а некоторые в дырку проеденные молью, футболки. Один такой носок был засунут в горлышко бутылки пива рядом с матрасом на полу. Свет не включился. Лапочка либо перегорела, либо он сам ее когда-то выкрутил. Но это неважно. Достаточно и света из-за закрытых штор.        Тело опустилось на импровизированную кровать, глаза закрылись. Но уснуть в попытке побега от реальности происходящего не получалось : он ворочался с одного бока на другой, не находя удобное положение. Матрас казался каменным, подушка - наоборот слишком мягкой. В какой-то момент Осаму даже услышал шаги в коридоре, и сердцебиение рефлекторно участилось, а глаза настороженно приоткрылись, пристально вглядываясь в дверь. Шаги становились громче. Но ничего не произошло. Прошла мимо.        Наверное.        Либо показалось, либо бредит в полусне, либо жена правда ушла.        Он снова закрыл глаза.        Тишина.       Уснуть вновь не получилось.        Издавая разочарованный стон, шатен резко присел на матрасе. Рука потянулась за зажигалкой и пачкой сигарет, которые лежали неподалеку от современного искусства Дазая Осаму «Носок в пиве». Глаза ненадолго задержались на собственном забинтованном запястье.        Щелкнув зажигалкой, огонек осветил его лицо : глубокие карие глаза, пухловатые губы и прямой нос. Он сощурился и прислонил сигарету к пламени, втянув дымчатый воздух. Кончик вспых оранжеватым цветом. Рука находит старую, обшарпанную пепельницу в углу. Он сжимает ее, а затем ставит перед разведенными коленями.       Злость и усталость вперемешку, густые и вязкие, как вчерашний кофе, не давали ему покоя. Сигарета тлеет слишком быстро. Каждая затяжка — это попытка выжечь из себя последнюю боль. Но дым, вырываясь, лишь уносит её дальше, делая её призрачной, но не исчезнувшей.       — Хватит, — шепчет Дазай просьбу к самому себе, но голос звучит хрипло и чуждо.        Медленным и плавным движением он тушит окурок о край пепельницы, а затем ставит ее обратно вместе с остальным.        Он обратно ложится на матрас и накрывается пушистым кофейным пледом, закрывая глаза и заставляя себя дышать медленно и глубоко, используя усталость как последний способ уснуть.        Последнее, что он ощущает перед тем, как провалиться в сон, утром который он точно не вспомнит — это тяжесть тела и смирение, что конец мучениям далек. 

***

      Утро наступило тихо. Слишком тихо.        Просыпаться Дазай сейчас не хотел. По правде говоря, он и не осознал, что уже проснулся. Это было границой сознания, знакомое каждому: когда тело уже пробудилось в реальность, но мозг продолжает додумывать развитие сна. И ты лежишь так дальше, полностью уверенный, что все еще спишь.        Однако даже находясь в пограничном состоянии, тело ощущалось прекрасно : ломило, как во время простуды, будто сами кости ныли внутри него. Голова гудела тупой болью после вчерашнего стресса, отдавая в висках. Настроение с утра уже было не очень. Так скажем, послевкусие вчерашнего дня.        Сасаки, будь они не в ссоре, сейчас бы сказала: «Это все твоя психосоматика», на что Дазай лишь показушно закатил бы глаза и ответил, что это полнейший бред.        Подняться с постели ему стоило целые усилия. Он словно прирос корнями в матрас. И эта херня выводила из себя каждый раз : почему днем постель так привлекательна, а ночью ты словно ложишься на гвозди?        Легкое головокружение и потемнение в глазах накатили резко и неожиданно, когда Осаму наконец поднялся. Но это прошло мимолетно, как секундная слабость. Он пробрался сквозь бардак в своей комнате, едва ли не зацепившись за еще одну пустую бутылку ногой, и добрался до ванной.  Нобуко на территории не прослеживалась.        Резко включенный свет в ванной ослепил его на какие-то пару секунд, заставив зажмуриться и недовольно шикнуть, как вампир. А как привык к освещению, подошел к раковине и достал свою щетку, выдавив туда немного пасты. Как никак, вчера он этого так и не сделал.        Машинально чистя зубы, в зеркале напротив на него смотрело его же собственное отражение: вьющиеся каштановые волосы, слегка спутанные и торчащие в разные стороны по бокам; темно-карие глаза, суженные от усталости, под которыми  прослеживались блекло-синеватые круги от недосыпа и морального истощения.       Вид ужасный.       После проделанной базовой гигиены и умывания, он повернулся вытереть лицо мягким полотенцем. В этот момент тишину прорезал тонкий, женский голос его супруги Сасаки:       — Дазай.. доброе утро.        Она ждет ответа, но его не получает. Вздохнув с едва уловимой ноткой печали, она решает продолжить:       — Я вчера сказала сгоряча. Про.. про развод. И про то, что ты ведешь себя, как мужлан и в тебе нет души.       Голос ее предательски дрогнул, хоть она и шла сюда с уверенностью в себе и в том, что собирается говорить.        Какое-то время Осаму ей не отвечал, стоя вот так к ней спиной и держа полотенце во влажных от воды руках. Он не знал, как ей ответить и как правильно сформулировать все, что чувствует и думает. Молчание напрягало их вдвоем. Каждый словно хотел дополнить воздух невысказанными словами, но никто не осмеливался сделать шаг дальше.        Сасаки упорно ждала ответа.        Вздохнув и беззаботно повесив полотенце обратно на вешалку, Дазай развернулся к ней полностью, скрестив руки на груди и глядя на нее сверху-вниз с явным скептицизмом. Та виновато отвела взгляд.       — Мне не нужно сейчас твоих извинений. То, что ты сказала тогда, ты сказала обдуманно, — он говорил холодно и чуть хрипловато, не до конца проснувшись, —  такими словами не разбрасываются просто так, Сасаки. Мне стоит напомнить, что ты сказала?        Брюнетка нервозно поджала пальцы своих рук, не поднимая на него свои глаза. Выглядела она так, словно готова расплакаться от любого слова своего мужа.       — Не нужно, — тихо бормочет Нобуко в ответ.        — Нет, я скажу. Я мужлан, я невыносим, у меня нет понимания важного, и я живу только ради гулянок и самоутопии, — усмехнулся он после. — Ты хотела развода? Что ж, это было твоим самым лучшим и здравым решением за весь год нашей помолвки. А после того, что ты мне вчера сказала, я не думаю, что твои слова «это было сгоряча» сейчас имеют хоть малейший смысл. Так что, Сасаки, да. Мы разводимся, и это не обсуждается. Твои извинения, которые ты, к слову, не произнесла, когда зашла в ванную, ни к чему.        Его речь звучала грубо и твердо, без намека на примирение.        — Дазай, прости, правда. Мне очень и очень жаль за то, что вчера произошло. Я не хочу развода с тобой, я—        — «Мне очень жаль», — рассмеялся шатен, но смех не был веселым. Скорее, саркастичный и неприязненный. Он перебил ее, и не хотел дальше слушать, — мой лучший друг, мой единственный близкий человек, который был со мной до последнего своего вздоха, вчера умер. Я пришел к нему и смотрел собственными глазами, как из него выходили последние капли жизни. Я еле вернулся домой, а потом ты встретила меня и наехала, что я не отпраздновал с тобой годовщину.        Сасаки замерла. Серовато-зеленые глаза ее расширились, и она наконец подняла на супруга взгляд. Растерянный и еще более виноватый, чем был до этого.       — Осаму.. я.. я не знала.. если бы ты мне сказал..       Слезы все же прорвались и потекли по ее щекам. Она обхватила сама себя руками, как бы так «утешая» свою тревогу и отчаянность, проявившиеся в этой ситуации.        Он не ответил ей на этот вопрос.        — Он умер в десять часов утра. Я не вернулся домой так рано, потому что не мог заставить себя. Я просто гулял по городу еще десять часов. Гулял и не мог ни о чем думать, кроме него. Не мог дышать и не знал, как делать это дальше, — голос Дазая не дрогнул, но он говорил так монотонно и так отчаянно, что сердце Нобуко сжалось. — Я представлял, как захожу сюда, как улыбаюсь тебе, будто ничего не случилось. Но я не смог заставить себя воплотить это в реальность, смириться с тем, что его нет.        Брюнетка не могла сказать ни слова. Она полностью поникла вместе с ним.        — Прости, — прошептала она почти неслышно. Но это звучало так.. глупо. Просить извинения после такого.        — Не извиняйся. Просто..        Слова застряли в горле. Он снова прочувствовал все краски, или их отсутствие, вчерашнего дня. И теперь хоть что-то сказать для него казалось невозможным.        — Я больше никогда не смогу забыть этот день. И кажется, никогда не прощу тебя тоже. Вчера ты.. добила меня окончательно. За ночь, проведенную со своими мыслями наедине, я понял, что, — Дазай сделал короткую паузу, собираясь с эмоциями, разрывающими изнутри, — разлюбил тебя.  Дня нее это было как удар под дых, время словно замедлилось, когда он произнес эти три слова. 

«Я разлюбил тебя» 

      Сасаки отошла на шаг от него, прикрыв рот рукой. А затем слезы потекли сильнее, и она вылетела из ванной комнаты, не закрыв дверь. Дазай же не двигается ни на метр, стоя так и пялясь туповатым, пустым взглядом вниз, на пол. Язык от нервов перекатывает металлический шарик между зубами.       В голове всплывает лишь один вопрос: 

«Что дальше?»

      Но ответа не находится.       Он знает Сасаки. Знает, что эта молодая красивая девушка с тонкими пальчиками, с пухло-алыми губами, пышными ресницами, изящным, хрупким телом и миловидным личиком может проявить ту самую ненавистную черту характера, совершенно не подходящую под тип ее внешности, когда дело дойдет до развода. Она может и чувствует себя сейчас виноватой и растерянной, но она точно не отпустит это просто так. Она будет плакать, кричать, что угодно, но будет требовать свое. А если не получит, чего хочет, то в ход пойдет требование расплаты. Например..       Все, что нажито в браке.        Да чтоб она только попробовала потребовать долю имущества, в особенности дом. Он и представить не может, что будет после развода будет жить с ней, ведь денег сразу переехать нет. А может потребовать и деньги, и..—  «Нет. Спокойно. Не накручивай себя сейчас. Нужен человек, который будет смотреть на ситуацию четко и ясно, без эмоций и драм». С этой мыслью он и вышел из ванной, уходя обратно в свою каморку, отдельную от Сасаки, и начал свою игру.        Пять последующих дней последовали в полной тишине и отрешенности от мира. 11 июля стало точкой отсчета, когда он сел за часовые просмотры адвокатов в ноутбуке, сообщив начальнику о срочном, необходимом ему отпуске, подрабатывая на фрилансе айтишником.        Летние каникулы, растянувшиеся до сентября, уж точно обещают быть муторными и самыми интересными за все его 21 год жизни..       Время тянулось незаметно. Глаза уставали и слипались от чтения одинаковых резюме. Это было не то, с чем он привык работать сутками напролет. Здесь не было решений, заданий. Лишь сухие формулировки отраслей права, факты, факты и снова факты. Спать хотелось, не дочитывая до конца, от одного лишь слова «специалист».       Осаму изучал не только специализацию. Дабы найти себе идеальный вариант, он выискивал отзывы, пытаясь найти между строк различных истории что-нибудь о том, как адвокат защищал права, как вел себя. До цены не было дела, нужен был коэффициент полезного действия. Он составлял списки в заметках, сравнивал, звонил секретарям и задавал вопросы. Но все будто бы не подходило или было недостаточным.        С Сасаки они же существовали как будто в разных реальностях. Он не разговаривал с ней, как и она с ним. Двери комнат везде были закрыты, а коридор, который по сути мог их объединить, был всегда пуст. Иногда он слышал за своей комнатой тихие шаги, звон кружки или ложки, шум заварочной кофемашинки, или как она уходит на подработку, как щелчком закрывается входная дверь. А она, наверное, слышала ночной скрип двери, когда он выходил на балкон, как нажимал пальцами на клавиатуру сутки напролет, или видела полоску света под его дверью, когда темнело.        Так наступил пятый день.       За окном вечереет, на часах 20:53. В заметках на ноутбуке выделены три фамилии и ссылки на их анкеты.        Такахаси — убедительный, эмоциональный и дотошный.        Хаяси — стойкий, стрессоустойчивый и убедительный, настойчивый переговорщик.        Накахара — молодой, почти его ровесник, но амбициозный парень с репутацией стального человека, не прощающий слабостей ни противнику, ни клиенту.

«Ладно, с этим разберемся завтра».

      И ноутбук закрывается.