«Memento tenebris» (лат. «Помни о тьме»)

Все решила игра случая, эта насмешливая партия слепого небесного механика. Вселенная внезапно сжалась до влажной, пахнущей маслом и страхом шахты. Лифт - не просто лифт, а надраенный до блеска, богопротивный ларец в отеле «Каприз», столь дорогом моему покойному душеньке Штольцу, - внезапно качнулся и замер, погрузившись в бархатную темень. Свет, эта наглая условность цивилизации, испарился, оставив после себя лишь густую, почти осязаемую черноту, в которой пульсировали малиновые пятна на сетчатке. Я остался наедине с Ее дыханием. Легкий ветерок, пахнущий девичьим потом и тем особенным, пушистым запахом - запахом персика, еще не сорванного с ветки, но уже тронутого утренним солнцем. Сердце мое, этот старый предатель, забилось гулко, как барабан в пустой комнате. Она тихо стояла за моей спиной, но я знал ее возраст с безошибочной точностью развратника и поэта. Темнота стерла черты, оставив лишь квинтэссенцию жизненной силы, что заставляет мужчину моего возраста чувствовать себя старым Сатиром, нависающим над едва распустившимся цветком. Я представил ее с болезненной, мучительной ясностью: вздернутый носик с россыпью веснушек, тонкую, как тростинка, шею, на которой пульсировала жилка, заостренные, почти колючие локти. Светлые, несомненно светлые волосы, растрепавшиеся от дневного ветра, и две-три бесстыдные пряди, прилипшие к влажному виску. Я представил ее губы - слегка приоткрытые, обнажающие узкую полоску перламутровой эмали, и на нижней - едва заметную, сладкую припухлость, словно она впивалась в нее зубами от внезапного испуга. Рука моя, лежавшая на холодной латунной ручке, непроизвольно сжалась. Я с ужасом и восторгом осознал, что знаю каждую мельчайшую деталь этого призрака: веснушку у сгиба колена, пушистую мочку уха, тонкие, почти синие запястья с бледной сеточкой вен. Она была целиком, до последнего вздоха, созданием моего разгоряченного сознания, этим мотыльком, пойманным в клетку лифта. И от этого она была одновременно бесконечно далекой и невыносимо близкой. Мы дышали общим, сгущеным, наэлектризованным воздухом. Я слышал, как шуршит подол ее платья, когда она переминается с ноги на ногу. Каждый ее вздох отдавался во мне тихим, постыдным эхом. И в этой благоговейной, давящей тишине внезапно раздался звук - влажный, тихий, интимный. Нежный щелчок языка о небо, а затем сосущее, сладкое чмоканье. «Леденец, - судорожно сглотнул я. - У нее во рту леденец. Петушок на палочке. Возможно, клубничный.» Но тело мое, этот вероломный союзник воображения, уже откликнулось иной, греховной догадкой. Этот влажный звук, это неспешное, ритмичное причмокивание в кромешной тьме - в моем сознании было звуком разнузданнейшего поцелуя. Тьма лишала звук контекста, низводила его до двусмысленной чувственности. Я представил, как ее язык, влажный и проворный, водит по гладкой поверхности конфеты, как сахар тает, оставляя на губах липкий, блестящи след. И эта картинка, невесомая и яркая, мгновенно вытеснила банальную реальность леденца на палочке. В моей личной, созданной в темноте мифологии, она облизывала не конфету, а нечто иное, невыразимо сладкое и запретное, плод эдемского сада моего воображения. Я стиснул зубы. Рука, до этого судорожно впивающаяся когтями в собственную ладонь, ожила сама по себе. Она медленно, с чудовищной нерешительностью, разжалась и потянулась туда, где, по моим расчетам, находится ее локоть. Темнота искушала. Она скрывала не только Ее, но и мое движение, мой грех, еще не свершившийся, но уже отлитый в жгучем намерении. Расстояние сокращалось. Я уже почти чувствовал излучаемое ее кожей тепло, этот сладкий жар юности. Еще сантиметр… И вдруг рука застыла, словно наткнувшись на незримый барьер. На меня нахлынуло леденящее осознание. Рядом стоял невинный ребенок, который и не подозревал о той буре, что разразилась в непосредственной близости. О, это был не страх разоблачения - темнота гарантировала анонимность. Это был ужас перед самим собой, перед этим чудовищем, что притаилось во тьме моего черепа и сейчас, ликуя, протягивало свою когтистую лапу. Я отдернул руку, как от раскаленного железа, и прижал ее к груди, где бешено заходилось сердце. И в этот миг унизительного самоосознания свет хлопнул, лампы накаливания возобновили свою работу. Лифт, с глухим стуком, встал на место. Снаружи послышалось бряцанье ключей, и с медленным, скрипучим шипением двери разъехались. На пороге, в луче света из мраморного фойе, стоял швейцар - пожилой, усатый, в ливрее с потертыми золотыми галунами. Его лицо, похожее на печеное яблоко, выражало профессиональное сочувствие. - Виноват, мсье, старый привод. Вечно эта штука… - забормотал он. Но его глаза, эти маленькие, быстрые глазки, уже скользнули с моего, должно быть, бледного и искаженного лица на девочку. Она вышла из лифта, заморгав на свету. Обыкновенная, долговязая девочка в нелепом платье в крупный горошек. В руке она сжимала обгрызенный, некогда полосатый, леденец на липкой палочке. Пройдя мимо швейцара, она обернулась и посмотрела на меня. В ее взгляде не было страха или кокетства. Обычное, детское любопытство. Потом девочка пожала плечами, сунула конфету в рот и зашагала прочь, гулко цокая сандалиями по мрамору. Я стоял, не двигаясь, чувствуя, как жар стыда медленно остывает в жилах, оставляя после себя лишь привычную, горькую пустоту. Швейцар все еще держал дверь, его взгляд стал чуть более оценивающим, чуть более проницательным. Этот взгляд был страшнее того греховного искушения, коему я безжалостно противился еще минуту назад. Он безошибочно видел сквозь меня, видел мое намерение. И в этом была вся разница между грехом осуществившимся и грехом задуманным - разница, известная лишь мне, подобным мне, и этому усталому слуге у лифта, который кажется, повидав все или почти все на своем веку, научился видеть людскую суть. Видеть насквозь. - Вам выйти, мсье? - вежливо спросил он, и в его голосе я слышал бездну снисходительного презрения ко всем, подобным мне в этом мире. Я молча кивнул и шагнул в яркий, пошлый и невыносимо реальный свет фойе.