Титаник

      Прошло семь лет.       Семь лет с той ночи, когда Волан-де-Морт победил. С тех пор мир изменился. Вывернулся наизнанку. Всеми своими уродливыми швами наружу. Власть теперь принадлежала Пожирателям Смерти и их Тёмному Лорду, который восседал на троне из костей старого порядка.       А Гарри Поттер… Гарри Поттер выжил. Он стал живым трофеем, ходячим символом. Доказательством того, что даже самые упрямые, даже «Избранные», могут смириться. Могут сломаться. Он сломался.       «Состояние можно сколотить либо на строительстве империи, либо на её обломках», — всегда говорил Паркинсон-старший. Он не прозевал момент, когда треснули устои старого мира, и стремительно примкнул к победителям. Примкнул на редкость удачно.       Теперь он был владельцем самого презентабельного, самого нужного ресторана в магической Англии. С говорящим названием «Титаник».       Архитектор, выстроивший его, был или безумцем, или гением, а скорее всего и тем, и тем одновременно. Он вытянул на поверхность утончённую красоту ресторана «A La Carte» с легендарного лайнера и пропустил её сквозь фильтр декаданса и тщеславия Нового Света. Стены, облицованные резным орехом, пожирали свет. В глубокой витиеватой резьбе, под мерцанием золотых бра, рождались и умирали тени. Зеркала в тяжёлых изысканных рамах отражали лица неясно, сквозь дымку, будто это были не отражения, а картинки из омута памяти. Узорчатый паркет перламутровыми завитками повторял кольца сигарного дыма, стелившегося над залом саваном. На потолке фреска с херувимами, но их лики были слишком взрослыми, слишком мудрыми. Они знали то, чего не знали гости внизу. Знали, что корабль обречён. В центре плакала хрустальными слезами огромная люстра. Сломанная красота, дававшая ровно столько света, чтобы видеть блистательное убожество вокруг.       Но душу этому месту задавало не это. В центре зала, в огромном аквариуме с золотым обрамлением, плавали русалки. Живые. Зачарованные. Они двигались в изящной преамбуле вечного сна за стеклом. Их «охраняли» ледяные скульптуры фениксов, лишённые магии возрождения. Теперь они не сгорали, чтобы восстать из пепла. Они медленно таяли, капля за каплей, обречённые на окончательную, бесславную смерть.       Мебель была чересчур удобной, удушающей в своей мягкости. Стулья с высокими спинками в обивке чернильного цвета не хотели отпускать. На столах, покрытых скатертями оттенка старой слоновой кости, стояли вазы в форме щупалец. В них розы, на самой грани увядания, застыли в стазисе.       Между столами тенями сновали официанты-инферналы, обслуживая высшее общество с безошибочной, мёртвой точностью.       «Титаник» был настолько точным зеркалом нового порядка, что неудивительно, что он стал излюбленным местом Темного Лорда и его приближённых.       Именно в этот день здесь должен был состояться бал в честь седьмой годовщины Победы. Вся элита съезжалась на пир во время чумы. К подъезду подкатывали роскошные кареты, запряженные фестралами. Из них прямиком на красную дорожку выходили сияющие леди и джентльмены.       Пэнси Паркинсон тоже должна была явиться. Как дочь своего отца. Как «золотая» леди Нового света. И сделала она это, нужно сказать, феерично. С вызовом. Она прибыла не в карете, а за рулём зачарованного порше «Панамера». Дерзкий, маггловский шик ворвался в самое сердце чистокровного декаданса. Её платье, длинное и струящееся, чёрное, как сама ночь, обнажало спину почти до поясницы. Высокие каблуки возводили ее на пьедестал. А из украшений на ней сверкало лишь громоздкое колье с чёрным бриллиантом невероятной величины. «Сердце Тьмы». Семейная реликвия Малфоев. Залог помолвки.       Пэнси встретилась с Драко у входа. Он ждал ее там, как и полагалось помолвленным. Она бросила ключи в лапы швейцару-гоблину под взгляды остальных. Кто-то смотрел с неодобрением, кто-то с любопытством, кто-то с завистью. Но всё внимание было приковано к ней.       — Какой смысл в этом нелепом перфомансе? — зашипел Драко ей на ухо раньше, чем она успела сделать хотя бы шаг. Его пальцы больно впились в её локоть. — Нельзя было приехать, как все? Как полагается чистокровной. Как полагается моей невесте.       Пэнси медленно, с преувеличенным равнодушием, повернула голову. Её холодный и острый, как лезвие, взгляд встретился с его яростью. Она выдержала.       — Обеспокоен моей репутацией, наречённый? — она растянула последнее слово, наполняя его ядом. — Или своей?       — Мне было бы плевать, — его голос стал ещё тише и ещё опаснее. — Если бы через месяц ты не должна была стать моей женой. Публичной. Видимой частью моего состояния.       — И что с того? — Пэнси усмехнулась, но ухмылка не коснулась глаз. — Разве не ты твердил, что брак — это бизнес? Отличный способ… консолидировать активы.       Драко наклонился ближе, со стороны это выглядело как нежный шепот влюблённого. Его губы почти касались мочки уха.       — Именно. Бизнес. Поэтому ты будешь идеальной, безупречной частью этой сделки. Будешь носить мою фамилию, мое колье и улыбку, — его дыхание обожгло щеку. — Или сдохнешь.       Его губы скользнули по её коже в ледяном поцелуе. А потом он выпрямился, вновь нацепив любимую обществом маску. Его рука, всё так же болезненно сжимавшая её локоть, повела её вперёд, в сияние зала.       Едва Пэнси пересекла порог, она мельком осмотрела собравшихся. Её взгляд, скользящий и оценивающий, на секунду зацепился, споткнулся, столкнулся. С парой зелёных глаз. Глаз, в которых когда-то горел огонь, способный испепелить тьму.       «Был бы мир таким же прогнившим, если бы победил ты?» — мелькнула мысль, как удар ножом под рёбра. Но Паркинсон тут же задавила её. Он не победил. Он проиграл. Пророчество оказалось идиотской ловушкой.       Гарри Поттер стоял у высокой колонны, одетый в чёрный, страшно дорогой костюм. В его руке бокал с вином цвета запёкшейся крови. Он был живой иконой, доказательством главной аксиомы Нового Мира: любого можно сломать. Даже того, кого называли Избранным.       Он сражался до конца, теряя друзей. Одни погибали, другие предавали, приняв новые правила игры. Надеялся, даже тогда, когда надеяться было не на что. Но в конце концов, руки опустились сами собой. Теперь внутри осталась только ледяная, сжирающая пустота. Пустота трофея, выставленного на всеобщее обозрение.       И в этот момент его пустой, отстранённый взгляд встретился с её — острым, язвительным, полным презрения ко всему миру и даже к самой себе. Особенно к самой себе. Столкнулся. Задержался. Всего на секунду. Но и секунды в этом гребаном аду было достаточно, чтобы услышать тихий, зловещий скрежет льда о сталь.       Айсберг и «Титаник».       Прошло ещё немного времени, и гости расселись за столы. Праздник начался. Этот стол был самым главным в этом мире притворства. Во главе, конечно, восседал Тёмный Лорд. Его лицо без носа больше походило на маску отполированного черепа. Справа был раздувшийся от важности и хорошего вина лорд Паркинсон, основатель этого цирка. Слева Беллатриса Лестрейндж, ее безумный взгляд скользил по окружающим, выбирая свою следующую жертву. Рядом с ней сидел Драко — с идеальной осанкой, идеальными манерами. Идеальная копия своего отца, только моложе, жестче, злее. И Пэнси. Она сидела, откинувшись на спинку мягкого стула, наблюдая за спектаклем, в котором вынуждена играть предназначенную ей роль.       Был ещё один стул. Прямо по левую руку от Тёмного Лорда. На нём сидел Гарри Поттер. Любимый трофей, который всем своим присутствием должен доказывать, что сопротивление не просто бесполезно. Оно бессмысленно. Да, его костюм сидел идеально, а бокал был полон, но он казался самой пустой вещью в этом переполненном зале.       Разговор тек, как дорогое густое масло. Обсуждали новые указы, квоты на магглорожденных, прибыльные концессии в запретных лесах. Это был танец цинизма, где каждый изящно кружился вокруг одного и того же — власти, страха, золота.       И вдруг в разговоре повисла пауза.       Не резко.       Нет.       Наоборот, плавно, словно поворот головы змеи. Тёмный Лорд медленно посмотрел на Гарри. Уголки его рта поползли вверх в заинтересованной ухмылке. Красные глаза, лишённые век, вспыхнули в полумраке, как тлеющие угли, выпавшие из костра преисподней. Весь стол замер, превратившись в аудиторию.       — А ты, Гарри, — шипящий голос был почти ласковым, и от этого ещё более страшным. — Что… что ты думаешь про… жизнь? Ну, знаешь, про это простое, такое человеческое понятие?       Наступила тишина. Даже ледяные фениксы, казалось, стали таять медленнее. Все взгляды впились в «Избранного». Драко смотрел с холодным презрением, Паркинсон-старший — с гастрономическим любопытством, Беллатриса — с голодным предвкушением. Пэнси не двигалась. Её пальцы слегка сжали ножку бокала.       Гарри поднял глаза. Он смотрел вперёд, перед собой, но его взгляд был невидящим. Словно он находился здесь и не здесь одновременно. Он молчал несколько секунд, а когда заговорил, его голос звучал ровно, глухо, лишённым всяких чувств. И это было страшнее любой истерики.       — Я… не люблю просыпаться по утрам, — начал он, и слова падали, как капли воды на паркет. — Зная, что меня ждёт. С кем я встречусь. Где окажусь вечером. Ещё недавно… я ночевал в грязи. В промокших лесах, у костра, который мог выдать нас. Я ел то, что удавалось найти, и боялся каждого шороха.       Он сделал крошечную паузу, его взгляд скользнул по сияющим хрустальным бокалам, по лицам в дорогих одеждах.       — И эта жизнь… эта жизнь в вечной грязи и вечном страхе… сейчас кажется мне даром. Потому что тогда я не знал, что будет завтра. Будет ли это завтра вообще. Жизнь нужно было принимать, какой она приходит. С ветром, дождём и грязью под ногтями. А здесь… — он едва заметно пожал плечом. — Здесь каждый мой день расписан. Как нотная грамота. И ни одна нота в нём не важна. Ни один прожитый день не имеет веса. Он просто… есть.       Он закончил. И откровенность, холодная и безрадостная, как камень на дне колодца, повисла в воздухе. Это было вскрытие. Вскрытие собственной души, выставленной на витрину.       Тёмный Лорд медленно и одобрительно кивнул. Его ухмылка стала шире. В этом признании тотальной пустоты и была его величайшая победа. Он сломал не просто тело. Сломал стержень внутри, и теперь обмякшая без него субстанция сама говорила о своей ненужности.       — Пронзительно, — прошипел он, и в его голосе звучало неподдельное удовольствие. — Истинно. Без прикрас. Вы слышите, друзья? Философия того, кто познал обе стороны бытия. От грязи… — он широким жестом обвёл весь зал, — до этого.       Пэнси не отрывала взгляда от Гарри. Её лицо оставалось идеальной маской аристократки, но где-то в глубине, за бронированным стеклом её глаз, что-то дрогнуло. Она понимала Гарри. Понимала, как никто другой. Потому что узнавала в нём себя.       Он был для неё зеркалом, в котором отражалась её собственная, вывернутая наизнанку душа, задыхающаяся в этом же самом, душащем «великолепии». Он говорил о бессмысленности дней, расписанных, как нотная грамота. Её дни были расписаны до последнего вздоха. Будущая миссис Малфой. Украшение. Ценный актив.       Они были разными пленниками одного и того же идущего на дно корабля. Но в этом признании, вырванном под взглядом палача, она вдруг увидела призрачную, опасную точку опоры. Самую чёрную иронию их мира — на этом пиру уродов единственным, кто сказал что-то не лживое, был его главный трофей.       Спустя время разговор из-за столов перетёк на паркет. Мужчины собрались тёмными гроздьями вокруг политики и прибыли. Они обсуждали новые квоты, делили лоты конфискованных территорий, хихикали над свежим указом, запрещавшим магглорожденным лечиться в общих больницах. «Пусть ищут своих знахарей», — вальяжно бросил кто-то, — «или подыхают тихо. Это сэкономит ресурсы».       Женщины — эти изящные, но коварные мотыльки — мелькали в переливах шёлка и блеске драгоценностей. Одна стайка с серьёзными лицами решала, какого именно влиятельного вдовца «подобрать» Астории Гринграсс, чтобы замять скандал с её побегом. Другая, поближе к бару, с кислой улыбкой перемывала кости Эйвери-старшему, впавшему в немилость. Его сын, Джастин, получил приказ стать палачом для магглов, но вместо этого предпочёл самоубийство. «Слабое, мерзкое существо», — звенел чей-то голосок. — «Я бы на его месте получила удовольствие. Или власть».       Драко громко хохотал в кругу себе подобных, поднимая тост за «прочность новых основ». Пэнси наблюдала за этим, чувствуя, как «Сердце Тьмы» давило на горло, затягиваясь на нём удавкой. Её беспокойный острый взгляд скользил по залу. Поттера нигде не видно. Уйти самостоятельно он не мог. На нем всегда были охранные чары. Значит, он где-то здесь. В этой чертовой золотой ловушке.       Она закурила длинную тонкую сигарету. Её дым смешался с общим маревом. Она сделала глубокий вдох, чтобы легкие наполнились никотином, и двинулась прочь от шума, к выходу на балкон. Уединённому, холодному, нависающему над чёрной жадной пустотой Темзы.       Она вышла как раз в тот момент, когда Гарри бросил бокал вниз. Тот разбился о камни. Поттер смотрел, как вино смешалось с водой, как река унесла осколки. А потом перегнулся через перила. Его явно интересовал не вид внизу. Нет. В его позе явно читался расчёт, что сила притяжения сделает за него последний выбор. Чтобы камни, скрытые тёмной водой, поставили точку. Так же, как сделали это с бокалом.       Но этот день явно был не его. А может наоборот — его. Зависит от того, с какой стороны смотреть.       Пэнси отбросила сигарету, и прежде, чем Гарри успел что-либо сказать или сделать, рванулась вперёд и вцепилась в воротник его пиджака мёртвой хваткой. Она дёрнула его назад со всей силой, на которую была способна. И «Когда-то-избранный-а-теперь-трофей» грузно рухнул на мраморный пол балкона. Как гребаный мешок с костями.       Он не собирался подниматься. Лежал на спине, глядя в низкое, затянутое смогом небо Лондона.       — Я хотел летать, — произнёс он глухо, без интонации. — Но вместо этого только падаю. Всё время падаю.       Пэнси стояла над ним, заслоняя свет из зала. Её силуэт чётко выделялся на этом фоне. Дым от брошенной сигареты вился между ними, как призрачная ширма.       — И ты хочешь, чтобы они получили от этого удовольствие? — она спросила его так резко, будто это был не вопрос, а удар хлыстом. — Чтобы подняли бокалы за то, что сломали тебя окончательно? Чтобы Беллатриса захлопала в ладоши от такого изящного финала?       Гарри повернул голову. Его зелёные глаза в полумраке встретились с её взглядом. Обречённость. В них не осталось ненависти или страха. Только обречённость.       — Они уже сломали. Окончательно. В моём деле раньше было написано «особо опасен». А теперь там аккуратный штамп. «Трофей». Разница только в том, разобьюсь я сегодня на камни, или через год об эту чёртову золотую клетку.       Пэнси медленно присела на корточки рядом с ним, небрежно подобрав под себя чёрное платье. Её лицо было так близко, что он мог видеть, как играли тени на её лице, как дрожали её губы в напряжении.       — Во-первых, — зашипела она, каждое её слово впивалось в кожу. — Никогда. Ты слышишь? Никогда не доставляй таким ублюдкам удовольствия добровольно. Их пир от этого станет только слаще. Самоубийство — это последняя возможность, которую у тебя ещё не отняли. Не отдавай её сам.       Она сделала паузу. Пронзительные глаза Паркинсон впились в него.       — А во-вторых… — её тон сменился. В нём появилась странная, извращённая, почти весёлая нота. — Я ещё не попробовала суфле. Оно здесь, говорят, исключительное. Его подают с мороженым из слёз нингё. Называется «Последняя песня океана». Это глупо умереть, не узнав какие на вкус слёзы тех, кто ещё может плакать. Слаще ли они, чем пепел надежды?       Гарри посмотрел на неё. И постепенно, очень медленно его глаза начали наполняться чем-то живым. Каким-то злорадным пониманием слов Пэнси. Она поймала этот взгляд.       — Идём пробовать, — улыбнулась Паркинсон жестокой улыбкой, но эта жестокость была не для него, а для мира за этим балконом. — Хотя бы из гастрономического интереса.       — Суфле, — наконец, произнёс он, и в его голосе впервые за вечер появился отзвук, похожий на человеческий. — Пепел на вкус я уже знаю.       Спустя время после того, как Гарри и Пэнси вернулись, шампанское ударило в головы, притворство истончилось до шелухи. И наступил момент истины. Вернее, момент публичной казни. Драко с покрасневшим от выпитого алкоголя и злорадства окружающих лицом перегородил Пэнси путь у самого края паркета. Его пальцы с силой впились в её обнажённое предплечье. Останутся синяки, его любимые метки собственности.       — Ты сегодня особенно… прекрасна, дорогая, — он говорил нарочито громко, привлекая публику к назревающему скандалу. — Порхаешь, как бабочка, которую так и хочется пришпилить к коллекционной доске. Ищешь нового покровителя среди…пережитков прошлого?       Его взгляд метнулся к тени колонны, где стоял Гарри. Слово «пережитки» повисло в воздухе.       Пэнси замерла. Десятки любопытных, брезгливых, жаждущих зрелища взглядов устремились на неё. Отец отвернулся к бутылке коньяка, делая вид, что не замечает. Беллатриса театрально прикрыла рот рукой, но её безумно-весёлые глаза выдавали восторг.       — Отпусти, Драко, — голос Паркинсон звучал как натянутая тетива.       — Отпустить? — он притянул её ещё ближе. Его губы коснулись её уха в пародии на ласку. Он прошептал, но шепотом, который слышали все. — Хорошо. Сразу после того, как напомню. Тебе и всем. Ты — вещь. Моя. Купленная этим.       Он дёрнул за колье «Сердце Тьмы», и тяжёлый камень врезался ей в горло. Больно.       — Это не украшение. Это клеймо. Ошейник. И если ты ещё раз позволишь себе забыть, кому принадлежишь, я напомню. Прямо здесь. На этом самом паркете, перед всей этой изысканной публикой. Чтобы все увидели, как ломается фарфоровая кукла. Как рвётся шёлк.       Воздух вокруг Пэнси сгустился, стал почти осязаемым от унижения и бессильной ярости. Малфой ухмыльнулся, в его глазах было ни с чем несравнимое удовольствие от власти. И в этот миг в ней что-то щёлкнуло. Что-то встало на место. Окончательно. Она поняла, что больше не останется здесь ни на секунду.       Она не отвела взгляд. Не опустила ресницы. Медленно, со смертельным спокойствием, разжала каждый его палец со своей кожи. Один за другим, как отдирая пиявок. А потом молча развернулась и пошла, разрезая толпу стремительным шагом. Она шла прямо, не обращая внимания на ухмылки и шёпот. Её глаза были прикованы к зелёным глазам в тени, в которых была точно такая же кипящая ненависть ко всему этому залу.       Пэнси подошла вплотную, и от неё пахло яростью, дорогим парфюмом и дымом.       — Я сорвала с тебя все следящие чары, — выдохнула она ему в губы, голос хриплый от сдавленного крика. — Поехали. Сейчас.       Она не спрашивала. Её пальцы впились в его запястье, и она потащила его за собой, спиной к залу. Потащила к чёрному неприметному выходу для слуг. За дверью, в сырой, пропахшей помоями аллее, уже рычала, выпуская струйки белого пара, её чёрная «Панамера». Гоблин-швейцар, щедро «политый» золотом, тут же растворился в темноте.       — Куда? — Гарри выдохнул, спотыкаясь, но не сопротивляясь.       — Какая, к черту, разница?! — закричала она, рванув дверцу водителя. В лицо ударил холодный пьянящий воздух свободы и грязи. — Главное, прочь! Хотя бы на эту ночь! Пока они жрут своё суфле из слёз. Сделаем глоток воздуха, в котором нет их духов и этого дерьма! Пока не задохнулись окончательно!       — У нас будут невъебенные проблемы. Скорее всего, нас убьют, — сказал Гарри, уже падая на кожаное пассажирское сиденье.       Она обернулась. Её лицо, искажённое яростью и лихорадочной решимостью, было совсем близко.       — Боишься? — в этом вопросе звучала последняя проверка. Разочарование оказалось бы смертельным.       Гарри медленно — очень медленно — покачал головой. Его глаза в полумраке салона внезапно вспыхнули тем самым опасным, живым огнём.       — Только за тебя.       Этого хватило. Уголок её рта дёрнулся в спазме, который мог бы сойти за улыбку.       — Тогда… поехали. У нас будет несколько секунд форы, прежде чем начнётся погоня.       Она плюхнулась за руль, выбросив в открытое окно каблуки-убийцы. Одна туфля. Вторая. И вылетела с парковки ресторана.       Их провожали шокированные взгляды. Толпа у балкона и у стеклянных дверей застыла. Кто-то с бокалом у губ. Кто-то с открытым ртом. Это был коллективный шок. Побег. Публичный, дерзкий, немыслимый. И в центре этого шока с лицом, искажённым от бешенства, застыл Драко. Он видел, как его «вещь», его статус, его контроль уезжали на чёрной маггловской машине вместе с трофеем. Это был плевок в лицо ему и всему порядку, который он олицетворял.       — Не дайте эти ублюдкам уйти!!! — его голос пронзил гул зала, заглушив музыку. Он не смотрел на окружающих, выхватил палочку и, не целясь, швырнул в темноту аллеи ослепительную красную вспышку.       Сигнал пожирателя разорвал тишину аллеи. Он был как выстрел на старте. Секунды спустя за спиной у «Панамеры» послышался гул. Кареты, запряжённые фестралами и несколько зачарованных автомобилей (которые чистокровные презирали, и всё же использовали) сели им на хвост.       Руки Пэнси плотнее обхватили руль. Она выжала газ, и машина рванула вперёд. Шины взвизгнули на мокром булыжнике. Первый поворот, резкий, почти на двух колесах, вынес их из тёмной аллеи на широкую пустынную набережную. Темза слева чернела, как бездонная чернильница. В зеркалах заднего вида уже танцевали далекие огни. Три пары. Нет. Четыре.       — Они близко, — глухо сказал Гарри, одной рукой вцепившись в ручку над дверью.       — Знаю, — сквозь зубы процедила Пэнси. Её взгляд метнулся к узкой улочке, примыкавшей к набережной справа. Казалось, тупик. Но она помнила карту. Помнила, потому что всегда изучала пути к отступлению. «Титаник» был её тюрьмой, но она знала каждый кирпич в стенах, каждую щель в решетке.       Она рванула руль вправо. «Панамера», протестуя визгом резины, втиснулась между двумя складами. Мусорные баки полетели в стороны, царапая лак. Пространство сужалось. Сзади один из преследователей, не рассчитав, врезался в стену. Грохот. Вспышка. Крик. Остальные замедлили ход, но не остановились.       Улочка вывела их в лабиринт полуразрушенных кирпичных корпусов, ржавых кранов, заросших бурьяном пустырей. Здесь пахло гнилью, стоячей водой и вековой пылью. Идеальное место, чтобы потеряться. Или умереть.       — Держись, — предупредила Пэнси и, не сбавляя скорости, направила машину прямо на шаткий деревянный мостик, перекинутый через заросший канал. Доски прогнулись, затрещали под весом «Панамеры». На другом берегу она резко свернула влево в зияющий просвет в стене некогда могучего зернохранилища.       Внутри царила темнота, нарушаемая лишь лучами их фар, выхватывающих из мрака груды битого кирпича и ржавые балки. Пэнси проехала вглубь, до самого конца, где обрушившаяся крыша образовала нечто вроде ниши. Только тогда она выжала педаль тормоза. Машина встала, как вкопанная.       Одним движением она заглушила двигатель и погасила фары. Темнота обрушилась на них, смешавшись с запахом бензина, пыли и их собственного учащённого дыхания. Снаружи, совсем близко, пронеслись с рёвом двигатели. Свет фар промелькнул в проломе, осветив на секунду внутренность склада, скользнул по капоту «Панамеры» и ушёл. Голоса. Приглушенные ругательства. Ещё один рев, удаляющийся. Потом тишина.       Они сидели, не шевелясь, прислушиваясь. Только что-то капало с потолка в далеком углу.       Минута. Две. Ничего.       Пэнси облокотилась на руль, выпуская воздух, которого, казалось, не хватало всю погоню. Её плечи слегка дрожали.       — Потеряли, — прошептал Гарри, и в его голосе было нечто большее, чем облегчение. Было изумление. Восхищение.       Она кивнула, не в силах пока говорить. Их не нашли. У них была передышка. Несколько минут, часов. Неважно. У них была эта хрупкая, украденная у самой судьбы ночь.       И в этой темноте, среди обломков старого мира, началось что-то новое. Молчание в салоне стало почти осязаемым. В воздухе пахло дымом сигарет, сладкими духами Пэнси и ещё более сладким запахом свободы. Адреналин после погони пульсировал в крови, обжигая изнутри, опьяняя лучше любого огневиски.       Руки Паркинсон всё ещё лежали на руле, по ним шла мелкая нервная дрожь. Но ей, казалось, было плевать на это. Она медленно повернулась к Гарри. В слабом свете, пробивавшемся в салон, её глаза лихорадочно блестели.       — Поттер, — её голос был хриплым от напряжения. — Если этот день и правда окажется последним, то… чего ты хочешь прямо сейчас? Не думая. Первое, что придёт в голову.       Гарри сбросил с себя пиджак, снял очки и протёр глаза. Его взгляд, когда он убрал руку, без очков казался более… обнажённым.       — Чувствовать. Не думать, не помнить. Просто… чувствовать. Чтобы кто-то доказал мне, что я ещё жив. Что это тело — не просто чей-то идиотский трофей.       Она не заставила себя ждать. С грацией королевской кобры перекинулась через центральный тоннель и оказалась у него на коленях. Зажала его между своим телом и кожаным сиденьем.       Мир сузился до тесного салона и до них двоих в нём.       — Тебе когда-нибудь доказывали это так? — прошептала она, её ладони легли ему на грудь, она чувствовала бешеное биение его сердца под тонкой тканью рубашки. — Кто-нибудь заставлял тебя забыть всё, чтобы остался только один этот момент?       Он лишь покачал головой. Его руки неуверенно легли на её бёдра, на тонкий шёлк платья.       — Я первая? — она наклонилась совсем близко, её губы почти касались его. Он снова коротко кивнул. — Хорошо. Я сделаю так, что ты будешь помнить этот момент. Даже если дальше всё превратится в пепел.       Их губы почти соприкоснулись, когда её пальцы нащупали кнопку у его бедра. Одно нажатие. Его кресло отъехало назад, до самого предела, давая необходимое пространство. И Пэнси точно знала, как его использовать. Она откинулась так, что её спина уперлась в панель, и её нога в чёрном чулке со стрелкой (чертов побег) упёрлась Гарри в плечо. Она изогнулась перед ним, и этот изгиб был самым потрясающим, что Поттер видел.       — Сними их, — тихо приказала она, кивая на чулки.       Его руки дрожали, когда он подчинился. Кожа под тонким нейлоном была горячей. Её чертовски хотелось ощутить на вкус. И он поддался желанию. Его язык — огненный, влажный —коснулся большого пальца её ступни. Во рту ощутился солоноватый вкус её тела, а с губ Пэнси сорвался нервный выдох. Язык Гарри двинулся дальше по стопе, чтобы потом завершить свой путь поцелуем на щиколотке. То же самое он проделал и со второй ногой Пэнси.       — Ты мне доверяешь? — низким, мурлыкающим от возбуждения голосом спросила Пэнси.       — Да… — выдохнул он, и это была его полная капитуляция.       — Учти, Поттер, я привыкла брать всё.       Теперь она поцеловала его. Жадно. Так, как будто это последний поцелуй в её жизни. И он целовал её так же страстно. Так же яростно. Язык Гарри ворвался в её рот, и Пэнси ответила ему тем же. Их языки переплелись в изучающем границы дозволенного танце. Её пальцы впились в его волосы, его руки скользнули по её платью, срывая его с одного плеча и обнажая кожу.       Несколько секунд. А потом Пэнси резкими, нетерпеливыми движениями стащила с Гарри рубашку и галстук.       — Протяни руки, — прошептала она, и он, заворожённый, послушался. Шёлк галстука туго обхватил его запястья, привязывая их к подголовнику кресла. Она не хотела его обездвижить, только стать госпожой. Ненадолго. Только здесь. Пока они раздеты. — Не смей кончать, пока я не позволю тебе.       Она соскользнула с его колен, исчезнув в темноте у его пояса. Резкий звук молнии разрезал тишину. Он почувствовал вязкую влагу на своём члене. Слюна, смешалась с его смазкой. А потом прикосновение её губ на чувствительной коже. Всё его тело дёрнулось вперёд, и Пэнси, ухмыльнувшись реакции, взяла его в рот. Она начала двигаться властно, глубоко, ритмично. Её рука помогала, её язык играл, и она чувствовала, как он напрягался, как приближался к краю.       Но Гарри... Гарри всегда нарушал правила. Даже теперь.       С рычанием он рванул руками. Шёлк лопнул. Когда запястья освободились от оков, его руки, сильные и быстрые, вцепились в Пэнси, подхватили и перевернули, меняя их местами. Её лицом прижали к панели приборов, а он нависал над ней. Его глаза в темноте горели яростным, победным огнём.       — Только вместе, — прохрипел он, и в его голосе не осталось и тени «трофея».       Швы затрещали, когда он сорвал с неё платье. Следом к чёртовой матери полетело и безумно дорогое кружевное бельё. Его руки — грубые и неопытные, но точные — исследовали её тело как территорию, которую предстоит завоевать.       Гарри закусил тонкую бледную кожу на её плече, провёл ногтем по соску, заставив её выгнуться со стоном. Его пальцы скользнули между её ног. Горячо, влажно. Он собрал смазку пальцами, а потом резко вошёл ими в неё. Сразу двумя, чтобы начать двигаться уже внутри с той же неистовой скоростью, с какой они мчались по ночному городу.       А потом… он остановился. Вынул пальцы и, не сводя с неё горящего взгляда, нарочито медленно облизал их, смакуя вкус на кончике языка. Пэнси видела это в отражении, и оно сводило её с ума.       — Ты сладкая, — прошептал Поттер, и в его ухмылке виднелось что-то первобытное и торжествующее. — Как патока. Мы выживем, и я вылижу каждую твою складку, чтоб помнить только этот вкус.       Она полустояла лицом к лобовому стеклу, опираясь на сиденье и панель. Её ноги были разведены, когда Гарри несколько раз провел своей рукой по члену, а потом одним точным сильным движением вошёл в неё сзади. Его член был не огромным, но он заполнял её ровно настолько, чтобы каждый дюйм отдавал таким ощущением, что дыхание перехватывало. Его руки обхватили её бёдра, направляя, задавая темп. Сначала медленный, дающий привыкнуть, почувствовать каждую деталь. Потом быстрее. Жёстче.       Её ладони упёрлись в запотевшее стекло, оставляя отпечатки. Контраст ледяной поверхности под пальцами и обжигающего жара внутри доводил до экстаза. Влажный хлюпающий звук двух тел, сливающихся в одно, резонировал с их тяжёлым дыханием. Гарри одной рукой продолжал играть с головкой её клитора, а другой потянул за волосы, чтобы прикусить шею, оставляя новые метки поверх старых синяков.       Их тела говорили на языке, который не нуждался в словах: «Ты жив». — «И ты тоже». — «Докажи». — «Доказываю».       Окна окончательно запотели, скрыв их от этого грёбаного прогнившего мира. Они вдвоем, наконец, ощутили свободное падение, и в этом падении было больше жизни, чем за все семь лет мёртвого стояния на ногах.              

* * *

      Рассвет ещё не наступил. Только грязно-серый просвет проступил на востоке. В салоне, пропитанном запахом кожи, секса и тишины, царил хрупкий мир. Пэнси тихо спала на пассажирском сиденье, укрытая его пиджаком. Её лицо за ночь разгладилось от спокойствия. Без этой аристократической маски она больше не походила на холодную статую. Вот она — теплая живая женщина, которая стонала под его руками, которая заставляла его сердце биться чаще, а потом вот так доверчиво заснула рядом.       Гарри не спал. Он сидел на корточках у открытой двери и смотрел на неё. Смотрел глазами голодного дикого зверя, которого посадили в клетку, но который вырвался на свободу. И который однажды вернётся, чтобы отомстить каждому, кто совершил эту фатальную ошибку. Поттер вслушивался в предрассветной тишину, нарушаемую только их дыханием. Он наклонился. Его губы почти коснулись её виска, а пальцы холодного камня «Сердца Тьмы» на её шее.       — Ты будешь сердцем, но не Тьмы, — тихо прошептал он. — Моим. А я стану твоим клинком.       И только тишина и ветер перемен, который уже подул с Темзы, слышал эту клятву.