Тихая гавань Хоукинса

День тянулся невыносимо медленно. Солнце, такое яркое в Аргентине, здесь, в Хоукинсе, казалось, плыло по небу вязкой, липкой жёлтой массой. Полли пыталась убить время, помогая тёте Клаудии разбирать залежи старых вещей на чердаке, но её мысли были далеко.   Дастин, как назло, оказался домашним арестантом — Клаудия в наказание за какой-то очередной взорванный почтовый ящик запретила ему на выходные выходить дальше двора. И он, как энергетический сгусток тоски, прилип к ней.   — И что, правда, совсем ничего интересного в Аргентине? — он ходил за ней по пятам, пока она пыталась протирать пыль с книжных полок в гостиной. — Только бумаги какие-то скучные? Никаких змей? Ламы? Танго? — Только бумаги, Дас, — отрезала Полли, стараясь, чтобы голос звучал устало-скучно. — Горы, тишина, пыль. Стиву там было так весело, что он к концу первой недели начал разговаривать с местными белками. — Со Стивом-то хоть что-то случилось? — Дастин не унимался, его глаза блестели с нездоровым азартом. — Вы же там одни были, в этом домике в горах! В кромешной тьме, с привидениями! Это же классическая схема из фильмов ужасов, которая всегда заканчивается… ну, ты поняла.   Полли замерла со тряпкой в руке. — Что «поняла», Хендерсон? — Ну! — он развёл руками, как будто это было очевидно. — Страх, близость, необходимость делиться телесным теплом! Это базовый сюжет! Он хоть раз попытался… не знаю… обнять тебя, чтобы согреть? Или защитить от призраков? Хоть что-то?   Внутри у неё всё дрогнуло. Она вспомнила его руки в темноте, его дыхание у себя в волосах, то неподвижное, тёплое утро, когда она проснулась, уткнувшись лицом в его грудь. — Мы были заняты, — скрипящими зубами выдавила она. — Читали документы. Искали спрятанные улики. Не до голливудских клише. — Пф-ф, — фыркнул Дастин, разочарованно плюхнувшись на диван. — Значит, даже не поцеловались. Вы оба — эпические провалы в романтическом смысле. У вас был целый заброшенный дом на краю света! И вы… читали бумаги. Я разочарован в вас обоих. Я уже теорию для ребят строил.   Полли закатила глаза, но почувствовала, как по щекам разливается предательское тепло. Чёртов Дастин. Чёртов Стив. Чёртов этот день, который не кончался.   После обеда Клаудия засобиралась в магазин, прихватив с собой и Дастина («чтобы под присмотром был, и тяжёлые пакеты понесёт»). В доме наконец воцарилась тишина. Та самая, гулкая тишина, в которой слишком громко звучали собственные мысли.   Она поднялась к себе домой. До семи оставалось ещё три часа. Если это свидание вообще состоится. «Гипотетическое», — напомнила она себе. «Случайность». Вся эта идея с кино казалась ей сейчас абсурдной, почти детской. После разговора с Хоппером, после осознания масштаба того, во что они ввязались… сидеть в кинотеатре и смотреть на экран? Пить сладкую газировку? Она чувствовала себя солдатом, которому перед решающим штурмом предложили поиграть в настольные игры.   Она не надеялась. Не то чтобы не хотела — хотела, и от этого осознания в груди скреблась странная, щемящая тревога. Она просто… не верила, что вселенная позволит им эту передышку. Что что-то не случится. Что Стив не передумает. Что Хоппер внезапно не возникнет на пороге.   К семи напряжение достигло пика. Она стояла посреди комнаты, чувствуя себя нелепо. «Он не приедет, — думала она. — Он одумается. Или у него будут дела. Или он просто поймёт, что это было глупо».   Но какая-то упрямая, глупая часть её всё равно заставила её открыть шкаф. Не для того чтобы прихорашиваться,конечно. Просто... привести себя в порядок после дня на пыльном чердаке. Она надела не джинсы, а свои самые обычные, довольно короткие джинсовые шорты (просто, потому что на улице душно, исключительно по практическим соображениям) и чистую тёмно-зелёную футболку, которая, как она смутно помнила, делала её глаза чуть ярче (совпадение, абсолютное совпадение). Она провела расчёской по волосам, собрала их в небрежный пучок, но потратила лишние тридцать секунд, чтобы убрать несколько выбившихся прядей, которые постоянно лезли в глаза. Не прихорашивалась. Просто приводила в порядок. Гигиена. Ничего больше.   Чтобы убедиться в этом, чтобы окончательно убить в себе эту глупую, юношескую надежду, она подошла к окну. Просто для того, чтобы посмотреть на пустую улицу, вздохнуть и пойти вниз, дожидаться тётю с Дастином, как и полагается в обычный, ничем не примечательный вечер.   Она отодвинула занавеску.   И замерла.   У тротуара, в мягких сумерках наступающего вечера, стоял знакомый чёрный BMW.   А рядом с ним, прислонившись к капоту и задумчиво глядя на её окно, стоял Стив . Он был в чистой, тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами и в тех же самых, слегка потрёпанных джинсах. В одной руке он держал два билета, вертя их пальцами. В его позе не было прежней, игривой уверенности. Было спокойное, почти серьёзное ожидание. Как будто он приехал не на дурацкое тайное свидание, а на самое важное в мире совещание.   Он не звонил в дверь. Не сигналил. Он просто ждал. Как будто давая ей последний шанс передумать, остаться в безопасности за стенами дома.   Всё внутри Полли перевернулось. Глупая, предательская радость ударила в виски, смешавшись с диким приступом паники. Он приехал. Он действительно приехал.   Она отшатнулась от окна, прислонившись спиной к стене, как будто только что увидела не его, а самого Хоппера с обрезом. Сердце колотилось где-то в горле. Те самые «гипотетические» билеты оказались реальными. Случайность материализовалась прямо под её окном.   Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе контроль. Потом снова выглянула.   Он всё так же стоял там. И, словно почувствовав её взгляд, медленно поднял голову. Их глаза встретились через стекло и сумеречный воздух. Он не улыбнулся. Просто слегка, едва заметно кивнул. «Я здесь. Выбор за тобой».   И в этом простом кивке не было давления. Было обещание. То самое обещание надёжности, которое он давал ей с самого начала.   Полли закрыла глаза на секунду. Проклиная его, себя, эту ситуацию и тот необъяснимый магнит, что тянул её к нему даже сквозь стену страха и сомнений.   Когда она открыла глаза, её лицо было спокойным. Решение принято. Она повернулась, спустилась вниз, на ходу схватив лёгкую куртку. Не оставила записки — кто знает, что мог бы надумать Дастин, если бы нашёл.   Она вышла на крыльцо. Вечерний воздух был тёплым, пахло скошенной травой.   Стив выпрямился, увидев её. Теперь на его лице появилась та самая, знакомая, немного виноватая ухмылка. — Случайность, — сказал он, поднимая вверх билеты. — Ты не поверишь. Они у меня в кармане сами завелись. — Ужасная случайность, — согласилась она, спускаясь по ступенькам. Её голос звучал ровно, но в глазах, которые она не могла контролировать, горел тот самый, живой огонь, который он всё чаще в них ловил. — Придётся теперь с ней как-то разбираться. Чтобы зря билеты не пропадали. — Именно, — кивнул он, открывая перед ней пассажирскую дверь. — Научная этика обязывает.   Она села в машину. Он обошёл, с другой стороны, устроился за рулём, положил билеты на торпедо. И перед тем, как завести мотор, повернулся к ней.   — Спасибо, — тихо сказал он. Не за то, что она вышла. А за то, что она дала этому «гипотетическому» шанс стать реальным. — Не за что, — ответила она, и в её голосе впервые за весь день не было и тени сарказма. Была только тихая, общая для них обоих готовность нарушить все правила — и Хоппера, и свои собственные — ради этого одного, невозможного, совершенно нормального вечера.   — Зелёный тебе идёт, — сказал он просто, без намёка на подковырку. И прежде, чем она успела что-то ответить, он добавил: — И не только глазам.   Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он умел быть невыносимым, когда хотел.   Первые несколько минут в салоне стояла напряжённая, но сладкая тишина. Потом он снова заговорил, и в его голосе вернулась та самая, знакомая, игривая нота.   — Значит, так, Пресли. Чтобы наш полевой эксперимент прошёл с максимальной научной чистотой, нужно обговорить протокол. — Какой ещё протокол? — она нахмурилась, глядя на него. — Ну, например, — он сделал вид, что очень серьёзно вдумывается в дорогу, — гипотетически... каков план действий на случай, если гипотетическая обстановка в тёмном зале расположит к гипотетическому... завершению эксперимента? Чисто теоретически.   Полли почувствовала, как воздух перестаёт поступать в лёгкие. Она повернулась к нему, её зелёные глаза в полумраке салона сверкнули. — Завершению? — её голос прозвучал хрипло. — Ты имеешь в виду... аплодисменты? Или что? — Ну, аплодисменты, да, — кивнул он, и в его ухмылке было столько самообладания, что её захлестнула волна чистого раздражения и чего-то ещё, более опасного. — Но я, например, гипотетически думал о чём-то более... тактильном. В рамках сбора данных, разумеется. Чтобы сравнить с аргентинскими показателями.   Она замерла. «Аргентинские показатели». Он намекал на ту ночь. На ту близость. На то, как она уснула на нём, а проснулась, обняв его. Он играл с огнём, и он знал это.   — Гипотетические данные, — выдохнула она, отворачиваясь к окну, но её голос дрогнул, — могут быть сильно искажены в условиях искусственной, кинематографической среды. Это нарушит чистоту эксперимента. — Или, наоборот, добавит новый переменный параметр, — парировал он, свернув на парковку у кинотеатра. Он заглушил двигатель и повернулся к ней. В свете неоновой вывески его лицо казалось сосредоточенным и невероятно притягательным. — Эмоциональный фон, близость в темноте, общие впечатления... Это же целый пласт неисследованного. Было бы ненаучно этим пренебрегать.   Он смотрел на неё, и в его взгляде не было наглости. Была тёплая, живая заинтересованность и тот самый вызов, который он бросил ей ещё утром. Он ждал её хода.   Полли смотрела на него, чувствуя, как все её защитные механизмы трещат по швам. Она сделала глубокий вдох. — Тогда, — сказала она, и её голос приобрёл ту самую, ледяную, аналитическую ноту, которую она использовала для самых сложных задач, — в целях научной строгости... этот параметр следует оставить на усмотрение исследователя, непосредственно в момент сбора данных. Чтобы избежать системной ошибки от преждевременного планирования.   Уголки его губ медленно поползли вверх в широкой, победоносной улыбке. Он понял. Она не сказала «нет». Она оставила возможность. Это было всё, чего он хотел.   — Принято, — кивнул он, его глаза сияли. — Полная свобода действий в рамках экспериментальной этики. — Он открыл свою дверь. — Ну что, учёный? Пора записывать первые наблюдения. Начиная с того, вызовет ли у тебя гипотетическое раздражение, если я гипотетически куплю самый большой попкорн.   Она вышла из машины, и ветерок коснулся её оголённых ног. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной и чертовски живой. — Это уже не гипотеза, Харрингтон, — сказала она, идя рядом с ним к освещённому входу. — Это предсказуемая, стопроцентная данность. — Отлично, — рассмеялся он. — Значит, эксперимент уже начинается с подтверждённой теории.   Войдя в прохладный, пропахший попкорном и старым ковром вестибюль «Hawkins Star», они оба на секунду замерли, оглядываясь по сторонам. Инстинкт, заточенный на скрытность, требовал оценить обстановку: нет ли знакомых лиц, не следят ли за ними. Но вокруг была только обычная субботняя толкотня: парочки, компании подростков, семьи с детьми.   Стив купил тот самый, невероятно большой ведёрко попкорна («Для науки! Чтобы хватило на все гипотезы!») и две колы. Полли, стараясь сохранять невозмутимость, взяла у кассы программу, делая вид, что изучает расписание, хотя её взгляд постоянно скользил к его спине, к тому, как он легко перекидывается парой слов с продавщицей, как его улыбка всё ещё заставляет её сердце биться чаще.   Когда они направились к залу, где шёл «Бегущий по лезвию», тихое облегчение сменилось новой напряжённостью. На их глазах группа громко смеющихся старшеклассников, явно из «Хоукинс Хай», влилась в тот же зал. Стив и Полли обменялись быстрым взглядом. Идея «случайной встречи» становилась всё более призрачной.   Войдя в полумрак зала, они увидели, что их худшие опасения оправдались. Середина зала, те самые «хорошие» места, которые Стив, вероятно, гипотетически присмотрел, были почти полностью заняты. Та самая шумная компания как раз рассаживалась целым блоком, заглушая трейлеры своим гвалтом.   Полли почувствовала, как по её спине пробежала холодная волна разочарования. Всё. Вечер испорчен. Они будут сидеть среди этих крикунов, и ни о какой «гипотетической близости» не могло быть и речи. Она уже приготовилась к едкому замечанию, когда Стив тихо тронул её за локоть.   — Смотри, — прошептал он, кивнув вглубь зала.   Она посмотрела. Последний, самый верхний ряд, почти упирающийся в стену, был пуст. Совершенно. Видимо, из-за слишком крутого угла и близости к проектору. Это были худшие места в зале. И сейчас — самые лучшие.   Без лишних слов они двинулись вверх по мягким, липким от пролитой газировки ступеням. Воздух здесь был ещё более спёртым, пахнул пылью и старым плюшем. Но здесь было тихо. И, что важнее всего уединённо.   Они устроились на двух самых крайних креслах, прямо в углу, где тень от балкона проекционной была самой густой. Перед ними лежала спина зала, а снизу доносился лишь приглушённый гул чужих разговоров. Они были в своей собственной, изолированной вселенной.   Стив поставил ведёрко с попкорном на подлокотник между ними. Их плечи почти соприкасались в тесноте ряда. Он повернулся к ней, и в свете экрана, где крутились рекламные ролики, его лицо казалось задумчивым.   — Ну что, — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от её уха, заставляя её вздрогнуть. — Экспериментальные условия изменились. Место сбора данных — изолированное, звукоизолированное. Субъекты наблюдения предоставлены сами себе. Как это повлияет на протокол, учёный?   Полли взяла горсть попкорна, чтобы чем-то занять дрожащие руки. — Повысит уровень контроля над переменными, — ответила она, стараясь, чтобы шёпот звучал ровно. — Но может внести фактор искусственной интимности. Нужно учитывать погрешность. — Интимность, говоришь? — он повторил это слово нарочито медленно, и оно повисло в тёмном воздухе между ними, тяжёлое и значимое. — Интересная переменная. Её как измерить-то?   В этот момент погас свет, и зал погрузился в полную темноту, нарушаемую только мощным лучом проектора и начавшимися титрами фильма. Резкая, синтетическая музыка заглушила все остальные звуки.   Их маленький уголок наверху стал ещё более отделённым от мира. Попкорн на подлокотнике был теперь не просто закуской, а молчаливым союзником, барьером и связующим звеном одновременно. Когда она потянулась за следующей горстью, её пальцы на секунду коснулись его руки, лежавшей рядом. Он не отодвинулся. Наоборот, его мизинец слегка шевельнулся, коснувшись её кожи.   Полли замерла, глядя на экран, но не видя его. Всё её внимание было сосредоточено на этом крошечном пункте контакта. На тепле его кожи. На том, как его палец теперь лежал поверх её, легко, почти невесомо, но намеренно.   Он не смотрел на неё. Он смотрел на экран, его профиль в синих отблесках фильма был спокоен. Но его палец говорил за него. Говорил: «Я здесь. Я помню наш разговор. И я начинаю сбор данных».   Она не отняла руку. Она оставила её там, под его легчайшим прикосновением, чувствуя, как по всему её телу бегут искры от этой одной точки. Научная строгость рухнула в одно мгновение, сметённая простой, неопровержимой физиологией. Эксперимент вышел из-под контроля.   И хуже всего (или лучше всего) было то, что она не хотела его останавливать.   Полли попыталась сосредоточиться на фильме — на мрачных неоновых пейзажах, на хриплом голосе Харрисона Форда. Но это было невозможно. Её осознание было приковано к двум вещам: к точке, где его мизинец лежал на её руке, и к его близости в темноте. Она чувствовала тепло, исходящее от его тела, слышала его тихое, ровное дыхание рядом.   Чтобы хоть как-то расслабиться, она откинулась глубже в кресло. Это было ошибкой. Или, возможно, гениальным тактическим ходом её подсознания. Потому что теперь её плечо оказалось ещё ближе к его, почти прижимаясь. А её ноги, в этих самых «практичных» коротких шортах, теперь были хорошо видны в полусвете экрана.   Стив, казалось, полностью погрузился в фильм. Он аккуратно взял горсть попкорна, поднёс ко рту, но в этот момент на экране произошёл резкий взрыв, и он слегка дёрнулся — чисто рефлекторно. Или не совсем рефлекторно.   Несколько тёплых, покрытых маслом шариков попкорна выскользнули у него из ладони и упали прямо ей на голое колено, а пара покатилась по бедру вниз, к подгибу шорт.   — Ой, — тихо выдохнул он, больше похоже на сдавленный смешок, чем на извинение.   Полли вздрогнула от неожиданности и от внезапного щекотливого прикосновения. Она посмотрела вниз, а затем на него. В синем отсвете экрана она увидела, как на его губах играет та самая, с трудом сдерживаемая, виновато-игривая улыбка.   — Прости, — прошептал он, не отводя взгляда от её ног. — Неуклюжесть — новая переменная. Сейчас исправлю.   И прежде, чем она успела что-то сказать или отодвинуться, он наклонился. Не спеша, с преувеличенной осторожностью, он протянул руку и подобрал один шарик с её колена. Его пальцы были тёплыми и слегка шершавыми. Прикосновение длилось меньше секунды, но оно прожигало кожу как раскалённое железо. Полли затаила дыхание.   — Есть ещё, — пробормотал он, как бы про себя, и его рука двинулась чуть ниже, к тому единственному дерзкому шарику, что закатился под край её шорт. Он не полез под ткань, нет. Он аккуратно, кончиками пальцев, поддел его и извлёк. Но траектория движения была такова, что его костяшки на мгновение, на самое мимолётное, провокационное мгновение, коснулись внутренней стороны её бедра.   Всё её тело напряглось, как струна. В ушах зазвенело, заглушая диалоги с экрана. Она смотрела на его склонённую голову, на то, как тень от ресниц падает на его скулы, и понимала, что это — не случайность. Это была самая откровенная, самая дерзкая и в то же время невероятно мастерская провокация под прикрытием неловкости.   Он выпрямился, держа в ладони «спасённые» зёрна попкорна, и снова посмотрел на неё. Его улыбка стала чуть шире, а в глазах читался откровенный, торжествующий вопрос: «И что ты будешь делать теперь?»   Полли чувствовала, как горит не только место его прикосновения, но и всё лицо. Гнев (игривый, ненастоящий гнев) смешался с таким острым влечением, что у неё перехватило дыхание. Она медленно, намеренно медленно, протянула руку к ведёрку с попкорном, зачерпнула полную горсть и, не сводя с него глаз, аккуратно высыпала её ему на колени.   — Вот, — сказала она, и её шёпот звучал хрипло, но чётко. — Теперь переменные уравновешены. Можешь собирать свои данные и с себя.   Стив замер, глядя на попкорн у себя на джинсах. Потом тихо, сдавленно рассмеялся. Это был звук чистой, безудержной радости. Он не стал убирать попкорн. Он просто откинулся на спинку кресла рядом с ней, и его плечо теперь плотно прижалось к её плечу. Он был близко. Очень близко. И он больше не притворялся, что смотрит фильм.   — Принято, — прошептал он ей в ухо, его дыхание обожгло её кожу. — Данные собираются. Анализ показывает резкий рост... интереса к дальнейшему ходу эксперимента.   Она не ответила. Она просто смотрела на экран, чувствуя, как бьётся её сердце в такт бас-гитаре из саундтрека, и понимая, что игра, которую они начали, только что вышла на новый, совершенно непредсказуемый уровень. И что она, вопреки всем своим правилам и страхам, не хочет, чтобы она когда-нибудь закончилась.   Игра продолжалась. Тот тихий, щекотливый смех Стива ещё висел в воздухе между ними, когда на экране началась одна из тех медленных, меланхоличных сцен «Бегущего по лезвию» — диалог в полутьме, наполненный тишиной и невысказанным. Музыка зазвучала пронзительно-грустно, проникая в самое нутро.   Стив не убрал попкорн с колен. Он оставил его там, как трофей или как напоминание. Но его рука, которая до этого лежала на подлокотнике, теперь медленно, почти незаметно, опустилась ниже. Он не смотрел на неё. Он смотрел на экран, его лицо в синих отсветах казалось задумчивым, даже немного грустным от музыки. Но его мизинец снова нашёл её руку, лежавшую теперь на её собственном колене. И на этот раз он не просто коснулся. Он осторожно провёл им по её коже — один медленный, бесконечный путь от костяшек до запястья.   Полли вздрогнула. Это было уже не случайное касание. Это был жест. Нежный, вопрошающий, полный того смысла, который они оба боялись называть словами. По её коже побежали мурашки, и дыхание снова застряло в горле.   Она не отдернула руку. Вместо этого её пальцы слегка дрогнули, а затем, будто против её воли, повернулись ладонью вверх. Молчаливое разрешение. Приглашение.   Стив замер на секунду. Потом его мизинец скользнул ей на ладонь, а остальные пальцы медленно, нерешительно, сцепились с её пальцами. Его рука была большой, тёплой, шершавой в местах старых царапин и мозолей. Её — узкой, прохладной, с тонкими, нервными пальцами. Они сплелись в темноте, скрытые от всех ведёрком попкорна и тенью спинок кресел внизу.   Это было больше, чем флирт. Больше, чем игра. В этой тихой точке соединения, под грустную музыку о потерянном времени и искусственных воспоминаниях, было что-то невероятно честное. Он держал её руку не как завоеватель, а как кто-то, кто наконец-то нашёл то, за что можно зацепиться, чтобы не утонуть. А она позволяла ему это, потому что в его прикосновении не было ничего, кроме этого, простого, тихого «я тут».   Прошло несколько минут. Они сидели неподвижно, глядя на экран, но не видя его. Весь их мир сузился до точки соприкосновения ладоней, до ритма их дыхания, который постепенно синхронизировался.   Потом Стив, не отпуская её руки, наклонился к ней. Его губы снова оказались у её уха, но на этот раз в его шёпоте не было игры. Была тихая, сбивчивая серьёзность. — Знаешь, что самое странное? — прошептал он так тихо, что она еле расслышала поверх музыки. — Что? — её собственный голос прозвучал хриплым шёпотом. — Что всё это... — он сделал неуверенный жест свободной рукой, будто пытаясь обнять весь зал, весь их безумный квест, всю эту ночь, — ...кажется сейчас единственной по-настоящему нормальной вещью на свете. Сидеть здесь. С тобой. Вот так.   Его слова попали прямо в яблочко. В ту самую глухую тоску по обычной жизни, которая жила в ней с тех пор, как умерли родители. И которая жила в нём, наверное, с тех пор, как он столкнулся с монстрами и ложью.   Она не знала, что ответить. Вместо этого она сжала его пальцы в ответ. Крепче. И, повинуясь импульсу, который был сильнее всех её защитных механизмов, она наклонила голову и на секунду, всего на секунду, прислонилась виском к его плечу. Твёрдому, надёжному, настоящему.   Он замер, потом его голова тоже слегка склонилась, коснувшись её волос. Они сидели так, сплетённые пальцами и прижатые висками, двое подростков, прячущихся на последнем ряду кинотеатра от целого мира, который слишком жесток, слишком сложен и слишком полон тайн. И в этой тёмной, липкой от попкорна и газировки укрытии, под грустные синтезаторные аккорды, они нашли то, что искали, даже не зная, что именно ищут — тихое, простое убежище друг в друге.   Эксперимент был забыт. Протоколы нарушены. Оставалась только эта хрупкая, новая реальность, которую они держали в своих сплетённых руках, боясь разжать пальцы, чтобы она не рассыпалась, как тот самый попкорн.     Фильм закончился на той самой, гнетущей ноте, когда стало ясно, что счастливого конца не будет. Искусственный снег, фальшивые воспоминания — вся эта грусть висела в воздухе даже после того, как в зале зажёгся свет. Но стоило им выйти на парковку «HawkinsStar», как тяжёлое настроение смялось о простую, тёплую июньскую ночь.   Их спор начался сразу же, ещё на ступеньках кинотеатра.   — Я не верю, — Полли размахивала почти пустым ведёрком из-под попкорна, как доказательством. — Весь этот пафос про «слёзы под дождём», а базовый сюжет построен на логической дыре размером с ту летающую тарелку!   Стив, пряча улыбку, шёл рядом, подыгрывая. Ему было чертовски весело. — Ну, атмосфера же! Музыка! Харрисон Форд в плаще! — Атмосфера не оправдывает тупых решений! — она выхватила у него из рук программку, свернутую в трубочку, и ткнула ею ему в грудь для убедительности. — Ты представляешь? Целая корпорация будущего, а у них система безопасности — как у запертого на ключ сарая! Он что, просто зашёл! Как к себе домой!   Она была так поглощена разгромом сценаристов, что, подойдя к его BMW, машинально запустила руку в ведёрко, нащупала последнее, одинокое зёрнышко попкорна и, от злости на вымышленных горе-охранников, швырнула его в лобовое стекло его машины. Щёлк.   — Вот! — торжествующе заключила Полли, как будто это неопровержимо доказывало её правоту.   Стив замер, глядя на крошечное масляное пятнышко на стекле, потом на неё. И рассмеялся. Искренне, громко, от души. — Ты сейчас мою тачку попкорном забросала из-за того, что вымышленные копы  плохо работают? — Это принципиальный вопрос! — парировала она, но её собственные губы уже дрожали от сдерживаемого смеха. — Они подрывают веру в жанр!   Тут Стив сделал гениальный ход. Он вытряхнул на её ладонь последние крошки со дна ведёрка. — Держи. Заряжайся. Защищай честь научной фантастики. Моя машина, видимо, символизирует продажных голливудских продюсеров.   Полли фыркнула, но глаза её загорелись азартом. Она прицелилась и запустила крошку в фару. Щёлк . Потом — в капот. Щёлк . С каждым попаданием её серьёзность таяла, а на смену ей приходил тот самый, беззаботный, почти детский смех. Она смеялась, целилась, смеялась снова, а Стив стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с таким обожающим видом, что ей, казалось, должно было стать стыдно. Но не становилось. Было весело.   Они не заметили, как в дальнем конце парковки, за рулём своего полицейского Blazer, замер Джим Хоппер. Он увидел знакомый BMW и готов был уже давить на газ, чтобы подъехать и выдать им по первое число за нарушение его прямого приказа. Его лицо исказила гримаса раздражения.   Но его рука замерла на ключе зажигания.   Он смотрел на них. На девчонку, которая заливисто хохотала, швыряя попкорн, как конфетти, а не как оружие. На пацана, который смотрел на неё так, будто она только что изобрела колесо, а не разбрасывала хрустящий мусор по его автомобилю.   И этот звук. Её смех. Настоящий. Без примеси той вечной усталости и острожной собранности, что он слышал у себя дома. Хоппер откинулся на спинку сиденья, и напряжение из его плеч ушло, сменившись чем-то вроде усталого понимания.   «Чёрт бы их побрал», — мысленно выругался он, но уже без злости.   Он наблюдал, как Стив, наконец, сделал шаг вперёд и поймал её за запястье, из которого она только что выпустила последнюю «пулю». Полли попыталась вырваться, но беззлобно, всё ещё смеясь. Он что-то сказал ей, склонившись низко к уху, и она откинула голову, и её смех стал тише, но не прекратился.   Хоппер тяжело вздохнул. Пусть. Пусть побудут обычными дураками. Пусть у них будет этот вечер — с попкорном на капоте, со спорами о будущем, которого они, возможно, никогда не увидят. Завтра ему, возможно, придётся снова сделать из них своих невольных сообщников. Завтра — леса, лаборатории, опасность.   Но сегодня, в эту самую секунду, под жёлтым светом фонарей парковки кинотеатра в Хоукинсе, они были просто парнем и девушкой. И это, чёрт возьми, было важнее любой конспирологии.   Он тихо сдал назад и скрылся в темноте переулка, оставив их там, среди щелчков попкорна и смеха. Его лицо в свете приборной панели на миг смягчилось. Может, с этими двумя упрямыми юнцами ещё не всё потеряно. Если они умеют так смеяться посреди всего этого ада — значит, есть надежда. И, возможно, это самая ценная находка за весь его долгий, беспросветный год.   Стив завёл двигатель, но не тронулся с места сразу. Тишина в салоне после их взрыва смеха на парковке казалась теперь густой, насыщенной, как будто воздух был наполнен невысказанными словами. Он смотрел прямо перед собой, на тёмную дорогу, освещённую фарами.   — Знаешь, — начал он, и его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной игривой нотки. — Ты сегодня... другая.   Полли, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от смеха и ночного воздуха, насторожилась. — Другая? Хуже? Лучше? Опаснее для твоего лака на капоте? — Настоящая, — просто сказал он, и повернулся к ней.   Свет от приборной панели освещал его лицо снизу, делая скулы резче, а глаза — тёмными, почти нечитаемыми. Но в них не было игры. Была та самая, обнажённая серьёзность, которую она ловила у него лишь краем глаза.   — Когда ты вот так... злишься на выдуманных идиотов в кино и стреляешь попкорном, — он медленно произнёс, — ты не думаешь об остальном. Ты просто... есть. И это чертовски красиво.   Она почувствовала, как по её шее и щекам разливается знакомое, предательское тепло. Она хотела отшутиться, парировать, но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на неё так, будто видел насквозь, и это было одновременно невыносимо и пьяняще.   — Стив... — начала она, не зная, что сказать дальше. — Молчи, — мягко прервал он, и в его голосе снова появилась лёгкая, смущённая усмешка. — Я просто констатирую факт. Для отчёта. Раз уж мы всё ещё ведём научные наблюдения.   Он наконец тронулся с места, и они поехали по ночному Хоукинсу. Дорога до её дома заняла не больше десяти минут, но эти минуты тянулись как века. Она смотрела в окно на проплывающие тёмные дома, чувствуя, как каждый нерв в её теле натянут, как струна, ожидая... она сама не знала, чего.   Когда он притормозил у знакомого крыльца, он снова заглушил двигатель. Но не сделал движения, чтобы открыть свою дверь или сказать «пока».   Тишина снова сгустилась, на этот раз тяжёлая, звенящая.   — Ну что, — выдохнула Полли, ломая её, пытаясь вернуться к безопасной почве. — Эксперимент удался? Данные собраны? — Не все, — ответил он, не глядя на неё, его пальцы сжимали руль. — Какие ещё данные? — её голос прозвучал шёпотом.   Он медленно повернул голову. И в его глазах уже не было ни игривости, ни смущения. Была только чистая, неоспоримая решимость. — Гипотетический параметр, — сказал он так же тихо. — Тот самый. Про завершение эксперимента. Нужно проверить, искажают ли его данные, собранные в искусственной среде кинотеатра.   Он не спрашивал разрешения. Он заявлял. И в этом не было наглости. Была та самая, набранная за последние недели уверенность, помноженная на что-то более глубокое, на то, что висело между ними с той самой ночи в Аргентине.   Полли не могла пошевелиться. Она видела, как он наклоняется. Медленно, давая ей последний шанс отстраниться, оттолкнуть, выскочить из машины.   Она не сделала ничего.   Его губы коснулись её губ.   Сначала просто, осторожно, почти вопросительно. Это был не страстный, не грубый поцелуй. Это было прикосновение — тёплое, сухое, невероятно нежное. Проверка. Сбор самого важного, самых запретныхданных.   И тогда в ней что-то сорвалось с тормозов. Все её защиты, все её расчёты, весь её сарказм рассыпались в прах под этим простым, человеческим прикосновением. Она ответила. Её рука сама поднялась и вцепилась в ткань его рубашки на груди, притягивая его ближе. Её губы приоткрылись в ответ на его давление.   Поцелуй углубился. Из вопросительного он стал утвердительным. Из осторожного — уверенным. Это был поцелуй, в котором был и весь накопленный за недели страх, и облегчение от того, что они живы, и радость от смеха на парковке, и та тихая, ужасная тоска по нормальности, которую они нашли только друг в друге. Это был поцелуй, который говорил гораздо больше, чем любые слова.Тихая гавань.   Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дыхание, их лбы остались прижатыми друг к другу. Его дыхание было тёплым и неровным на её коже.   — Вот, — прошептал он хрипло. — Данные собраны. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде было торжество, удивление и что-то невероятно нежное. — И, кажется, они опровергают все предыдущие гипотезы. Оказалось... намного лучше.   Полли не могла говорить. Она просто смотрела на него, чувствуя, как её губы горят, а сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Она кивнула. Единственное, на что она была способна.   Он улыбнулся — широко, по-мальчишески счастливо, и в этой улыбке снова мелькнул тот старый, беззаботный Стив, которого она никогда по-настоящему не знала. — Ладно, учёный, — он постучал костяшками пальцев по рулю. — На сегодня эксперимент окончен. Завтра... завтра посмотрим на результаты.   Он вышел, обошёл машину и открыл ей дверь. Она вышла на тротуар на ватных ногах. Он не пытался поцеловать её снова. Он просто стоял рядом, его плечо касалось её плеча, пока она рылась в кармане за ключами.   — Стив, — сказала она, наконец найдя голос. Он был хриплым. — Да? — Спасибо. За... за кино. — Всегда пожалуйста, — ответил он, и в его голосе снова зазвучала знакомая, тёплая усмешка. — В следующий раз найдём фильм с более умными охранниками. Чтобы у тебя было меньше причин портить мою машину.   Она фыркнула, и этот звук вернул немного нормальности в этот сюрреалистичный вечер. — Договорились.   Он ждал, пока она зайдёт в дом и закроет дверь. Только тогда он сел в машину и уехал. Полли прислонилась спиной к двери, прижав пальцы к своим всё ещё горящим губам. Гипотеза подтвердилась. Эксперимент дал однозначный, ошеломляющий результат. И теперь все правила их странной, опасной игры изменились навсегда.   Стив отъехал от её дома, сделал первый поворот и... вжал педаль газа в пол.   Чёрный BMW с рёвом рванул вперёд по пустой ночной дороге, но это был не гнев, не агрессия. Это был чистейший, неконтролируемый выплеск энергии, который переполнял его до краёв. Он не мог сдержать улыбку — широкую, дурацкую, до ушей, которая резала лицо. Он хохотал, один в салоне, громко и беззвучно, покатываясь от смеха, в котором было всё: облегчение, торжество, дикое, мальчишеское счастье.   Она ответила.    Его сердце, которое только что колотилось как сумасшедшее, когда он наклонялся к ней, теперь билось в какой-то новой, ликующей аритмии. Оно стучало не в груди, а где-то в горле, в висках, во всех пальцах, всё ещё помнивших прикосновение её кожи и ткани её кофты.   Он вспоминал каждую миллисекунду. Как она замерла. Как не отстранилась. Как её глаза, широко открытые, смотрели на него без привычной стены. А потом — этот первый, осторожный контакт. Её губы были мягче, чем он мог себе представить. А потом... потом её ответ. Этот рывок, когда она вцепилась в него, потянула к себе. Этот звук — полувздох, полустон, который сорвался у неё с губ и который он почувствовал больше, чем услышал.   «Чёрт возьми, — думал он, выруливая на пустое шоссе за городом, давая машине просто нестись вперёд в тёмную ночь. — Чёрт возьми, чёрт возьми, чёрт возьми!»   Он был на вершине мира. Выше любой победы на баскетбольной площадке, любого успеха на вечеринке в старшей школе. Потому что это было другое. Это было настоящее. Не игра, не показуха. Это была она. Полли. Та самая колючая, сложная, невероятно умная и смертельно раненная девушка, которая только что позволила ему переступить через последнюю черту. И не просто позволила — ответила ему с такой же, яростной, отчаянной искренностью.   Он вспомнил её смех на парковке. Её глаза, блестящие от азарта, когда она целилась попкорном в его машину. А потом — эту же самую девушку, тихую и разрешившую, в полумраке салона. В нём бушевал восторг от этого контраста. От того, что он видел её разной. И все эти версии были для него.   Стив вырулил на знакомую смотровую площадку на окраине города, туда, где открывался вид на спящий Хоукинс и на тёмный лес за ним. Он заглушил двигатель, и тишина ночи обрушилась на него. Тишина, в которой отдавался только бешеный стук его сердца.   Он вышел из машины, прислонился к капоту, всё ещё тёплому от двигателя, и, запрокинув голову, смотрел на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь лёгкую дымку. Воздух пах хвоей и летней ночью. И он был счастлив. Глупо, безрассудно, совершенно счастлив.   Он думал о её последних словах. «Спасибо. За... за кино». И своей шутке про «более умных охранников». Это был их язык. Их способ справиться со всем этим нахлынувшим, невероятным чувством, не расплёскивая его, не делая его слишком тяжёлым. И это было идеально.   Но под этой лёгкостью, под этим ликованием, в глубине его счастья пряталась и острая, холодная тень ответственности. Теперь она была не просто «той девушкой, за которой нужно присматривать». Теперь она была его девушкой. Той, чьи губы он только что целовал. Той, чью боль он чувствовал каждой клеткой. И это делало его страх за неё в тысячу раз острее. Он хотел защитить её не просто как союзника, а как... своё. Единственное, что по-настоящему важно в этом сумасшедшем, опасном мире, в который они оба попали.   Он сжал кулаки, чувствуя прилив новой, стальной решимости. Хоппер, лаборатория, протоколы, опасность — всё это никуда не делось. Завтра им снова придётся быть солдатами. Но теперь у него был не просто тыл. У него был маяк. Причина, чтобы пройти через всё это и выйти с другой стороны. Живым. И с ней.   Стив глубоко вдохнул ночной воздух, и улыбка снова вернулась на его лицо, теперь более спокойная, уверенная. Он сел обратно в машину и тронулся в сторону дома. Его сердце наконец начало успокаиваться, переходя от лихорадочного бешенства к тёплому, ровному, глубокому чувству, которого он никогда раньше не знал. Он ехал по тёмным улицам родного города, и впервые за долгое время будущее не казалось ему мрачной неизвестностью. В нём был свет. И этот свет пах её шампунем, попкорном и надеждой.