intimacy

      После эпидемии чумы Придворной Дамы Каз Бреккер, величайший страх Кеттердама и ныне один из сильнейших боссов Бочки, болел — примитивно, какой-то простудой — всего дважды. Первый такой раз случился ближе к пятнадцати годам, когда он сидел допоздна за счетами, беспрестанно шмыгая носом и стараясь рассмотреть через рябь в глазах вереницу чисел, а второй…       …второй случился в пресловутое сейчас.       — Апчхи! — в удачно попавшийся под руку клочок бумаги, и переливчатая пыль бойко взметнулась отовсюду под этот внезапный, всеразрушающий гам.       И тут же — грохочущий кашель, дробящий рёбра, сгибающий костяные кольца в разверстые орлиные крылья.       Едва пробудившийся ото сна Каз закутался в одеяло коконом и согнулся на складках простыней в позу зародыша, будто желая уменьшиться тем самым. Тело сковало в витках несуществующего мороза, будто зимнее неистовство фамильярно раскрыло окна и ворвалось в его чертоги, но на дворе, парадокс, всего лишь конец сентября.       Дождливого, мерзкого, слякотного сентября — отвратительной поры, когда под сапогами звонко чавкали влажно-грязные воронки луж и дождь немилосердно хлестал в спину мириадой безболезненных, карликовых кинжалов.       Каз снова шмыгнул носом, поджимая к себе ноги и браня то, что не додумался надеть шапку. Кульминация-то вполне предсказуемая: он проснулся тщедушной аморфной кучей, с ломотой в ослабевших мышцах и кашлем громким, почти навзрыд.       Апогей всех неудач.       В таком состоянии прикончить его до смеха просто.       «Хорошо, что Инеж здесь нет», — отыскал в этой безнадёге Каз хоть одну хорошую вещь, за которую можно было зацепиться.       И правда, хорошо. Повезло, можно сказать.       Меньше всего ему бы хотелось, чтобы Инеж увидела его таким: потным, сопливым, со слезящимися алыми глазами и…       — Каз? — царапнуло по затылку и, если он не ошибался, голос доносился прямо с подоконника. — Я не нашла тебя ни в Клёпке, ни в игорных домах.       Повисло напряжённое молчание, которое он боялся нарушить тишайшим выдохом… но недоверчиво прозвучавший вопрос Инеж — и он не поверит, что смотрела она на него не с тем подозревающим прищуром! — мигом сокрушил его:       — Ты вообще вставал сегодня?       Каз досадливо простонал в не по погоде тонкое одеяло.       — Чёрт… — обречённо прошептал он.       Что он там говорил про апогей всех неудач?       Если Святые так некстати появившейся Инеж и существовали, то они все дружно ненавидели его.

* * *

      По комнате снова пронёсся зычный чих.       Теперь Каз сидел, плотно закутанный в плед — то одеяло Инеж, обругав его за беспечность, выкинула к чертям собачьим — и трясшийся от озноба.       — Со мной всё в порядке, — без всякой надежды сказал он в свою защиту.       В конце концов, он же Грязные Руки! Он поставил на колени все банды Кеттердама, ворвался в самую охраняемую крепость Фьерды и обкрутил вокруг пальца все существующие государства. Неужели ему не под силу будет справиться с маленькой сулийкой, которая вызвалась ухаживать за ним?       Ответ очевиден: нет.       Ни Ян Ван Эк, ни Роллинс, ни Брум, ни прочие задаваки из верхушки — никто из них и рядом не стоял с женщиной, которая решила сыграть в сестру милосердия при виде больного мужчины. Некоторые Отбросы говорили, что легче убиться, чем объяснить этим созданиям, что они не нуждались в помощи, и в те годы Каз мысленно насмехался над ними.       Сейчас, взирая на нахмурившуюся от его протеста Инеж, ему совсе-е-е-ем не смешно.       — Не помню, чтобы ты хоть раз настолько плохо выглядел, — скептично поделилась она своими наблюдениями.       — И это я ещё ужасен в комплиментах, — деланно проворчал закативший глаза Каз.       Инеж не удостоила его фырканье ответом.       С сомнением взглянув на него, задержав взор на зардевшихся щеках, она вдруг несмело протянула к нему руку. Тонкие бронзовые пальцы неторопливо, точно с опаской, коснулись кончиками его лба. Уловив лишь мелкую дрожь, — и толком не разобрав, от холода или чахлого отголоска тлеющих страхов — она уложила тыльную сторону ладони на его раскрасневшуюся кожу.       И выдохнула. Громко, поражённо.       — Ты горишь, — шепнула Инеж.       Но Каз едва слышал её.       Ощущения и мысли диссонировали. Каких бы успехов они с Инеж ни добились, человеческие прикосновения в болезнь должны были незамедлительно скинуть его на трупный хребет с Баржи Жнеца.       И Каз не соврёт: его влекло, зажмурившись, отдёрнуться и затрястись сильнее.       Отчасти. Потому что нечто новое, ещё не до конца опознанное и вальяжно затаившееся в его глубинах, тянулось к ней, тянуло на туго стянутых верёвках его — податься ближе, прижаться к её неестественно — или он просто забыл, какая людская кожа на ощупь? — горячим пальцам лбом, низвергнуть сотрясший его холод.       И если он этого не сделал, если отстранился, то только по одной причине.       — Тебе… — на слабом выдохе, и Каз сглотнул ком в горле. Глоток ощущался прошедшимися по глотке когтями. — Тебе лучше уйти. Я могу заразить тебя.       В глазах водянистая поволока, размазывающая в сине-бронзовые разводы поле видимости, но зрение каким-то чудом очертило её взгляд: смягчившийся, спокойный. Спокойный настолько, что Казу больше всего на свете не хотелось тревожить её покой.       Он справится. Справился ведь в детстве, кинувшись амбразурой в свою первую долголетнюю войну. Справился ведь, простудившись в четырнадцать и возложив всю ответственность и заботу на себя, который эту заботу проявить не мог даже к самому себе. Куда больше тяготить начнёт, если Инеж примется выхаживать его: за столько лет в скальной броне Каз слишком сильно отвык от самой мысли, что кто-то мог о нём позаботиться.       Она снова подалась к нему, и пальцы аккуратно смахнули пару неопрятно повисших ему на глаза смольных прядей.       — Не волнуйся, — раздался её голос так, словно Инеж находилась за стеной. — Сулийцы очень здоровый народ. Мы постоянно употребляем укрепляющие отвары, чтобы оставаться сильными, пока кочуем.       Она соскользнула с кровати и привычно-бесшумной поступью двинулась в сторону шкафов. Отогнав пелену во взгляде, Каз разглядел, как Инеж принялась рыться в поисках аптечки, и не знал, стоило ли разочаровывать её раньше времени. Аптечка у него, конечно же, была, но кроме бинтов и йода на случай, если он приползёт в квартиру кровавой изломленной кучей, там не лежало.       И вскоре Инеж, раздражённо вздохнув, сама в этом убедилась.       — Поверить не могу, — посетовала она, пряча медицинский комплект обратно в шкаф. — У тебя даже травяных настоев нет? И как ты планировал лечиться?       — Я почти не болею, — в свою защиту хрипло парировал Каз.       Но так как Святые её и вся вселенная — опять же — питали к нему обоюдную антипатию, то по комнате тут же прокатился рокот лающего кашля.       В мутно-чёрных глазах Инеж же выцветало всё то, что она думала о его «почти».       — Лежи в постели, — велела она, вновь натянув на себя тёплую осеннюю накидку и, не дожидаясь его гордых протестов, обошла кровать. — Я пройдусь по ларькам. Посмотрю, что смогу найти.       Каз жертвенно проглотил все «не надо!», но отдёрнуть себя таки не смог:       — Деньги в сейфе, — прокаркал он голосом, который стал в разы хуже, чем был всегда. — Код…       Но прежде, чем прозвучало хотя бы первое число, дверь захлопнулась.       Страдальчески промычав что-то, Каз плюхнулся виском на холодную подушку.

* * *

      Инеж вернулась едва ли не с заваленным на плечо мешком. Казу бы польстило её старание… если бы он увидел внутри гору денег, а не кучу лекарственных принадлежностей.       Шмыгнув носом, он глухо кашлянул в кулак.       — Лучше бы ты банк ради меня ограбила. Хотя бы настроение поднялось, — пожаловался Каз, раздосадованный приблизительными догадками, сколько крюге Инеж могла потратить на всё это добро. Всё равно через день-два его придётся прятать по ящикам, чтобы оно пылилось годами, занимая место для чего-то более важного.       — Подумаю над этим предложением, когда выздоровеешь, — не в тон ему ответила Инеж.       Она принялась раскладывать содержимое мешка на небольшую тумбу у его постели, и Каз, придирчиво осматривая пожитки, недоверчиво прищурился. Пучки обёрнутых в нити сушёных трав, стеклянные пузырьки, накидка из кудрявой овечьей шерсти, ступка с пестиком и много прочего, вместо чего он был бы куда больше рад увидеть украденные из Геменсбанка деньги.       По крайней мере Инеж, в отличие от него, не сломала бы ногу.       — Ты собираешься меня лечить или призывать древнего сулийского демона? — хмыкнул он, закутавшись в одеяло озябшим воробушком.       — Если будешь себя плохо вести, то варианты не взаимоисключающие, — буднично пообещала в ответ на колкость Инеж, кутая его в накидку, да так, будто огромного пледа было мало. — Вот так… — потеплела она, почти по-матерински поправляя сползающие с его дрожащих плеч ткани. Чуть выждав — осторожно скользнула ладонью вверх, бережно проводя пальцами по его раскалённым щекам. — У тебя всё ещё высокая температура.       — Мм… — сонливо промычал Каз, не внимая услышанному.       Тепло её кожи поистине гипнотично, и прикосновение зарождало в естестве его новое пламя — то, которое сошло с него и бросило в ледяную воронку озноба, несмотря на жар зачахшего тела. Влекло закрыть глаза и так и заснуть — в её руках, не думая о том, как сильно те напомнят о руках оживших чумных кадавров.       В детстве, помнится, болеть было не так уж и плохо. О поисках сокровищ с Джорди, конечно, приходилось забыть, но тогда в камине кротко трещал зубчатый огонь, его кутали в махровое одеяльце, пахнущее домом и цветами, а мама по традиции готовила молоко по своему особому рецепту. Она всегда добавляла ложку мёда, но Каз явственно чувствовал пляс множества вкусов при каждом глотке. Он так и не узнал, что она использовала: после того, как матери не стало, отец не раз готовил им с Джорди горячее молоко, добавляя любую попавшуюся под руку траву или сладость, но Каз всякий раз понимал: чего-то всё равно не хватало, и все вариации ощущались чем-то чуждым.       Огонь в камине, кажется, со смерти госпожи Ритвельд тоже принялся трещать совсем по-чужому.       — Каз. Каз…       Реалия переплелась с шероховатой вязью многочисленных иллюзий, дарованных хворью.       Каз вынырнул из них, ориентируясь не то на звук её зовущего голоса, не то на нежданную тесноту: не удержав равновесие, он плюхнулся в руки Инеж, да так, что прижался виском чуть ниже яремной впадины. Телом к телу, ещё немного — и кожей к коже.       Под ухом забилось биение её сердца, и в прострации он поздно уловил, что морось болезни снизошла, расступаясь меркнувшей туманной хмарью.       Каз прикрыл глаза, стряхивая с себя остатки стужи.       «Тёплая…» — благоговейно, в потёмки его несвязных мыслей, когда её ладони принялись блуждать по его спине.       Инеж касалась его осторожно — он ощущал это даже на грани сознания, на самом отшибе, когда ещё шаг и его унесёт камнем в непроглядную бездну. Ему вдруг захотелось ту сдержанность снести, прочувствовать сполна всё то, от чего сдерживало его прошлое, стягивающее незримый ошейник из страхов, но Каз не стал: он не сможет. Не вытерпит.       — Всё… всё хорошо, — на выдохе произнесла Инеж, неуверенно укладывая подбородок ему на макушку. Каз лишь промычал что-то утвердительное и сонливое, пока она водила руками по его плечам. — Я купила грелку. Ты полежи немного, а я наполню её горячей водой.       — Н… кх-кх… нет, — прокряхтел Каз, но те возражения не помогли: его уже уложили на ледяную подушку и оставили одиноко лежать в комнате.       И ему холодно. Снова.       Холод подкрался сразу, стоило ей отойти. Не исподтишка, хоть тот и выжидал из угла с завидным терпением, а рычащим хищником, накрывшим своей безбрежной тенью.       Каз нахмурился, подтягивая одеяло к самому подбородку, будто оно могло заменить чужие руки. Оно, конечно, не могло, и это понимание раздражало куда сильнее, чем злополучный, разрывающий горло кашель.       Из ванной комнаты доносилась целая какофония, состоявшая из всплеска воды, стискивания резины, глухого звона металла и шороха сулийской поступи, которую услышать мог только он. Инеж по обычаю двигалась тихо, не издавая ни звука, но Казу всё равно удавалось улавливать все её шаги и движения. Теперь он ловил их с большим усердием, точно привязывался к ним, чтобы не провалиться обратно в липкую дрему.       Следом, с каждой секундой, как она приближалась к нему, потягивались и запахи — терпких, слегка горчивших трав.       — Вот, — произнесла Инеж, приподнимая плед, чтобы уложить грелку ему под бок. — Осторожно, горячая.       Она и правда была горячей, и Каз едва не сорвался на неприлично-громкий довольный выдох. Тепло расползлось по боку, осело за рёбрами, в груди, обхватило его до кончиков онемевших пальцев и посиневших ушей.       Он тихомолком вдохнул, ухватывая изобилие травянистых ароматов.       То исходило не от грелки, а от небольшой пиалы, которую Инеж держала в руке.       — Это чтобы ты перестал кашлять так, будто пытаешься выкашлять лёгкие, — сообщила она голосом знатока, словив его изучающий взор.       С Каза вырвалось надтреснутое «кх-кх».       — Ты слишком стараешься, — своим невыносимым скрежетом заметил он.       — Кто-то ведь должен, — смягчилась Инеж, потянувшись и проведя пальцами по его взмокшим волосам. Каз пытался не думать о том, что предпочёл бы их вместо грелки. — Давай, садись. Пей аккуратно и не спеша: этот отвар надо употреблять горячим.       Присев, Каз с сомнением покосился на содержимое пиалы. Пахло мятой и чем-то ещё, что он не мог угадать.       Возможно, корень солодки. В детстве ему говорили, что он помогал при сильном кашле, но у сулийцев могли быть свои медицинские методы.       — Это точно не яд? — как можно менее придирчиво поинтересовался Каз.       — Точно, — подтвердила то Инеж коротким, неторопливым кивком. — Яды я варю иначе. Сулийцы называют этот напиток кадха ама-ятри. «Напиток кочующих матерей», потому что его чаще всего готовят женщины, когда кто-то из семьи заболел во время кочевания.       Усмехнувшись на её колкость, Каз отхлебнул от отвара чуть больше положенного и быстрее, чем советовала Инеж. Тут же и сморщился: пойло мало того, что горькое, так ещё и неплохо так обожгло язык и прошествовало по глотке раскалённой магмой.       — Кха-а-а-а…! — подавившись кашлянул он в кулак, нечаянно обдав струпьями этой мерзости алые от ссадин костяшки.       — Я говорила пить медленно! — встревоженно упрекнула Инеж, одной рукой забрав грозившийся вылиться на кровать отвар, а другой побивая его по содрогающейся спине.       — Ч… что ты… туда… намешала? — задыхаясь, хрипло спросил Каз.       — Мяту, лекарственный шалфей и немного листьев календулы. Всё для снятия воспаления и отхаркивания мокроты, — объяснила она, подвигая ближе грелку при виде его слабо забившихся в тремор плеч. — Ничего, ничего. Ты не всё откашлял, поэтому хоть что-то должно было пойти в организм. Может, скоро тебе станет чуть легче.       А по ощущениям наоборот: ему стало хуже.       Кадха ама-ятри. «Напиток кочующих матерей».       Каз бы никогда не подумал, что сулийские матери такие жестокие, но ради сохранности своей жизни решил не делиться вслух подобными умозаключениями.       Прокряхтев что-то, Каз обессиленно обнял грелку и попытался не думать о том, как ничтожно он выглядел со стороны. Шутки и оды о превращающихся в детей больных мужчинах ему приходилось слышать не единожды, и, заболев в четырнадцать, он гордился тем, что смог сохранить лицо и не упасть до состояния столь прискорбного. Причина подобного стоицизма нашлась легко: тогда у него не было Инеж.       «Святые, если вы правда существуете, — взмолился Каз в до этого невиданном отчаянии, — пусть меня прибьёт молнией прямо сейчас».       Либо те не существовали, либо глумливо закрывали уши на его мольбы.       Зато Инеж, отложив треклятый отвар, вальяжно перекинулась на кровать. Матрас под ней не скрипнул, не прогнулся, как будто на нём не второй человек очутился, а пало крохотное невесомое пёрышко. Она была совсем рядом — размытое в слезящихся глазах пятно цвета жжённой умбры, испещрённое чернильной вязью длинной косы. Настолько рядом, что ему, укутанному в плед и обнявшему грелку, ничего не стоило протянуть к ней руку и дотронуться, ощутить то тепло, которое он благоволил отыскать в этой люто-студёной энтропии.       «Так близко…»       И всё-таки прикоснулась первой она, вытянув к нему ладони и уложив их ему на щёки осторожно, медленно, вопрошающе. Словно спрашивая тем робким касанием, не пробудила ли она его древние страхи.       «Так уютно…»       Инеж оставила пространство между ними. Гарант того, что она относилась с неизменным пиететом к его исподволь гибнущей неприкосновенности.       — Ты всё ещё дрожишь, — подметила Инеж спустя неприступно-долгую молчаливую минуту, уловив на кончиках пальцев мелкую тряску. — Вода в грелке остыла, наверное. Давай я поменяю.       Каз немо покачал головой, обессиленно стиснув резиновый пузырь сильнее, и сам он действовал так, точно на автоматизме, точно находя очертания мироздания в глубоком жгучем бреду. Не понимая, не улавливая, не живя — просто будучи дряхлой оболочкой, которую тащили на невидимых верёвках-нитках на манер марионетки.       Ослабевшее тело качнулось, — без всякой воли, без всякого сопротивления — и Каз нечаянно упустил момент, когда вдруг его знакомо стеснило. Когда под ухом пульсацией рвалось к нему навстречу чьё-то сердцебиение, когда спину ласково смыкали и гладили руки, когда тепло именно так, как ему того хотелось. Не от грелки вовсе, а от прижатой к нему человеческой плоти, в объятия которой он был так ловко словлен: такой живой, такой здоровой, такой желанно-родной.       «Так хочется спать…»       Он приподнялся чуть выше, уже не думая, не возводя расхваленным венцом ипостась малодушного изувера, уткнувшись щекой ей в плечо. Ладонь, гладившая спину, была слишком нежной и вгоняющей в полузабытый покой, чтобы горделиво брыкаться и просить одиночества.       — Инеж… — проговорил Каз вполголоса.       «Ты можешь поспать, душа моя. Я никуда не уйду».       Он глухо выдохнул, не в силах разобрать, отчего эти давние слова — не голосом Инеж даже — всколыхнули в потёмках его сознания.       Если Каз и вспоминал Джорди, то зачастую не из мести за него, а из-за частых кошмаров, где полутруп брата утаскивал его к изумрудному илу моря. Отца он вспоминал намного реже, в то время как мать — почти никогда. Потому что опасно, потому что нельзя: тогда воспоминания непременно надавят на Грязных Рук как на опротивевшую крысу и снесут всё, что он возводил в себе. Вот так вот просто — карточным домиком, шатко державшимся на столе и прельщающе выпятившим выступающую фундаментом карту.       — Что такое? — шепнула Инеж, проводя пальцами по его взъерошенным от сна волосам.       Он держался за канат, что оставлял его в сознании. Пока что.       Реалия на ощупь расплывчатая, искажённая грёзами и химерной помесью прошлого с настоящим. Оказывается, действовало это не хуже парема на гришей: боль невыносима, но руки скручивало от жажды получить больше.       — Если… если я скажу что-то… глупое… — сонно пробормотал Каз.       Инеж прервала сбивчивый поток, зарывшись носом в его угольные лохмы.       — То я сделаю вид, что ничего не слышала, — пообещала она мягко.       Он слабо усмехнулся и снова замолчал. Дыхание стало глубже, медленнее, как если бы выровнялось и прошествовало новой, наконец-то прямой тропой.       Ладонь Инеж продолжала гладить его неторопливо, почти убаюкивающе.       — Ты можешь поспать, — произнесла она, прижав его к себе чуть сильнее. — Я буду тут.       Каз льнул к её словам, хватался за них, пускай дарованные болезнью миражи и утягивали его в своё безымянное и чёрное никуда. Во мглу, где мысли и чувства обращались в ничто, затерявшееся за несуществующим рубежом немилосердной яви.       Реалия крошилась под ним песком, выворачивалась наизнанку.       Прошлое смешалось с настоящим, и Каз уже не мог разобрать, где он, кто он: всё ещё Ритвельд, примостившийся в рыжих красках полыхающего каминного огня и любящий весь мир просто потому, что эта любовь вплетена в него с самого начала, или уже Бреккер, который учился любить заново и не хотел отпускать то единственное живое создание, которое могло его этому научить.       Каз надеялся впасть в сон до того, как в полубреду с него сорвётся хоть слово.       Но губы всё равно предательски содрогнулись:       — Да, мама.       И всё в тотчас погасло, погрузилось во тьму.       Каз Бреккер, головорез Кеттердама, самый юный босс Бочки и Грязные Руки, уснул, прижавшись к ней.       Так свободно, как будто мир наконец проявил к нему милосердие и позволил сделать это.

* * *

      Очнулся Каз под трель дождя, и первое, что он увидел — марш тысячи серебрящихся в осеннем перламутре капель, не то летящих к земле, не то стучавшихся об оконное стекло. Долетев — беззвучно разбивались в водянистую кляксу и сползали вниз, оказываясь где-то внизу, за той гранью, которую ему удавалось уловить. Небо всё то же чистое серебро с седыми облаками, и Каз мог с уверенностью сказать, что с тех пор, как он ещё пребывал в сознании, оно не изменилось ни на унцию.       По крайней мере, он не проспал до ночи.       Приподнявшись слегка и кашлянув раз, Каз оглянулся. На трюмо всё так же стояла пиала с тем отвратительным сулийским отваром, и как бы плохо ему ни было, допивать это пойло в планах у него не было.       Другое дело то, что Инеж рядом не оказалось.       «Она ведь обещала», — с горечью резонировало, когда Каз вспоминал её убеждающее «я буду тут». Или он выдумал себе это? Вдруг то была выдумка разума, нарисованная болезнью утопия, которую он спутал с правдой? Каз привык к тому, что она всегда уходила, исчезала из его взора и таилась где-то, где он не мог её найти, но в этот раз ему отчаянно не хотелось, чтобы Инеж оставляла его.       Он сгорбился, неотрывно уставившись на складки простыни.       Каз справится. Справлялся ведь, когда Инеж была в Равке, такая далёкая от него и недосягаемая. Справлялся, когда заболел в первый раз после Баржи Жнеца. Справлялся, когда…       — Каз? — коснулось слуха.       Он резко обернулся и тут же вскинул брови, увидев у порога комнаты Инеж.       — Ты… здесь, — сипло выдавил Каз из себя.       — Почему ты удивлён? — слегка удивилась она, подходя ближе. Ещё не получив ответа и будто уже не ожидая его, Инеж уложила тыльную сторону ладони ему на лоб. Ручонка её всё такая же тёплая — на сей раз явно от чашки, которую она принесла с собой. — Уже немного лучше, но про выход на работу пока не думай. Как ты?       Каз пару раз моргнул, гоняя останки прострации.       Холод немного снизошёл, но в грудной клетке всё так же рвался, просясь наружу, грохот кашля. Мышцы сводило ломотой, и ноги так и просились провести его если и не по дождливым улочкам Кеттердама, то хотя бы по квартире.       — Кажется… лучше, — пробормотал Каз.       Инеж заломила края губ в лёгкой улыбке.       — Это всё хороший сон, — и добавила чуть лукаво: — И кадха ама-ятри.       — Вот уж нет, — сразу ворчливо отсёк Каз.       Она усмехнулась на его мгновенное возражение.       — Я знала, что на тебя это подействует безотказно, — довольно промолвила Инеж, но в тотчас же лицо её приобрело некую встревоженность. — Ты довольно долго спал. Я уже хотела звать врача, но подумала, что просто накручиваю себя.       — Неужели ты не купила нашатырь в Малой Равке? — хмыкнул Каз.       — Нет, как ни странно. Вместо этого я провела под твоим носом пачкой крюге. Ты сразу проснулся, пробормотал что-то, и снова заснул. Ты был прав: деньги творят чудеса.       До этого сохранявший истинно-бреккеровскую степенность, Каз, сдавшись, засмеялся. Смех тут же прервался, и он громко прокашлялся во внутреннюю сторону ладони, чувствуя, как знакомо ломило в грудной клетке.       Сочувственно проведя рукой по его плечу, Инеж протянула ему дымящуюся чашку.       — Выпей, — только и сказала она. — Полегчает.       Каз издал сомневающееся, придирчивое «мм».       — Ещё один сулийский отвар, которым ты хочешь удивить меня? — цокнул он, настороженно принимая состряпанное ею питьё.       — На этот раз просто молоко, — усмехнулась Инеж, устроившись поудобнее рядом с ним, прижавшись вплотную, так, что он ощутил тепло от её бока.       Каз посмотрел на неё, умиротворённо и улыбчиво следившую за дождевым хороводом. После — взглянул на молочную гладь, мягкую сливочно-золотую, с розовато-янтарным подтоном, будто то лечебный эликсир, вышедший из детских сказок.       Он сделал первый небольшой глоток, стараясь не повторить осечки с треклятым отваром и не обжечься. Ощутив на языке помесь сладости со смутно-знакомой — но ведь знакомой, такой знакомой! — кислинкой, дёрнулся. Чашка едва не выпала из дрогнувших рук, едва не оросила горячим молоком кровать, да и случись то, Казу, думалось, было бы всё равно. Он бы оказался не в том состоянии, чтобы обращать на подобное внимание.       — Инеж, — позвал он её, поначалу не отводя взгляд от молока, но после повернувшись к ней. — Что… что ты сюда добавила?       — Переборщила со сладостью? — вместо ожидаемого ответа спросила Инеж.       — Что ты добавила?       — Ложка мёда, немного корицы, пара капель малинового сока и щепоть раздавленного фенхеля, — наконец ответила она, подтянув к груди ноги и обняв себя за колени.       Глаза Каза блеснули.       Мёд, корица, малина и фенхель. Всего четыре ингредиента, чтобы получить то самое молоко. То, которое готовила в детстве его мама, когда они с братом болели. То, которое отец никак не мог повторить, хотя всячески пытался ради них. То, которое готовил Джорди, добавляя всё, что увидят глаза, и превращал молоко в гадость, которую маленький Каз и при страшных пытках не соглашался бы пить.       Мёд, корица, малина и фенхель. Всего четыре ингредиента — и мир, выстроенный им годами из расчёта и выверенного ожесточения, дал очередную трещину.       И рядом с ним, прямо у бока — та, кто эту трещину проделала.       Каз никогда не узнает, как ей удалось приготовить это питьё, не узнает, как из сотни различных добавок Инеж выбрала те самые четыре. Он, впрочем, и не думал о том: часть его, та самая, что редко поднимала голову и никогда со дня на Барже Жнеца не имела права на существование, сжалась от странной, почти болезненной благодарности.       Каз позволил себе прислониться к ней. Ровно настолько, чтобы тепло её тела стало частью его собственного.       — Спасибо, — шепнул он ей в волосы, и то отныне не слабость никакая, а перемирие с собой и своей остервенелой, практически необузданной дикой натурой. — Спасибо тебе…       Обнявшая его за предплечье Инеж наверняка не понимала, отчего то пробудило в нём столь спорадическую благодарность. Каз, по правде, и сам мешкал в поисках ответа, каким бы очевидным он ни был: то просто настолько инородно ему, что не могло всё быть так легко.       А оно легко. Оно просто.       Оно сокрыто в чашке, которую он держал. Чашке, которую принесла она.       Оно — она — воскрешало дом, которого больше не было.       Сентябрьский дождь продолжал стучаться в окно.       Кеттердам впервые напоминал гавань покоя.