В ожидании ненависти

Эва вздрогнула от резкого голоса, как от удара холодной водой. — Эва, проснись. Мы выезжаем. Слова врезались в сознание. Она моргнула, пытаясь собрать разрозненные куски реальности: тёплый плед, запах его кожи на подушке, его руки, которые ещё вчера держали её так, будто она — единственное, что имеет значение в этом мире. А теперь… Теперь он стоял у двери, такой собранный и чужой. Она посмотрела на окно, за которым ещё солнце не встало, только-только собиралось. Дождь прекратил лить, и поэтому казалось, будто весь вчерашний вечер и ночь лишь часть какого-то сна. Не самого кошмарного. Часть какого-то воображения даже. — Для того, кто в плену, ты спишь слишком умиротворённо, — произнёс Амен ровно, но в голосе его скользнул холодный нажим. Он так сильно старался. Эва приподняла бровь и чуть усмехнулась, не меняя позы, словно это замечание её лишь забавляло. — Для того, кто в плену, у меня слишком развязаны руки, — съехидничала она, медленно оглядывая его с ног до головы. Он сделал едва заметный шаг вперёд. — Мы это исправим, — сказал он тише, — как только ты оденешься. Амен головой указал на одежду возле дивана, а потом задержал на Эве взгляд всего на долю секунды, прежде чем отвернуться, будто ему стало внезапно нечем дышать. Не будто. Ему правда нечем было дышать. Он начинал понимать, что дышит Эвой, но через несколько часов её с ним уже не будет. Зато она сверлила его взглядом. Чёрная футболка обтягивала его плечи, когда он надевал кожаную куртку поверх. Затем он стал поправлять края брюк, засовывая ножи в голенища ботинок быстрым, отработанным движением. В мыслях пронеслось мимолетно, что она могла бы ночью попробовать сбежать и, возможно, решить этот вопрос иначе. Без ножей, которые он, кажется, готов был всадить в грудь её отцу. И словно прочитав её мысли… — Твой отец, естественно, согласился на обмен. Было легко. Голос его был как сталь. Ни тени той хрипотцы, которой он шептал её имя в темноте. Ни намёка на того мужчину, который целовал её, который обладал ею ночью и сказал «я люблю тебя» так, будто отдавал душу. Эва медленно подтянула колени к груди, обхватила их руками, пытаясь удержать тепло, которое ещё оставалось в теле после ночи. Хотелось крикнуть. Хотелось вцепиться в него, встряхнуть, ударить по щеке так сильно, чтобы из этих холодных глаз снова выглянул тот Амен — живой, горящий. Её. Но она не пошевелилась. Только смотрела, как он стоит спиной к ней, проверяя оружие, проверяя ремень. Она встала дрожащими ногами, но не от страха, а от внезапной пустоты внутри. Вязаный костюм Агнии лежал на стуле, но она не прикоснулась к нему. Натянула своё чертово свадебное платье, которое снимала вчера под его взглядом, полным вожделения. Теперь же она надевала его, опять под его взглядом, но коротким, краем глаза, и в нём была злость и отторжение. Он внезапно стал таким далёким, будто на другом конце земли от неё. Эву затошнило. Пальцы тоже дрожали. Она хотела сказать что-то ядовитое, что-то, что ранит его так же сильно, как ранит её эта внезапная стена между ними, но ничего не могла вытащить из себя. Вся острота её языка исчезла. Лишь когда она натянула платье на плечи и ткань коснулась кожи, возвращая ощущение реальности, она подошла к нему. Босиком, почти неслышно. Она остановилась совсем близко и без единого слова протянула руки вперёд, сложив запястья вместе. Свяжи меня. Твоя пленница. Твои грехи. Амен не смотрел ей в глаза. Намеренно. Он без слов взял верёвку, ту же самую, что была вчера. Знакомый вес, знакомая шероховатость. Его пальцы двигались быстро и точно, как будто тело помнило всё лучше разума: узел, ещё один, рывок и затянуть. Но Эва успела заметить это. Всего на долю секунды, как вспышку молнии в светлых глазах: боль. Живую, настоящую, рвущуюся наружу, однако тут же подавленную. Он снова отвернулся. Потому что если посмотрит — сорвётся? Её сердце стало наполняться тревогой и болью. Её мысли кружили о другом. Отец согласился на обмен — один человек на другого, и всё? Всё так просто закончится? — Если… — начала она почти неслышно, словно каждое слово приходилось вытаскивать из груди вместе с воздухом. — Если в тебе осталось хоть что-то живое… а я знаю, что осталось, не убивай папу. У меня больше никого нет, Амен. Ты уже всех у меня отнял. Не превращай меня в… — она запнулась, не в силах произнести последнее вслух. Тебя. Его челюсти сжались так резко, что под кожей задвигались желваки, будто он удерживал в них крик или удар. Он молчал, но пальцы продолжали своё дело: методично, хладнокровно затягивал узлы, сильнее, чем прежде. Так, словно наказывал не её, а себя. Он поднял голову и их взгляды столкнулись. В её глазах стояло отчаяние, мольба. В его… злость и решимость. — Ты поэтому ночью трахалась со мной? — слово прозвучало грубо, нарочно, с отвращением. — Чтобы это просить? Это цена твоего тела? Эва дёрнулась, точно от пощёчины. Лицо исказилось отвращением. — Я не… — она выплюнула слово, будто оно обжигало язык, — …трахалась с тобой. Она отдавалась с любовью. Губы её дрожали. Глаза горели от унижения, от ярости, от боли, которую уже некуда было спрятать. Ночью она отдалась ему с той самой любовью, которую он разжёг в ней появившись в их доме. Как он смел думать, что это было по какой-либо другой причине? Он задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно. Пальцы, уже закончившие работу, всё равно дёрнулись, затягивая последний узел сильнее, чем требовалось. Верёвка впилась в её запястья — не до крови, но достаточно, чтобы напомнить, кто перед ней. Убийца её брата. Изгнанный её отцом наследник Кольца. Тот, кто хотел разрушить всё. Было ли в нём больше жажды разрушения, чем способности любить её? — Совсем немного осталось, — произнёс он глухо, почти шёпотом. В этих словах не было угрозы. Ни нажима. Ни злобы. И именно это пугало сильнее всего. Пугала пустота, в которой, казалось, решение уже было принято. А потом дуло пистолета коснулось её поясницы. Холодный металл сквозь тонкую ткань напоминал, кто здесь хозяин положения. Он подтолкнул её к выходу лёгким, но уверенным движением. Эва сделала шаг. Ещё один. Сердце колотилось так, что казалось, он слышит каждый удар. Затем она остановилась и решительно обернулась. — Столько жестокости ради власти всего лишь? Почему мой отец это сделал с тобой? С вами. Она не спрашивала ранее и не уверена была, что если спросит когда-нибудь у отца, тот ответит честно. — Столько жестокости никогда не бывает лишь ради власти, Эва. — Тогда, почему? — Правда хочешь знать? Что-то внутри настойчиво подсказывало, что должна. Что если сейчас отвернётся — потом уже не сможет и никогда не узнает. И одновременно что-то другое, тише, страшнее, шептало предупреждение. Отец умел разрушать жизни, ведь была причина почему мать покончила с собой. — Мама никогда не любила папу, — выдохнула Эва эти слова, будто они имели какую-то связь. Амен медленно кивнул. — Потому что она любила моего отца. Слова ударили, как кипяток по коже. На мгновение перехватило дыхание, мир словно качнулся — и тут же выровнялся, но уже другим. Внезапно всё встало на свои места, сцепилось в одну жестокую, неоспоримую картину. Жестокость отца к матери. Его болезненная, удушающая одержимость ею. Его ненависть, помешанная на желании, и желание, изуродованное обидой. Отец был не просто жесток. Он был глубоко несчастным человеком — обиженным, сломленным нелюбовью. И именно из этой раны выросло всё остальное: насилие, безумие, разрушенные жизни. Суицид. От понимания стало не легче. Потому что теперь у жестокости появилось лицо. И имя. — То есть… — она выдохнула неровно, будто проверяя слова на вкус. — Это всё только потому, что кто-то кого-то не полюбил? — она покачала головой, не веря собственному выводу. — Семьи разрушились, столько жизней. Всё только из-за этого? Эва не могла поверить. В голове не укладывалось. Причина власти показалась бы ей куда более… оправдывающей действия? Нет оправданий жестокости, но для их мира это было чем-то абсолютно нормальным. Как и союзы по расчету, жертвой которых оказалась её мать. Но только теперь Эва стала понимать, насколько несчастна была мама, и что никаких проблем с психикой у неё не было. Не это была причина суицида. Она просто больше не могла жить в клетке, и даже наличие детей не делало эту клетку менее невыносимой. Амен усмехнулся, а затем, подумав несколько секунд, ответил: — Ты слишком принижаешь значимость чувств, Эва, — сказал он тихо. — Осторожнее. Они не прощают такого отношения. Думаешь, если ты откажешься выходить за Аша, он не сожжет мир дотла? Самому от этих слов становилось тошно. Каким образом Эва сможет этого избежать? Вчера он её похитил, но завтра что? Аш всё ещё жив, здоров и нацелен на Эву. Эва сделала шаг к нему. Смелый и, возможно, почти безрассудный. Теперь между ними не осталось привычной дистанции — ни физической, ни эмоциональной. — А ты? Ты бы смог сжечь мир дотла… из-за меня? Она всмотрелась в его лицо, пытаясь поймать ответ. Но в нём было лишь усталое упрямство человека, который слишком хорошо знает, на что способен, и именно поэтому держит себя на цепи. Он бы… — Я не такой, Эва. Я умею отпускать. Ударило. Она не хотела, чтобы он умел отпускать. — Правда? — произнесла она, через ком в горле. Чёртовы слёзы начинали застилать глаза. — Тогда почему вчера я не вышла замуж, Амен? Он молчал. Смотрел в сторону и молчал. Дышал через нос, злобно. — Нечего ответить? Папа не давал маме дышать из-за своей любви. Он не давал ей жить ни в своём мире, ни в её. Ты делаешь то же самое. Ты не позволяешь мне войти в твой мир, но и в моём не позволяешь оставаться. Если ты не такой, тогда почему мне не хватает воздуха рядом с тобой, Амен? Слова Эвы били прямо по цели. Ей удавалось выворачивать его наизнанку, как никому и никогда. Казалось, эта двадцатилетняя девчонка умела разговаривать с его тьмой. Амен резко посмотрел на неё — так, будто что-то внутри него сорвалось с удерживающего крюка. Тормоз не сработал. В следующий миг он оказался слишком близко. Непозволительно. Его дыхание коснулось её щеки, горячее и неровное, а рука сомкнулась на затылке, прижимая её к себе. Эва прикрыла глаза от удовольствия снова оказаться так близко. — Ты ворвалась в мою грудную клетку, — выдохнул он, почти сквозь зубы. — Насильно. Ты сделала всё, чтобы оказаться там. И самое пугающее, — продолжил он тише, с надломом, — что никто из нас не понял, когда это произошло. Ты уже внутри. В голосе осталось одно лишь голое, незащищённое отчаяние: — Чего ещё ты хочешь от меня, Эва? Его пальцы чуть сильнее сжались, будто он боролся с порывом сделать что-то совсем другое. Например, впиться в её губы глубоким и жадным поцелуем. Он резко вдохнул её запах, провёл носом по щеке, словно пытаясь запомнить её кожей, дыханием, болью. Влага её непрошеных слёз размазалась под его движением. Эва прикрыла глаза. Потому что его присутствие вот так — опасно близко, разрушительно близко — было всем, чего ей хотелось. И всем, чего ей следовало бояться. Чего ещё хотела она от него? Абсолютно невозможного в их мире. Она просто хотела быть вместе. Он держал её так ещё мгновение, до опасного долго. А потом резко выдохнул и отступил. Рука соскользнула с её затылка, будто он обжёгся. Шаг назад. Потом ещё один. Воздух между ними вернулся, но уже холодный и враждебный. — Я передам тебя отцу и ты сможешь дышать полной грудью. Выходи. Он подтолкнул её к двери, подтверждая свои слова, потому что момент закончился. Они проехали поле с ромашками. Это всё, что сильно отпечаталось в памяти Эвы. Белое, ослепительно чистое, оно растянулось по обе стороны дороги, колыхаясь под ветром так безмятежно, будто мир по-прежнему был безопасным местом. Слишком светлые. Слишком живые. Как издевка. Затем был длинный мост, где уже ждала машина отца на другом конце. Сердце ударилось о рёбра так резко, что на секунду перехватило дыхание. Вот теперь стало по-настоящему страшно. Он мог убить Амена. И Амен мог убить его. Что пугало сильнее — Эва не знала. Оба исхода казались одинаково невозможными и одинаково реальными. Амен медленно остановил машину. Нико прижался к дедушке, почти инстинктивно, всем телом. Хотя за этот год он успел привязаться к Амену, и даже подружиться, но сложно было объяснить мальчику почему этот мир так устроен, что его должны обменять на его же тетю. Ничего страшного, он привыкнет. Дети всегда привыкают. Его место — рядом с Аменом. Линда никогда бы не допустила, чтобы её сын жил под одной крышей с убийцей её родителей. Саамон стоял спокойно, почти пугающе спокойно. В этом спокойствии не было ни ожидания, ни сомнений, лишь уверенность человека, привыкшего решать исход заранее. Его тело оставалось неподвижным, лишённым малейшего напряжения, и именно это резало Эве нервы. Рядом находился Первый Гарант Кольца, поставленный следить за соблюдением законов, но даже его присутствие не вносило ощущения порядка. Сердце Эвы билось так, словно чувствовало угрозу, которую разум ещё не успел назвать. Лицо отца было лишено выражения — гладкое, холодное, неподвижное, как камень, за которым скрывается хищник, терпеливо ожидающий момента. — А если он убьёт тебя? — вырвалось у неё, когда Амен открыл дверь с её стороны. Он даже не повернул голову сразу. Только на секунду задержал руку, словно решая, стоит ли вообще отвечать. — Не ставь под сомнение реакцию бывшего спецназовца, Эва, — сказал он наконец, спокойно, почти скучающе. В его голосе не было бравады. Только уверенность, от которой по коже пробежал холод. — Ночью я могла бы выстрелить в тебя, бывший спецназовец, — горько усмехнулась она и сказала тише, уже зная, что он не услышит. Или не захочет услышать. Он посмотрел на неё, и его взгляд был короткий, режущий. — Я знаю, — ответил он, всё же решив услышать. — Если мне было суждено умереть от твоей руки, я был готов. Если сегодня суждено умереть, я тоже готов. В конце концов, все в нашей семье умирали от рук Меренсетов. Он уже увидел мучения Реммао перед смертью. Он передал всю подноготную Кольца Фараону. Он, черт возьми, наконец познал, что такое любовь и обнимать в ночи любимую женщину. Если его час пришел сегодня, он не будет сожалеть, ведь сделал почти всё. И в следующую секунду его рука сомкнулась у Эвы на локте. Он вытащил её из машины резко, без грубости, но и без малейшего намёка на осторожность, чтобы показать Саамону. Холодный воздух ударил в лицо. Мост. Машина отца. И тишина, которую нарушало лишь журчание реки под мостом. — Тётя Эва! — закричал Нико. Его голос ударил в грудь так больно. Мальчик дёрнулся, но Первый Гарант тут же удержал его рядом и прижал к себе. Сердце Эвы сжалось до острого, болезненного комка. — Нико, всё хорошо… — сказала она громко и поспешно, и заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, почти болезненной, но она держала её, пока смотрела на него. — Я в порядке. Ложь далась легко. Слишком легко. Ведь простой пленницей она никогда не была. Теперь её ночная слабость казалась такой нелогичной. Ей нужно было суметь сбежать, она смогла бы обмануть Амена. Возможно, в таком случае им всем удалось бы спастись? Но она была такой слабой перед лицом своей же любви и страсти. Стало так стыдно за собственные действия. До отца было шагов десять. Не больше. Он смотрел на неё внимательно, неторопливо, словно проверял всё ли с ней хорошо. Взгляд скользнул сверху вниз — по лицу, по рукам, по осанке — и на короткое мгновение в нём что-то дрогнуло. Смягчилось. На лице мелькнула тоска. Чистая, отцовская. Но он тут же сжал свою деревянную трость и лицо его вновь обрело привычную строгость. Он гладил Нико по голове медленно, бережно, как самый любящий дедушка на свете. Мальчик доверчиво замер. Саамон любил Нико настолько, насколько способен был жестокий человек, ведь для него Нико был частью Реммао и ничто это не могло изменить. Даже половина чужой крови. — Я заберу Нико, и никто из твоих людей не поедет за нами, — произнёс Амен громко и уверенно, удерживая Эву ещё ближе, показывая Саамону цену сказанного. — Это обмен, ты знаешь законы обмена в Кольце. — Но ты не принадлежишь Кольцу, — ответил Саамон, оскалившись. Эва почувствовала, как рука Амена сжалась сильнее. Его кровь закипала. Амен никогда не хотел принадлежать Кольцу, он хотел его разрушить, но что-то в нём сломалось сегодня. Нет, скорее вчера ночью. — Потому что ты забрал это право, как самый настоящий трус. Боялся, что наследие моего отца достанет тебя? Боялся, что я когда-нибудь сяду за стол Кольца? Было столько всего, что он хотел бы сказать Саамону. Было ещё столько боли, которую он хотел бы причинить ему. Но единственная боль Саамона, была в его руках и он не способен был ничего с ней сделать. — Ты проделал долгий путь, Амен, — вздохнул Саамон, поправляя ворот пальто, показывая, как он спокоен. — Даже сел за решетку, чтобы оказаться у нас. Выполнял всю грязь, которую я давал тебе весь год, втихаря переворачивая всё внутри Кольца. Потом ты отнял у меня сыновей, но больше ты никого не можешь отнять. — Уверен? Дуло пистолета уперлось в бок Эве, показывая Саамону, что он может сделать, но ни один мускул не дрогнул в Меренсете. — Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, и оба знаем почему, — произнес Саамон с отвращением, словно его догадка ему самому противна. Пистолет сильнее прижался к её телу от злости, от осознания того, что Саамон безошибочно нащупал его слабое место. Эва дёрнулась, когда боль в боку вспыхнула резче. Был ли Амен действительно способен на это или он лишь блефовал? А ночью… что из всего этого было настоящим? Он — любящий её, или он же — прижимающий дуло пистолета к её боку, туда, где под кожей билось что-то жизненно важное? Эва всхлипнула от того, что непонимание превращалось в ком в горле. — Признаюсь, я был удивлён, когда понял, — медленно произнёс Саамон, поджигая сигарету. — Ты можешь мечтать о мести, о власти, о кольце… но не о моей же дочери, Амен. Саамон сделал паузу и развёл руками, обнажив хищную усмешку. Взгляд его стал холоднее. Он не был глупцом, да и теперь многие моменты стали обретать смысл. Он должен был догадаться раньше. И убить этого наглого мальчишку, который позарился на самое драгоценное. Это было первой и главной причиной. А второе уже была его фамилия. — Мужчины вашей семьи почему-то всегда тянулись к женщинам, которые принадлежат мне. — Саамон слегка склонил голову, задевая Амена ещё сильнее своим издевательством. — Это что, закономерность? Он не стрелял — он бил словами, точно и без промаха, выбирая удары не по телу, а по самым уязвимым местам. И всё же он не делал резких движений, не позволял себе лишнего шага: до конца он так и не был уверен, что Амен не причинит Эве вреда. — Папа, пожалуйста… Её шепот не дошел бы до Саамона, но он видел, как Эва покачала головой, как она просила его остановиться. Амен был непредсказуем. Что если он просто выстрелит в него за эти слова, что разжигали в нём целые пожары? — Может, потому, что эти женщины тебе принадлежать никогда не хотели? — усмехнулся Амен, а затем желание обладать большим, чем полагалось, заставило его произнесли эти слова: — Где чёртово кольцо моего отца, Гарант? Пропуск в мощнейшую криминальную организацию. Никогда раньше он об этом не думал. Слышал бы его сейчас Фараон, возможно пристрелил бы на месте раньше самого Саамона. Гарант поправил очки, пожав плечами, а затем произнёс: — Власть не передают, Амен, а берут. А Саамон коротко засмеялся, а затем улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя холодную, выверенную серьёзность. — Так ты хочешь племянника или кольцо? Я не могу тебе дать всё, Амен. В этой жизни нужно выбирать. Ты хочешь слишком много всего и сразу. Амен сжал челюсти. Взгляд его стал жёстким, почти тёмным. — Я лишь забираю то, что принадлежит мне по праву! Саамон медленно поправил деревянную трость и опёрся на неё сильнее, перенося вес тела, словно закрепляя своё превосходство не словами, а самой позой. — Кольцо на дне озера. Грюнер-Зе. — Он чуть приподнял бровь, и в этом жесте мелькнуло что-то почти издевательское. — Самое глубокое озеро. Попробуй поискать там. Гарант не произнёс ни слова, лишь посмотрел на долю секунды на Эву. Грюнер-Зе. Она так часто слышала это название. — Почему эти глазки плачут, родная? — Саамон присел рядом с десятилетней Эвой на край кровати. — Эллиот сказал, что я уродина и что он не станет дарить мне валентинку. — Кажется, этого Эллиота нужно…- Саамон осекся. Погладил дочь по голове, а затем приподнял её подбородок. — Ты самая красивая девочка на земле, милая. Посмотри, разве можно, чтобы эти глаза цвета озера Грюнер-Зе плакали? — Это то озеро, где ты встретил маму? — Это то озеро, где твоя мама сказала, что не любит меня. Но знаешь что? Я был очень настойчивым. Поэтому, ты должна быть такой же. Мы заставим этого Эллиота передумать. И так должно быть всегда. Ты будешь брать то, чего желаешь.        Эва мысленно прошлась по своим пальцам. Она не носила никаких колец на постоянной основе. А потом осознание ударило её вместе со словами отца. — Гарант, моя дочь уже замерзла. Давайте проведём обмен, — сказал Саамон, выбросив окурок и прижав его носком туфель. Ему хотелось точно так же размазать Амена по земле, прижать. Гарант взглянул на Амена, тот кивнул ему и подтолкнул Эву вперёд. Она поддалась, тело её было управляемым под давлением раздумий и ужасной боли, которая поднималась из груди прямо в горло от чувства, что ещё несколько мгновений и она ведь больше никогда не почувствует его рядом. Амена. Эва повернулась к нему и посмотрела в эти глаза. В последний раз. Он же старался не смотреть на неё. Лишь сглотнул и глубоко вдохнул осенний воздух, смешанный с запахом ландышей. Её запах. Он должен был сказать что-то. Хоть что-нибудь, что отпустило бы её сейчас, позволило бы сделать шаг туда, где она будет цела и невредима. Наконец он подал голос. — Я не хотел причинять тебе боль. Иди к отцу. Но она не двигалась, потому что сердце, тянущееся к нему и сдавленное первой в жизни любовью, не позволило ей сделать ни шага. Тогда он посмотрел на неё. Боль. Ничего больше Эва не видела в нём. Чистая боль. Он нахмурил брови, будто принимая окончательное решение, а затем в странном, непривычном для себя порыве притянул её к себе дрожащей рукой и коснулся губами её виска. Слёзы Эвы упали на рукав его куртки, и в этот момент ей даже было всё равно, что отец поймёт. Что это не только Амен желает её. Что это взаимно. Эва всегда была дико упрямой — отчаянно цеплялась за то, чего хотела, хваталась за это обеими руками, даже если знала, что может пораниться… — Если бы у тебя было кольцо… — сказала Эва едва слышно, и голос её дрогнул не от сомнения, а от надежды, которая всё ещё упрямо жила в ней. Она смотрела на него снизу вверх, боясь даже моргнуть. ​​ Амен медленно выдохнул и на мгновение он отвёл взгляд, но тут же вернулся к ней. — Это не имеет значения, Эва, — произнёс он тихо, почти ласково. Всё так и должно быть, он не должен желать быть частью этого мира только для того, чтобы… Она нахмурилась, упрямо качнув головой. Она никогда не сдавалась так просто. — Зачем тебе кольцо? Из-за власти? Он усмехнулся коротко, без радости. Взгляд его стал строже, глубже, словно она смогла задеть потайное желание его темноты. — Я же говорил тебе, — произнёс он медленно, делая паузу между словами, — это никогда не бывает только ради власти, Эва. — Он тут же пожалел о сказанных словах, а потому, почти шёпотом, с едва заметным нажимом в голосе, добавил: — Иди. — Ты мне должен хотя бы этот ответ, — сказала она тихо, не отводя от него взгляда. — Сейчас, Амен. Он молчал, позволяя этой просьбе — нет, требованию — дожить до него целиком. В груди что-то сжималось и не отпускало, дыхание сбилось, и несколько долгих секунд он собирал остатки сил. В конце концов он уступил не ей, а самому себе. Ответ прозвучал тихо, почти на выдохе, но достаточно ясно, чтобы она услышала каждое слово: — Чтобы забрать тебя себе, — он задержал взгляд на её лице ещё на миг, словно ставя точку, а затем добавил уже жёстче, не позволяя голосу дрогнуть: — А теперь иди. А потом его ладоней коснулись её холодные пальцы и холодный металл её подвески, которую она сорвала с шеи. Она была уверена, что не ошибалась. Не могла. — Помни это обещание, потому что озеро Грюнер-Зе — это я. Амен сжал в кулаке то, что принадлежало ей. Он опустил взгляд на долю секунды, чтобы убедиться, что это была та самая подвеска-талисман Эвы. Теперь всё складывалось. Когда он поднял глаза с удивлением, с желанием спросить её о большем, уже было поздно. Она тут же встала к нему спиной, готовая поменяться с Нико местами. Она всё делала правильно, так ей казалось. Однако чувство в груди всё ещё билось. Странное. Жуткое. Отец так спокойно отдавал Нико. Он бы никогда… если только. Эва оглянулась, но никого вокруг не было. Ни звуков машины, ни посторонних движений. Она сделала шаг, как сделал и Нико. Они шли навстречу друг к другу. Он держал руки сжатыми в кулаки и вёл себя как герой. Трость Саамона ударилась один раз об асфальт, словно он начал считать. Птицы громко пролетели над их головами, отчего Эва подняла взгляд. Он зацепился за одну из башен над мостом. И ей на секунду показалось, что тёмно-красная макушка… «Я не считаю до трёх, как все неудачники. Я стреляю на два». Слова Аша пронеслись в голове внезапно, остро, как вспышка. Два. Второй шаг. Второй удар тростью. Осознание пронзило её мгновенно, не мыслью даже, а чистым рефлексом. Эва развернулась обратно к Амену и шагнула вперёд, закрывая его собой ровно в тот миг, когда выстрел оглушил их и пуля вошла в грудную клетку. Ледники. Её ледники. — Эва! Два голоса в унисон. Амена и отцовский. Руки Амена поймали её, и вместе с ней он рухнул на колени. Кровь мгновенно залила его ладони и мир рассыпался: визг тормозов, крики, ответные выстрелы. Со стороны Саамона резко вынырнула машина и затормозила боком, двери распахнулись ещё до полной остановки и люди Аша стали стрелять. Почти одновременно с другой стороны влетела машина Тизиана. Гарант сразу же рванул Нико к земле, прикрывая его собой. В этот момент он понял, что этот обмен никогда не был честным. И по всем законам Кольца Меренсет заслуживал наказания, когда они отсюда выберутся. Если выберутся. — Сукин сын… — прорезался голос Агнии. — Мы опоздали на секунду. — Амен, отходи! — рявкнул Тизиан, стреляя из-за открытой двери машины. — Сейчас же! Он не слышал, вернее, не хотел. Он держал Эву, прижимая к себе, будто мог закрыть от всего мира, и оттаскивал её за припаркованную машину. — Амен оставляй её, поехали. — Амен, отдай им девчонку! Ему абсолютно точно суждено было умереть сегодня от пули, что застряла в её груди. — Эва, — он дёргал её за плечи. — Эва, что ты сделала, Эва! — Не стрелять, там моя дочь! Но люди Аша выполняли лишь приказы своего босса, стреляли с точностью попадая в металл, пока Саамон кричал как резанный. Весь их идеальный план с Ашем рухнул в одно мгновение. Агния стреляла короткими, точными очередями, высовываясь из-за двери. Рядом с ней работал второй напарник — Леон. Он перекатывался от двери к двери, прикрывая фланг. — Нам не вытянуть обоих! — крикнул он. — Амен, мать твою, отдай им девчонку! — прокричала Агния, ведь для неё всё было просто, нужно было лишь оставить Эву и свалить. — Амен! — заорал Тизиан из-за двери. — Оставляй её! В машину, сейчас же! Амен даже не повернул головы. Он прижимал Эву к себе, все его холодные расчеты и бесстрашие просто рассыпались в один миг. Его рука дрожала, зажимая рану. Он лихорадочно скользил взглядом по периметру, прикидывая как протащить Эву в машину и увезти её. Заполучить своего племянника внезапно для него ушло на второй план, в его мыслях стучало лишь то, что Эве необходима помощь, и ему необходимо быть с ней. Она любила его абсолютно безумно. И также безумно боль разрывала её изнутри в области сердца. Когда Амен потянул её совсем чуть-чуть, пробуя осуществить свой отчаянный план, она сильнее застонала от острой боли. Он зарычал и выругался себе под нос, и лишь тогда заметил, как странным, почти невозможным образом зрение затуманилось. Глаза застилали слёзы, абсолютно непрошеные, чужие, будто не его. Он не плакал с того самого дня, когда Меренсеты вырезали его семью. Целых пятнадцать лет назад. Целая жизнь, прожитая без права на слабость. И вот теперь. Амен с трудом выдохнул и прижался лбом ко лбу Эвы, закрывая глаза, словно пытаясь удержать их обоих в этом мгновении, хоть и под выстрелами, под криками, под миром, что рушился над их головами. — Смотри на меня, — приказал он, почти зло, наклоняясь к её лицу. — Не смей закрывать глаза, Эва. Умоляю тебя, только не закрывай глаза. Но тело её не слушалось. Её веки опускались. — Пожалуйста… — еле произнесла она, — отдай меня папе. Это всё, что она смогла произнести, прежде чем её глаза закрылись. Саамон вырвал оружие у одного из людей Аша и хотел было рвануть вперёд, но охрана удержала его и крик Нико его остановил. — Дедушка, нет! Всё что волновало Саамона в этот момент было тело Эвы, возможно всё еще дышащее, которое можно было спасти и в которое Амен вцепился так, словно от этого зависело всё его существование. Тизиан коротко переглянулся с Леоном. Тот едва заметно кивнул и они начали смещаться ближе к Амену под градом пуль. Тизиан оказался за спиной слишком быстро. Удар был резким, выверенным, и пришелся в основание шеи. Никаких колебаний, никаких эмоций, потому что он обещал «Фараону» доставить Амена целым, и он обещал себе никогда больше не терять напарников. Амен обмяк сразу, словно из него внезапно вынули стержень. — Прости, брат, — произнёс Тизиан глухо, почти себе под нос, уже подхватывая его подмышки. Тело было тяжёлым, неподатливым. Тизиан с усилием потянул Амена назад, буквально отрывая его от Эвы, чувствуя, как тот на мгновение цепляется за неё инстинктивно, даже без сознания. Леон тут же оказался рядом, помогая перехватить вес. — Давай, давай! — коротко бросил он. Агния не прекращала огонь ни на секунду. Она стреляла точно, не давая поднять головы, и каждый её выстрел выигрывал им ещё пару секунд, которых было достаточно. Леон с Тизианом дотащили Амена до машины и, не церемонясь, почти грубо втащили его внутрь, ударив плечом о край сиденья. На аккуратность не оставалось ни времени, ни возможности. Агния резко свистнула — короткий, командный звук прорезал хаос и означал одно: боезапас на исходе. В ответ взревел двигатель, ребята стали действовать быстрее. Машина дёрнулась с места, колёса сорвались, оставляя на асфальте чёрные полосы. Агния метнулась к распахнутой двери и прыгнула внутрь на ходу, захлопывая её уже из салона. Стрельба продолжалась по их машине, но Тизиан так вдавил педаль газа до упора, что уже через мгновение выстрелы остались позади. — Вовремя… — выдохнула Агния, стряхивая с волос стеклянную крошку. Пальцы дрожали, и она даже не стала этого скрывать. Затем её взгляд скользнул к Амену, неподвижно лежащему на сиденье. — Вы с ним точно не перестарались? — В порядке он, — отрезал Леон, не оборачиваясь. — Иначе сам бы не ушёл. Мы бы там все остались. Агния покачала головой. Сердце, отчаянно любящее Амена, всё ещё билось как ненормальное. Он мог сегодня умереть там. И ради чего? — Он говорил, что по законам Кольца обмен проходит честно, — произнесла она тише. — А если бы мы поверили и появились позже? Если бы сыграли по правилам… — Спросишь с него, когда очнётся, — резко перебил Тизиан, не отрывая взгляда от дороги. — А теперь помолчи, Бога ради. Голова раскалывается. Тем временем на мосту Саамон рванул к телу дочери, впервые утратив выверенную сдержанность. Первый Гарант уже отдавал короткие распоряжения по телефону. С башни вниз спустился и сам Аш, но прежде чем он подбежал к Эве, Гарант шагнул ему наперерез. — Сегодня вы нарушили закон, — произнёс он спокойно, даже не повышая голоса. Аш резко остановился, вскинув голову. — Мне плевать на ваши законы, — бросил он с яростью, — когда речь идёт о моей будущей жене. Взгляд Гаранта не дрогнул. — Простреленной, к слову, по твоей же вине, Аш. Кулак Аша взмыл вверх — движение было быстрым, инстинктивным, и в этом жесте было слишком много накопленного напряжения. То, что сделала Эва, абсолютно точно даже не входило в список его потенциальных исходов. Но удар так и не сорвался. Его советник шагнул ближе и перехватил руку, наклонившись к уху. — Босс… — прошептал он едва слышно. — Это всё-таки Первый Гарант. Слова подействовали сильнее любого приказа. Аш замер, тяжело дыша, и кулак остался висеть в воздухе, дрожа от сдерживаемой ярости. Он разберется с ним позже. В этот момент раздался протяжный вой сирен. Он нарастал, приближаясь. Скорая была уже здесь. Эву ещё можно было спасти. А Амена — нет. Ничто уже не могло спасти его, оторванного от того единственного, что приносило ему свет. Без сознания его увозили далеко те, кто хотел, чтобы он выжил. Так, как хотела того Эва. Он не смог забрать никого и ничего, кроме власти. Власть была намотана на его руку, в виде цепочки с подвеской, которая позволит ему сесть за круглый стол Кольца. Если он когда-нибудь захочет это сделать. Если он когда-нибудь сможет это сделать. Если он когда-нибудь вернется за Эвой.