На алтаре власти

На алтаре власти Рассвет еще не наступил. За окнами охраняемого особняка мир был погружен в синюю, предрассветную дрему. Но внутри, в кабинете, пропахшем старыми книгами, кожей и холодным металлом, время текло по своим, искаженным законам. Хёнджин, развалившись в кресле за массивным дубовым столом — своим импровизированным троном, — пытался сосредоточиться на цифрах в отчете. Цифры плыли перед глазами. Не они занимали его мысли. Его мир сузился до одного-единственного запаха, который начал просачиваться сквозь мощную дверь несколько часов назад. Сначала — тонкая, сладковатая нота, вплетенная в знакомый цитрусово-коричный шлейф Феликса. Потом она стала гуще, настойчивее. Теперь же, в предутренней тишине, запах был осязаемым. Он висел в воздухе тяжелым, душным облаком: безумно сладкая корица, ваниль, парное молоко и что-то глубокое, мускусное, первобытное — запах созревшего, перезревшего плода, готового лопнуть от собственного сока. Запах течки. Не просто желания, а физиологической бури, болезненной и неконтролируемой. Хёнджин стиснул челюсти. Его собственный, альфовский аромат — черный кофе, выдержанный коньяк и твердый, несгибаемый дуб — инстинктивно усилился в ответ, создавая невидимый барьер, пытаясь подавить, успокоить. Он знал, что это бесполезно. Природу не обманешь. Он уже чувствовал напряжение в собственном теле, низкий, тревожный гул где-то в глубине сознания. Его омега страдал. И он, альфа, должен был стать либо якорем в этом шторме, либо его причиной. Тишину разорвал не стук, а скорее царапающий, отчаянный звук. Дверь дрогнула, будто в нее уперлось чье-то слабое тело. Потом ее вырвало изнутри. В проеме, залитый желтым светом люстры из холла, стояло видение ада и рая одновременно. Феликс. Но это был его ангел, упавший и разбившийся о землю греха. Длинные, вчера еще шелковистые, волосы цвета спелой пшеницы были спутаны, сбиты в мокрые от пота пряди, прилипшие к шее, вискам, лицу. Огромная черная футболка Хёнджина висела на нем, как саван, сползла с одного плеча, обнажая ключицу, блестящую от влаги. Его тело — всегда хрупкое, сейчас казалось прозрачным, невесомым, будто готовым рассыпаться от дуновения. Но больше всего Хёнджина пронзили его глаза. Огромные, светло-карие, обычно сиявшие теплом и озорством, сейчас были абсолютно черными от расширившихся зрачков. В них не было мысли, не было страха — только всепоглощающая, животная мука и немой вопрос. Слезы беззвучно катились по пылающим щекам, смешиваясь с каплями пота на верхней губе. Он дышал. Нет, он ловил ртом воздух короткими, прерывистыми рывками, словно рыба, выброшенная на берег. Каждый вдох сопровождался мелкой, неконтролируемой дрожью, пробегавшей по его конечностям. Он стоял, покачиваясь, и его взгляд, блуждающий и невидящий, наконец упал на Хёнджина. И в них что-то вспыхнуло. Не осознание. Инстинкт. — Хен… — его голос был не голосом. Это был хрип, скрежет, звук, рвущийся из самого горла, полный такой тоски, что у Хёнджина сжалось сердце. — Хёнджин… Здесь… Ты здесь… Он не вошел. Он поплыл. Его босые ноги, белые и изящные, шаркали по темному паркету, увлекая его вперед, к единственному источнику покоя в этом личном апокалипсисе. Он тянулся к нему не руками, а всем существом, как растение к свету. — Не могу… — он простонал, уже в двух шагах. Слезы хлынули с новой силой. — Везде… везде огонь. Горит внутри. Пусто… и так жарко. Только ты… ты пахнешь… не пустотой. Хёнджин медленно поднялся. Каждая его мышца была напряжена, каждый нерв звенел. Он был альфой. Его долг — контролировать. Защищать. Даже если защита выглядела как насилие. Его лицо оставалось каменной маской, но внутри бушевала война между жалостью и грубой, властной потребностью положить конец этим страданиям — своим способом. Феликс не дошел до него. Его ноги подкосились. Но он не упал на пол. Он опустился на колени перед ним, как перед идолом, в порыве отчаянной, инстинктивной покорности. Его тонкие, дрожащие руки взлетели вверх, неловкие и жадные, и вцепились в ткань его брюк на уровне бедер. — Пожалуйста… — он прижался горячим, мокрым лицом к его ноге, его слова были обжигающими даже сквозь ткань. — Джинни, прошу… Дай… дай мне… твой запах. Настоящий. Сильный. Накажи… помоги… что угодно. Только не игнорируй. Не оставляй одну эту… пустоту. Хёнджин смотрел на эту золотую голову у своих ног. На тонкую шею, выгнутую в униженной, прекрасной дуге. На то, как его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Желание ударило в него, острое и болезненное, как удар ножа под ребра. Желание не просто обладать, а присвоить. Сломать и собрать заново. Поставить свою печать на этой боли, чтобы она стала его. Он опустил тяжелую ладонь на его голову. Не для ласки. Для утверждения власти. Для контакта. Его пальцы впились в мокрые волосы, ощущая под собой горячую кожу черепа. — Ты пришел сюда, — голос Хёнджина прозвучал в гробовой тишине кабинета низко, неумолимо, как приговор. — В мое логово. В место, где рождаются приказы и заканчиваются жизни. В таком… непотребном виде. Ты переступил все границы, солнышко мое. Он наклонился, его губы оказались в сантиметре от его уха. Его дыхание, пахнущее кофе и властью, обожгло кожу Феликса. — Значит, ты заслужил. Заслужил и наказание, и милость. В моем мире это часто одно и то же. Ты это понимаешь? — Да! — слово вырвалось у Феликса с хриплым, страстным выдохом. Он прижался к его ноге сильнее, будто пытаясь впитаться в него. — Всё! Всё, что ты дашь. Только твое. Только от тебя. Пожалуйста… Это «пожалуйста», произнесенное с такой саморазрушительной преданностью, сломало последние преграды. Хёнджин выпрямился. Его движения были медленными, театральными, полными осознания своей силы. Большой палец нашел металлическую пряжку его собственного ремня. Щелчок прозвучал невероятно громко. Потом — тихий шелест молнии. Феликс замер, его дыхание остановилось. Когда Хёнджин освободил свой член, уже полностью возбужденный, напряженный и тяжелый, с сеткой темных вен под тонкой кожей, Феликс издал сдавленный звук — нечто среднее между стоном и рыданием. В этом звуке было благоговение, голод и облегчение. Он не бросился на него. Сначала он, словно слепой, прикоснулся к нему щекой. Горячая, влажная кожа скользнула по твердой плоти. Он глубоко, с дрожью во всем теле, вдохнул, поглощая самый концентрированный, чистый альфовский запах — кожу, предсемя, мускус. Потом его губы, обожженные лихорадкой, коснулись головки. Не поцелуй. Это было причастие. Его язык, розовый и проворный, выскользнул и медленно, с почти болезненной нежностью, провел снизу вверх, собирая солоноватую, прозрачную каплю. Он облизнул губы, и его глаза на мгновение закрылись от вкуса. Он ласкал его языком, исследуя каждую вену, каждый изгиб. Целовал основание, погружаясь лицом в темные волосы лобка, снова и снова вдыхая, как наркоман. Потом его внимание переключилось на яички, плотные и подтянутые. Он целовал мошонку, ласкал ее щекой, принимая весь его первобытный, земной запах, впитывая его через кожу. Это был ритуал поклонения. А Хёнджин стоял, положив одну руку ему на голову, пальцы сжимая волосы, контролируя каждый его жест, каждый прерывистый вздох. Его собственное тело горело, член пульсировал от нетерпения, но он наслаждался этим. Картиной своего ангела, обезумевшего от желания, молящегося у его ног, у самого источника его мужской силы. — Джинни… — голос Феликса прервался. Он поднял на него взгляд, и в этих черных, полных слез глазах была уже не мольба, а требование. Дикое, неприкрытое, идущее из самой глубины инстинкта. — Вытрахай мне рот. Пожалуйста. Я хочу… хочу чувствовать тебя в горле. Хочу, чтобы твой вкус выжег все остальное. Сделай это. Наполни меня. Это была просьба, от которой содрогнулся бы любой нормальный человек. И приказ, от которого Хёнджин не мог и не хотел отказываться. Его пальцы впились в волосы Феликса, собирая их в кулак, мягко, но недвусмысленно направляя его. — Открой рот, — прозвучало жестко, без права на отказ. — Шире. И постарайся не давиться. Ты должен принять все. Каждую каплю. Он направил свой член к его покрасневшим, приоткрытым губам. Феликс послушно открыл рот, и Хёнджин вошел. Не медленно, не давая привыкнуть. Одним длинным, властным толчком, проходя глубоко в горло. Феликс подавился, его тело напряглось, слезы брызнули из глаз, но он не отстранился. Хёнджин почувствовал, как горячие, влажные мышцы горла судорожно сжались вокруг него, а затем, преодолевая рвотный рефлекс, расслабились, приняв его. Это было невероятно тесно, влажно и унизительно прекрасно. Он начал двигать бедрами. Ритм был не быстрым, но глубоким и неумолимым. Каждый толчок загонял его в самое горло. Каждый отход оставлял после себя жгучую пустоту. Звуки, доносящиеся от Феликса, — хлюпающие, задыхающиеся, полные слез, — были музыкой для его ушей. Его руки беспомощно лежали на бедрах Хёнджина, пальцы цеплялись за ткань. Он был полностью во власти, полностью отдан, и оба они горели от этого. Это был акт абсолютного доминирования, очищающий и опустошающий одновременно. Хёнджин почувствовал знакомое, свинцовое натяжение внизу живота, волны удовольствия, сходящиеся в одной точке. Его движения стали резче, потеряли ритм, стали животными. — Принимай, — простонал он, его пальцы впились в кожу головы Феликса. — Глотай. Всё до последней капли. Это твое. И он кончил. Мощными, выжимающими спазмами, заливая его горло горячей, густой спермой. Феликс подавился, сглотнул судорожно, снова подавился, слезы и слюна текли по его подбородку, но он принял все, жадно, отчаянно, как святой, принимающий стигматы. Когда Хёнджин, наконец, выскользнул из его разодранных, опухших губ, Феликс тяжело, хрипло дышал, его подбородок и шея были перепачканы. Он выглядел опустошенным, разбитым и невероятно прекрасным. Хёнджин грубо провел большим пальцем по его мокрому подбородку, собирая часть семени, и поднес палец к его губам. Феликс, не открывая глаз, взял палец в рот и очистил его, его язык горячечно скользнул по коже. — Хороший мальчик, — прошептал Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучала мягкость, смешанная с удовлетворением хищника. — Хорошо постарался. Но солнышко, это был только первый урок. Смирения. Теперь — урок принятия. Он потянул Феликса за руку, заставляя его подняться. Тот был послушной, шаткой марионеткой, его ноги едва держали. Хёнджин развернул его спиной к себе и мягко, но не допуская возражений, наклонил над сияющей, полированной поверхностью стола. — Обопрись, — скомандовал он, и Феликс послушно лег животом на холодное дерево. Холод заставил его вздрогнуть, но он не сопротивлялся. Его тонкая спина выгнулась, лопатки выступили острыми углами. Хёнджин, стоя за ним, задрал с него футболку до самых лопаток, обнажив хребет, усыпанный веснушками. Потом, не церемонясь, схватил за пояс его боксеров и пресетов и одним резким движением стянул все вниз, до середины бедер. И он замер. Дыхание перехватило. Взгляд ему открылась картина, от которой кровь ударила в голову с новой, ослепляющей силой. Между ягодиц, обычно скрытых, теперь сияла розовая, влажная, слегка приоткрытая дырочка. Она была разбухшей от притока крови, пульсирующей, сияющей от влаги. И смазки… Ее было не просто много. Она сочилась из него обильно, густыми, прозрачными, блестящими каплями, стекая по внутренней стороне бедер медленными, ленивыми ручейками, оставляя мокрые, соблазнительные дорожки на фарфоровой коже. Запах здесь бил в нос, пьянящий, сладкий, откровенно животный — чистый, концентрированный зов природы. — Боже правый, — вырвалось у Хёнджина, голос полон невероятного благоговения и дикого, всепоглощающего вожделения. — Посмотри на себя. Ты истекаешь. Мое солнце… мое солнце истекает медом от одной мысли обо мне. Он не удержался. Он опустился на колени позади него на холодный паркет. Его большие руки мягко, но властно раздвинули ягодицы еще шире, открывая ему все. Он наклонился и прикоснулся языком. Феликс взвыл. Его тело дернулось, пытаясь сомкнуться, но Хёнджин крепко держал его за бедра. Он не просто лизал. Он пил. Он исследовал каждый сантиметр горячей, бархатистой плоти, собирая сладковатую, чистую смазку. Он водил языком широкими, медленными кругами, потом вонзил упругий кончик в само колечко, чувствуя, как оно в ответ судорожно сжимается, а затем, с тихим стоном Феликса, расслабляется, впуская его чуть глубже. Он ел его, как изысканный, запретный плод, с низкими, удовлетворенными звуками, а Феликс под ним рыдал, стонал и молил, его пальцы царапали лак стола, оставляя тонкие белые полосы. — Джинни… я… я не могу… я сейчас… — закричал Феликс, почувствовав, как волна нарастает от этих невыносимо точных, интимных ласк. Его бедра затряслись. — Нет, — Хёнджин оторвался от него с влажным, непристойным звуком. Его голос был полон железной, не терпящей возражений воли. — Не смей. Не смей кончить без моего разрешения. Твое наслаждение принадлежит мне. Только я решаю, когда ты получишь его. Понял? Он поднял Феликса, повернул к себе. Тот был в полуобморочном состоянии от возбуждения, губы приоткрыты, глаза стеклянные, по щекам текли слезы и слюна. Хёнджин поднес к его рту два своих пальца, еще влажные от его же смазки. Феликс, не задумываясь, взял их в рот и начал жадно, с отчаянным, хлюпающим звуком обсасывать, слизывая с них собственный вкус, смешанный со вкусом альфы. Это был непристойный, животный, невероятно эротичный жест покорности, и Хёнджин наблюдал за этим, пылая, его член снова стоял колом. — Хороший, послушный мальчик, — прошептал он, вынимая пальцы. — Теперь прими их туда, где они нужнее. Туда, где ты по-настоящему пуст. Он снова положил его на стол животом вниз, и на этот раз, не дав опомниться, поднес смазанные слюной и его соком пальцы к тому самому, розовому, мокрому от его языка отверстию. И вошел. Не одним, а сразу двумя. Феликс закричал — высоко, пронзительно, в голосе смешались боль, шок и облегчение. Хёнджин не давал ему привыкнуть. Он раздвинул пальцы внутри него в форме ножниц, медленно, чувствуя, как горячие, шелковистые внутренние стенки судорожно обнимают его, сопротивляются, а затем сдаются, растягиваясь, открываясь. Он двигал ими, изучая каждую складку, каждый сантиметр тайной географии его тела, готовя его, растягивая для своего главного вторжения. А потом он нашел ее. Ту самую, волшебную точку. Он прижал к ней подушечки пальцев сначала нежно, а затем, видя, как тело Феликса вздрагивает, надавил тверже, начав ритмичные, давящие круговые движения. Реакция была мгновенной и яростной. Феликс взревел. Его тело вздыбилось, изогнулось неестественной дугой, пытаясь вырваться от невыносимого, слишком острого удовольствия. Хёнджин придавил его сверху всей тяжестью своего тела. Крик был полным такой ослепляющей, разрывающей сладости, что, казалось, вот-вот порвет голосовые связки. Из его члена, зажатого между животом и холодным столом, брызнула прозрачная, обильная струйка смазки — преждевременная, без оргазма, просто телесный вопль от перегрузки. — Вот она, — с торжеством прошипел Хёнджин, не прекращая массировать простату. Каждое движение его пальцев выжимало из Феликса новый стон, новую серию конвульсий. — Вот где ты живешь на самом деле, солнышко. Где прячется вся твоя нежность и вся твоя порочность. Это место — мое. Моя собственность. Он вынул пальцы. Феликс заскулил. Высоко, жалобно, по-звериному. От пустоты. От потери этого заполнения, этой мучительной стимуляции. Его тело бессознательно потянулось назад, его отверстие рефлекторно сжималось в тщетной попытке удержать что-то внутри. — Тише, — приказал Хёнджин, обмазывая свой член, стоявший как скала, густой, тягучей смазкой, стекавшей с его пальцев и тела Феликса. — Сейчас я дам тебе то, чего ты просил с самого начала. То, чего ты так жадно ждешь. Я заполню эту пустоту. Навсегда. Он приставил широкую, влажную головку к растянутому, блестящему, жадно пульсирующему входу. И вошел. Не медленно, не сантиметр за сантиметром. Одним длинным, мощным, неумолимым толчком, забирая всю пустоту, заполняя ее собой полностью, до самой матки. Крик Феликса был приглушен деревом стола. Его тело сначала напряглось, как струна, приняв эту болезненную полноту, и тут же обмякло в полной, абсолютной капитуляции. Тихий, блаженный вздох вырвался из его губ: «Наконец-то…» И тогда Хёнджин начал. Его движения не были любовными. Это была ярость. Это было завоевание. Каждый толчок, глубокий до предела, выбивал из Феликса стон, каждый уход — скулеж пустоты. Он вбивал себя в него с такой силой, что массивный дубовый стол сдвигался по полу с глухим скрипом, а с полок падали тяжелые книги. Он держал его за бедра так, что на утро останутся синяки в форме его отпечатков пальцев. Он наклонялся над ним, кусая в плечо, в шею, в место соединения шеи и плеча, оставляя новые метки поверх старых, вдыхая хмельной, гремучий коктейль их смешанных запахов, пота и боли. Он говорил ему на ухо, и его слова были грязными, нежными, властными, животными: «Моя… вся моя… больше ничья… я в тебе навсегда… ты создан для этого… для меня…». А Феликс только рыдал в ответ, его разум растворенный, его мир сузившийся до этого кабинета, этого стола, этого тела внутри него и этого голоса, который был и приказом, и молитвой. Хёнджин чувствовал, как собственное тело заводится, как пружина удовольствия сжимается в нем до предела, готовая сорваться. Он чувствовал, как Феликс внутри него становится еще горячее, еще теснее, его стенки начинают судорожно, беспорядочно пульсировать, готовые к обрыву. — Вместе, — прохрипел Хёнджин, и его ритм стал бешеным, хаотичным, разрушительным. Он бился в него, как в смертном бою, теряя контроль, отдаваясь инстинкту. — Кончай со мной, солнце! Кончай сейчас! Дай мне все! Их крики слились в один, раздирающий, нечеловеческий звук. Феликс, наконец получив разрешение, взорвался с тихим, разрывающимся изнутри воплем. Его сперма горячими, густыми полосами выбрызгивала на полированную поверхность стола и его собственный живот, дергаясь в такт каждому мощному толчку Хёнджина внутри него. А Хёнджин, почувствовав эти сжимающие, до-мортальные спазмы, издал низкий, победный, почти звериный рык и вогнал себя в него в последний раз, намертво, глубоко, до самого основания, заполняя его до краев, до переполнения, своей горячей, жидкой сущностью. Он рухнул на него, прижимая всем весом к столу, чувствуя, как их сердца бьются в унисон — бешено, отчаянно, почти выпрыгивая из груди. Воздух в кабинете стал густым, тяжелым, насыщенным запахом кофе, корицы, секса, пота и слез. Под ними на столе образовалась липкая, мокрая лужица из их смешанных соков, спермы и смазки. Долгое время они просто лежали так, пригвожденные к месту своей страсти. Только звук их тяжелого, выравнивающегося дыхания нарушал тишину. Первым пришел в себя Хёнджин. Он осторожно, с неожиданной, почти болезненной нежностью, выскользнул из него. Феликс слабо застонал от потери, но не открыл глаз. Хёнджин перевернул его на спину. Тот был бесчувственным, его веки опущены, ресницы мокрые и слипшиеся, губы приоткрыты, на щеках — высохшие дорожки слез и румянец экстаза. Он был разбит. И он был прекрасен. Хёнджин снял с себя испачканную рубашку, смочил ее в воде из графина на столе (вода была теплой, но это не имело значения) и начал вытирать его. Медленно, тщательно, с бесконечным терпением. Он вытер его живот, испачканный спермой, его бедра, его лицо. Его движения были методичными, почти ритуальными — он стирал следы их бури, но оставлял на коже невидимые шрамы памяти. Потом он нашел в ящике стола чистый, мягкий носовой платок из батиста (никто не знал, зачем он там лежал) и бережно промокнул между его ног, убирая излишки своей спермы и смазки. Феликс лишь слабо постанывал, уже на грани глубокого, исцеляющего сна. Когда он закончил, он просто стоял над ним, глядя на это ангельское, помеченное им лицо. Потом поднял его на руки. Феликс безвольно обвился вокруг него, уткнулся лицом в его голую, потную грудь, и тихий, довольный вздох вырвался из его губ. Хёнджин понес его из кабинета, оставляя позади хаос — сдвинутый стол, разбросанные бумаги, мокрое пятно на дереве, запах греха и спасения. Он поднимался по широкой мраморной лестнице в их спальню, и его шаги были тихими, а сердце — странно спокойным. Он уложил Феликса на чистые простыни, укрыл одеялом, подоткнув края. Тот сразу же свернулся калачиком, его дыхание стало глубоким и ровным. Хёнджин сел на край кровати, не решаясь лечь, боясь потревожить. Он смотрел, как поднимается и опускается его грудь под одеялом. Как ресницы лежат на щеках. Как на шее, там, где укус был самым свежим, уже намечался синяк. Он потянулся и погасил свет. В темноте он наконец лег рядом, не обнимая, просто положив руку ему на талию, чувствуя под ладонью тепло и жизнь. За окном начинался новый день. Город просыпался, не подозревая, что этой ночью в сердце одного из его теневых властителей бушевала, а потом утихла целая вселенная. Что альфа нашел свой покой, только полностью подчинив себе своего омегу. А омега нашел свое спасение, только полностью отдавшись своему альфе. Их мир был неправильным, болезненным, опасным. Но в эту минуту, в тишине залитой лунным светом спальни, пахнущей кофе, корицей и миром, он был единственно верным. Единственно возможным.