Грешники

      Адам — Божество, сошедшее словно с картины, написанной самым талантливым художником эпох. Его руки — изящные мазки на холсте. И весь Он — не достояние общественности. Бывший Древний Бог Солнца— только Его. Только Рыцаря, что веками стоит на защите сей Древней Сущности.       Эти холодные пальцы касаются чужого подбородка и с силой дёргают, заставляя глянуть ниже — прямо в глаза возлюбленного. Медичи смотрит на него, прикрыв глаза, как довольный кот.       Медичи — грешник, нарушивший законы Бога, а Саурон и Эйнхорн — Его подстрекатели.       Эти Ангелы не испытывают какого-либо раскаяния, наоборот — смотрят на Бога с довольными ухмылками, не подозревая, что это может обойтись им ой как нехорошо и Адам боль им непременно обеспечит.       Он прижимает своих Ангелов лицом к стене, требуя подчинения, а они, хоть и с неохотой, выполняют требование.       Никто не видит той улыбки Адама, коей матери одаривают своих любимых и непослушных детей, но все прекрасно слышат голос, сказивший неприкрытым недовольством:       — Молчать и не двигаться, — произносится прямо в ухо, — это мой вам совет.       Троица хулиганов закатывают глаза и посмеиваются, но сразу притихают, когда ладонь Божества с силой ударяет по спине, вызывая такую боль, кою непослушные провокаторы не смеют описать своим подвешенным языком.       «Чёртов Адам, что это блять? Внушение?»       Новый шлепок и замолкают даже мысли.       — Хорошие мальчики.       У Видящего есть любимая игрушка, которая очень легко прячется в одежде и служит в подходящий момент. Её Адам и достаёт из своей белоснежной рясы, случайно задевая крест, висящий на шее. Крутит обычное на вид перо, любуясь сокровищем. Оно выводит такие красивые буквы чернилами как на бумаге, так и в воздухе, навсегда увековечивая текст, но в особые моменты — это самое острое оружие, что с лёгкостью может пронзить плоть врага.       Адам наматывает прядь алых волос себе на палец, подносит к губам и целует, заранее извиняясь за боль, которую принесёт своему дорогому рыцарю, а следом за этим убирает длинную шевелюру, открывая себе обзор на широкую обнажённую спину. Для Медичи эти прикосновения — сладки и он просто не сдерживает вздоха удовольствия, за что получает шлепок и словоблудие от Саурона. Тот тоже не обходится без удару по своему рту и капитулирует.       Обычное на вид перо искусно движется в воздухе под руководством Бога, а после аккуратно опускается на спину мужчины, вонзаясь в плоть и вызывая нескончаемые «блять, блять, блять…» в мыслях у Ангелов. Адам наказывает этих негодников, кровью оставляя все их грехи на спине, которые никогда не исчезнут, оставшись до самой смерти напоминанием о всех злодеяниях и шалостях.       И главным грехом Саурон-Эйнхорн-Медичи на данный момент является секс вне брака. Его первым делом и вырезает бывшее Солнце, желая навек опозорить троицу неудачливых провокаторов. Следом идёт что-то более весомое, ну а завершили этот список такие пункты, как: «занимался сексом с женщиной», «не является женщиной», «словоблуд», «сжёг волосы Амону», «обворовывал обычных смертных», «слушал музыку, не восхваляющую бога» и тому подобное.       Медичи не смел издавать какие-либо звуки, не смел дёргаться даже когда процедура наказания была завершена. Он просто стоял, обливаясь потом, пока на землю падала Его кровь, собираясь в лужу у ног, в коей стояли они с Адамом.       Это определённо могла быть святая сцена на картине: «Ангел, терпящий наказание своего Бога». Но этот момент слишком интимный и непотребный, чтобы стать достоянием публики — так, правда, думает лишь Адам.       Спустя время, Медичи делает вдох и тянется рукой назад, касаясь спины и пачкая руку в кровь. Кинув взгляд на теперь испачканную ладонь, в его голове начинают бегать мысли. Какого чёрта он забыл, что Его Бог из ряда тех «правильных», коих до свадьбы ласкает только ветер? И почему за это только на его спине красуются хрен знает какие надписи, хотя забыли о своих нынешних отношениях они оба?       Ангел Войны, конечно, вслух ничего не высказывает — не разрешили ещё, чёртов Солнышко. Но завершить это наказание нужно как-то иначе. И мужчина с неприкрытым удовольствием пачкает чужое лицо своей кровью, не будучи удовлетворённым тем, что чужие руки и ноги уже и так в алой жидкости.       «Адам, я повторю это ещё много-много раз и тогда тебе придётся вытащить этих клуш, чтобы и на их спинах нацарапать всякие штучки, пока я буду стоять в стороне и смеяться с этого».       Так сказать, ставит точку в первом акте этой игры.