Император его сердца

Палуба под ногами мерно покачивалась, а за иллюминатором, затянутым морозным узором, проплывали безмолвные гиганты — айсберги Ледяного океана. Феликс стоял посреди просторной, но чужой каюты, нервно дёргая белоснежный рукав своего нового наряда. Ткань была южной, лёгкой и струящейся, расшитой серебряными нитями, имитирующими иней. Она казалась насмешкой над его северной кожей, привыкшей к плотной шерсти и тяжёлым бархатным плащам. Здесь, на корабле, было тепло от печей, но в его жилах всё равно стыла тревога, холодная и острая, как льдинка. Дверь каюты беззвучно отворилась, впустив лёгкий сквозняк и Минхо. Друг был всё ещё облачён в традиционный нордландский камзол из тюленьей шкуры, отороченный мехом песца, а его щёки пылали румянцем от жары в трюме. — Ваше высочество, — выдохнул Минхо, запыхавшись. — Мы почти на месте. Капитан говорит, что уже миновали Фьорд Вечного Шёпота и входим в воды Озёрного Края Ледяных Вершин. Скоро покажется земля — Солнечный Хребет, граница с Меридионом. Там… там уже ждёт императорская свита. Слова повисли в воздухе, и омега медленно перевел взгляд с зеркала на друга. Его запах — зимняя вишня, терпкая и хрупкая дрогнула, смешавшись со смятением. — Тогда тебе пора переодеваться, Минхо-я, — тихо, но настойчиво произнёс Феликс, кивнув на его одежду. — Иначе, как только мы сойдём на берег, ты зажаришься в этой шкуре, словно тюлень на летнем солнце. У них там… у них там даже снега не бывает. Он говорил о практическом, о том, что можно было постичь умом, потому что думать о другом было невыносимо. О том, что через несколько часов он должен будет выйти к человеку, который должен был стать мужем его брата. К императору, чей запах, как говорили, был миндальным, сладким и опасным. К альфе, который ждал омегу с ароматом гвоздики, пряным и тёплым, а не его, Феликса, с его зимней, незрелой вишней. Минхо, будто очнувшись, взглянул на свой наряд и сморщил нос. — Вы правы, — пробормотал он, уже стягивая с плеч тяжёлый камзол. — Здесь и пахнет уже по-другому. Влажно и… зелёно, как будто листья, которых давно не видел. В его голосе звучала та же тревога, что пряталась в глубине янтарных глаз Феликса. Минхо поднял голову, и в его глазах, обычно таких живых и насмешливых, стояла неподдельная, леденящая душу серьезность. — Феликс. Имя, произнесенное без титула, без привычной фамильярной приставки, прозвучало как удар колокола в тишине каюты. Феликс вздрогнул, встретившись с этим взглядом. — Феликс, — повторил Минхо, тише, но еще настойчивее. — Пожалуйста. Когда мы сойдем на сушу… не делай глупостей. Никаких. Принц медленно отвел взгляд к иллюминатору, где уже угадывались темные очертания скалистого берега, лишенного привычного снежного покрова. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Что я, в своем-то положении, могу сделать, Минхо? — его голос был сладок, как сок северной ягоды. — Не зарезать же императора кинжалом прямо на пристани. Хотя идея, признаться, имеет свою привлекательную простоту. Он сказал это легко, но Минхо побледнел так, будто на него дыхнул ледяной дракон с Пустошей. Он сделал шаг назад, к двери, будто пытаясь отстраниться от самой мысли. — Ты… Ты ведь не взял его с собой? — прошептал он, и его глаза сузились, выискивая знакомый контур в складках легкой южной одежды принца. — Свой кинжал. Феликс, скажи, что нет. Феликс повернулся к нему лицом. Все следы мнимой невинности испарились, уступив место холодному, отточенному как лезвие выражению. — Я взял все, что важно, — ответил он с ледяной четкостью, нисколько не отрицая. — Каждую безделушку, каждую книгу, каждый клок памяти, который принадлежал мне, а не наследному принцу Нордланда. Мой кинжал — часть меня. Почему я должен был оставлять его там, в заледеневших стенах, где мой собственный отец так легко превратил меня в пешку и отправил играть роль покойника? Он не повышал голоса, но каждое слово падало, как обточенный град, оставляя синяки на тишине. Минхо замер, глядя на друга — этого внезапно чужого, опасно острого юношу в шелках императорского жениха. Он видел не избалованного принца, а волчонка, загнанного в угол и показавшего клыки. — Просто… будь осторожен, — наконец выдохнул Минхо, и в его голосе звучала не просьба подчиненного, а мольба друга, который видел пропасть, разверзающуюся у них под ногами. — Этот кинжал… он может защитить. Но он может и погубить. — Всё, что может защитить, способно и погубить, Минхо, — тихо парировал Феликс, снова отворачиваясь к свету, пробивавшемуся сквозь морозный узор на стекле. — Особенно в чужой стране. Особенно когда ты один. Он не сказал «прощай». Просто стоял, выпрямив спину, маленькая, хрупкая фигура в слишком пышных одеждах, с невидимым, но ощутимым лезвием, спрятанным где-то в складках ткани. А Минхо, с камнем на сердце, вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив принца наедине с его решением и с приближающимся берегом, где его ждала чужая судьба.

🌊🌊🌊

Три недели назад. Королевский дворец Нордланда, Башня Замерзающих Шёпотов. Тишина в Нордланде была особенной. Это не было отсутствие звука — это был сам звук, живой и плотный: завывание ветра в узких ущельях Земель Неспящих Ветров, далёкий треск ледника, вечное бормотанье Фьорда Вечного Шёпота. И эта привычная, вековая симфония холода была внезапно разорвана. Разорвана беззвучно. Новость пришла не с криком, а с леденящим шёпотом, который просочился сквозь стены из тёмного дерева и резного камня, пополз по коридорам, заворачивая за углы, как предрассветный иней. Она коснулась ушей каждого — от старейшего советника до самого юного пажа. Средний наследник, принц Ли Сухо. Погиб. Трагедия была закутана в туман неясных деталей: несчастный случай во время тренировки с мечом, гололёд на внутреннем дворе, роковой удар о каменную плиту. Но суть была яснее ледяного клинка: двадцатилетний омега, чей запах гвоздики еще не успел раскрыться в полную силу, чья улыбка была чуть застенчивей, чем у братьев, исчез. Перестал существовать. Вечером того же дня, в тронном зале, где камины пожирали целые стволы сосен, но холод всё равно витал под сводами, король Нордланда огласил своё решение. Его лицо было похоже на одну из скал Ледяных Вершин — непроницаемое, изъеденное морозами времени. Он не позволил ни единой трещине сожаления или горя проступить наружу. Слова падали, как увесистые глыбы: — Договор с Империей Полуденного Солнца не может быть нарушен. Наша честь — это наша стена, крепче любой крепости. Союз должен состояться. Вместо Сухо в Меридион отправится Феликс. Феликс, стоявший в тени своего старшего брата, не дрогнул. Семнадцатилетний омега, всё еще тянувшийся к солнцу, которого почти не видел, слушал приговор с лицом, высеченным из того же льда, что и у отца. Он лишь чуть втянул щёки, будто от внезапного порыва ветра. Его запах, зимняя вишня — обещание плода, который так и не вызреет к лету, сжался, стал терпким, горьким. Но внешне — ничего. Лишь кивок. Молчаливое, ледяное согласие, как и подобает принцу Королевства Зимнего Рассвета. Только глубокой ночью, когда даже ветра в Землях Неспящих Ветров притихали, устав от собственного безумия, эта ледяная скорлупа треснула. Не в его покоях, где стены могли иметь уши, а в крошечной каморке под самой крышей, в комнате своего друга. Ли Минхо, девятнадцатилетний омега, личный слуга и, по единогласному молчаливому решению всего двора, «просто друг младшего принца», не спрашивал ни о чём. Он видел, как Феликс вошёл, застывшим и прямым, словно сосулька. Увидел, как его янтарные глаза, наконец, потеряли фокус. И просто открыл объятия. Феликс рухнул в них, как подкошенный. И заплакал. Не тихими, благородными слезами скорбящего аристократа, а рыданиями семнадцатилетнего мальчишки, у которого только что отняли брата, а теперь отнимали и будущее. Он дрожал, вцепившись в грубую ткань рубахи Минхо, его плечи тряслись от беззвучных, но отчаянных спазмов. — Он… он так хотел увидеть их долину, про которую читал… Долину Двух Лун, — выдавил Феликс сквозь спазмы, голос сорвался на хрип. — Говорил, что запах миндаля, наверное… тёплый. А теперь… теперь я… Теперь ему предстояло жить в мире, где не бывает снега. Где солнце — хозяин, а не редкий гость. Где ему придётся стать призраком брата. Минхо не говорил пустых утешений. Он просто держал его, как мог, и его собственный запах — свежего снега на сосновых иголках — обвивался вокруг горькой вишни, пытаясь дать опору. За окном, в кромешной тьме нордландской ночи, мерцали немигающие звёзды, холодные и далёкие. На Востоке, в Эострии, на Землях Восходящего Солнца, только начинал разливаться по небу бледный румянец. На Западе, в Эребеи, на Побережье Заката, возможно, ещё пировали, наслаждаясь долгой, тёплой ночью. А здесь, на Севере, в Королевстве Зимнего Рассвета, юный принц хоронил не только брата. Он хоронил и самого себя под плач ветра и твёрдые, безжалостные объятия долга, который был холоднее любых Ледяных Пустошей.

🌊🌊🌊

Наше время. Каюта на корабле «Полярная звезда», подход к Солнечному Хребту. Корабль мягко покачивался на последних волнах Озёрного Края. Феликс остался один. Он отвернулся от иллюминатора, где теперь чётко вырисовывались тёплые, золотистые скалы Меридиона. Его взгляд, скользя по бесшумному богатству каюты, наткнулся на предмет, который казался здесь инородным телом. На стену, рядом с резным шкафчиком из южного красного дерева, была приколота карта. Не маленький набросок в свитке, а большой, натянутый на деревянную раму пергамент с чёткими, уверенными линиями. Это была карта мира. Их мира. Великого Квадрата. Он подошёл ближе, его пальцы снова непроизвольно вцепились в лёгкий рукав, но теперь не от тревоги, а от странного, холодного любопытства. Он смотрел на неё, эту схему своей новой судьбы, и думал, что за последние три недели он узнал больше о чужих землях, чем за все семнадцать лет жизни в Нордланде. Вот она, его родина, на самой верхней кромке пергамента. Скупые чёрные буквы: «Нордланд. Королевство Зимнего Рассвета». Изображение — стилизованные горные хребты, штриховка, обозначающая Ледяные Пустоши, и тонкая синяя ниточка Фьорда. Так мало. Так… пусто. Словно картографу нечего было добавить, кроме холода и тайны. «Мы тщательно защищаем свою культуру», — вспомнились ему слова отца. На карте это выглядело как защита белым пятном. А вот — Меридион. Империя Полуденного Солнца. Она занимала практически всю нижнюю половину листа, пышная, изобильная, испещрённая значками. Золотые точки городов, извилистые синие реки, зелёные пятна лесов, символ виноградников и оливковых рощ. И названия… Долина Двух Лун, Серебряная Бухта, Солнечный Хребет… Они звучали, как строчки из той книги, которую читал Сухо. Книги, которую Феликс теперь изучил до последней запятой. Он знал, что основной экспорт Юга — оливковое масло, шёлк и вино, что их армия полагается на лёгкую кавалерию и лучников, что их главный праздник — Фестиваль Полуденного Солнца, где зажигают тысячи фонарей в честь самого длинного дня. Сухо хотел увидеть это. А Феликс теперь знал об этом больше, чем о праздниках соседних с его домом нордландских кланов. Его взгляд скользнул вправо. Восток. Эострия, Земли Восходящего Солнца. Её очертания были изящны, береговая линия изрезана бухтами. Значки обозначали библиотеки, обсерватории, храмы. Он узнал и эти детали. Их философская школа «Путь Восходящего Света». Их тончайший фарфор, который ценится на вес золота даже на Севере. Их обычай писать стихи на лепестках сакуры и пускать их по реке. Умеренность. Гармония. Слова, которые он прочёл в отчётах и которые казались такими же далёкими и чуждыми, как жара Меридиона. И наконец — Запад. Эребея, Побережье Заката. Тёмный контур, с минимумом деталей внутри, но с подробной, извилистой береговой линией. Страна долгих ночей. Производство лучших вин и астрономических инструментов. Их вера в то, что судьбы людей написаны в звёздах. Феликс на мгновение представил их тёмные башни на фоне багряного заката, и в его груди кольнула незнакомая тоска по чему-то, чего он никогда не видел. Четыре стороны. Четыре правды. Четыре способа быть. И посреди этого великого Квадрата — хрупкие нити договоров, браков, интриг и надежд, способные либо связать эти миры вместе, либо, порвавшись, ввергнуть их в вечное противостояние. Три недели. Три недели он, как одержимый, глотал отчёты, мемуары путешественников, торговые сводки. Он учил не историю, а инструкцию по выживанию. Он зубрил не имена поэтов, а генеалогические древа южных аристократических домов, чтобы знать, кто друг, а кто потенциальный враг. Он изучал климат, чтобы понимать, почему лёгкая ткань лучше шерсти, и дипломатические скандалы, чтобы не наступить на невидимые мины. Он узнал о мире всё. И ничего о самом себе. Феликс стоял перед картой, и внезапно вся накопленная информация — климат, дипломатия, геральдика — превратилась в белый шум. Линии и названия поплыли перед глазами, сливаясь в бессмысленный узор. В его ушах зазвучало собственное сердцебиение, гулкое, как далёкий обвал в горах. А в глубине, под слоями льда и гнева, прорвалась единственная, простая, детская правда: — Я не готов. Шёпот сорвался с его губ, беззвучный, как движение теней. Слова затерялись в скрипе корабельных балок и в его собственном неровном дыхании. Но именно они, эти тихие, безоружные слова, зажгли в нём что-то другое. Что-то острое и неумолимое. Не страх, а ярость. Не покорность, а вызов. Он резко оттолкнулся ладонью от натянутого пергамента. Карта задрожала на стене, и шкафчик из красного дерева жалобно скрипнул. Феликс повернулся к двери, ведущей на палубу, его походка была уже иной — не осторожной, не «придворной». В ней чувствовалась пружинистая, опасная решимость хищника, срывающегося с цепи. Лёгкие южные шелка обвисли на нём теперь не как на жертвенной фигурке, а как доспехи, пусть и неудобные. Белый, вышитый инеем рукав, который он только что дёргал в тревоге, был сжат в кулак. Не готов выходить замуж. Ступив на палубу, его обдало влажным, густым, незнакомым воздухом. Солнечный свет, яркий и наглый, без северной ледяной дымки, ударил в глаза, заставив на мгновение щуриться. На горизонте уже вырисовывалась пристань Солнечного Хребта, утыканная флагами Меридиона — золотыми солнцами на алом шёлке. Крошечные фигурки суетились на берегу, готовя торжественную встречу. Где-то среди них был он. Император. Феликс подошёл к самому борту, вцепившись за холодную, отполированную до блеска латунную ограду. Ветер с берега донёс запахи — тёплую пыль, пряные травы, запах нагретого камня и ещё что-то сладкое, едва уловимое… Миндаль? Возможно, это была игра воображения, но его собственный омега встрепенулся внутри, будто почуяв врага. Он смотрел на приближающуюся чужую землю, на это пышное, яркое королевство, где не бывает снега, и чувствовал, как лёд в его жилах не тает, а кристаллизуется, превращаясь во что-то твёрдое и режущее. Но готов сделать так, чтобы все пожалели, что вообще отправили меня сюда. Он не произнёс эту мысль вслух. Это была не угроза бунта. Бунт был бы глуп и бесперспективен. Это было обещание. Обещание тихого, изощрённого неповиновения. Обещание быть не покорной куклой, не утешительной заменой, а самой неудобной, самой раздражающей, самой непредсказуемой проблемой, с которой когда-либо сталкивался их «хрупкий союз». Он выпустит свой запах — этот незрелый, не тот, что обещали, на их пышные приёмы. Он будет задавать «неуместные» вопросы на их советах. Он «не поймёт» их обычаев. Он будет выглядеть хрупким, как лёд, но когда они попытаются на него надавить — окажутся порезаны. Корабль мягко пришвартовался. С берега донёсся торжественный звук рогов. Началось. Трапы со скрипом опускались на каменную пристань, тяжёлые канаты швартовки затягивались, выбивая из воды брызги. Судно обретало неподвижность, окончательную и неумолимую. На берегу выстроился почётный караул, яркие стяги Меридиона лениво полоскались в тёплом ветру. Воздух гудел от приглушённых голосов, топота копыт и далёких фанфар. Феликс стоял у перил. Он видел, как на пристань высыпали слуги в ливреях, как вынесли трап, затканный золотом. Он искал глазами фигуру, которая могла бы быть Императором, но среди этого пёстрого великолепия выделялась лишь одна — высокая, прямая, одетая в тёмно-алый плащ. Вот он. В этот момент его кто-то дёрнул за рукав, резко и нетерпеливо. Феликс обернулся. Перед ним был Минхо, уже в легком южном камзоле небесно-голубого цвета, который делал его глаза ещё темнее. Лицо друга было сосредоточенным, почти суровым, а в руках он сжимал небольшой бархатный футляр, казавшийся крошечным и хрупким в этой суете. — Ну конечно, — выдохнул Минхо, не как слуга, а как старший брат, поймавший младшего на оплошности. — Конечно, ты мог бы явиться без этого, чтобы все решили, что нордландские принцы так бедны, что не могут себе позволить даже обруч на голову. Он щелкнул застёжкой, и футляр раскрылся. На чёрном бархате лежала диадема. Не массивная корона, а изящный обруч из белого нордландского золота, тонкий, как морозная паутинка. В него были вправлены сапфиры — не тёплые южные топазы, а холодные, глубокие голубые камни, цвета льда в сердцевине самого древнего ледника. Они мерцали даже в тени палубы, словно в них застыли осколки северного неба. — Голова — самая заметная часть, — пробормотал Минхо, уже поднимая диадему. — Король отдал её в последний момент. «Пусть помнит, чей он сын». Вот и помни. Он шагнул вперёд и, аккуратно отодвинув прядь светлых волос Феликса, водрузил обруч ему на голову. Металл был прохладным, и лёгкий вес лёг на виски, не стесняя, но обозначая присутствие. Минхо поправил положение диадемы, его пальцы на мгновение задержались на виске Феликса, передавая невысказанное. — Не хватало только её забыть, — прошептал он так тихо, что слова смешались с плеском воды о сваи. В его голосе не было упрёка. Была забота, острая и тревожная. Это был последний штрих, последний доспех, который он мог надеть на своего друга перед тем, как тот сойдёт на поле битвы, замаскированное под брачный алтарь. Феликс встретил его взгляд. На мгновение в его янтарных глазах, холодных и решительных секунду назад, мелькнуло что-то беззащитное. Диадема давила не на голову, а на душу, напоминая о бремени, которое он теперь нёс — не только своём, но и всего Нордланда. — Спасибо, Минхо, — сказал он тихо, и в его голосе, впервые за этот день, прозвучала не ледяная ярость и не показная сладость, а простая, человеческая благодарность. За то, что друг был рядом. За то, что не дал забыть последний символ дома, пусть даже этот дом предал его. Он коснулся пальцами гладкого золота, почувствовав подушечками резные, едва уловимые узоры — стилизованные снежинки. «Пусть помнит, чей он сын». Да, он помнил. И это знание было острее любого лезвия. Он сделал глубокий вдох, выпрямил спину. Диадема замерла на его светлых волосах, сверкая голубым холодом сапфиров, ярким и чуждым посреди южного пёстрого великолепия. — Идём, — сказал Феликс, и это был уже не вопрос, а приказ, отданный самому себе. Трап, устланный пурпурным ковром, мягко пружинил под ногами, и Феликс сделал первый шаг с корабля на землю Меридиона. Солнце ударило в полную силу, ослепив его после полумрака кают и прохлады океана. Он не зажмурился, лишь слегка сузил янтарные глаза, встречая враждебное сияние с холодным достоинством. Он спускался медленно, как подобало принцу. Каждый шаг был отмерен, поза безупречно прямой, голова, увенчанная голубыми сапфирами, высоко поднята. Лёгкие южные шелка развевались вокруг него нелепым, но внезапно обретшим власть облаком. За его спиной, соблюдая положенную дистанцию, шли его люди: Минхо, чьё лицо стало каменной маской слуги, несколько нордландских слуг в новых, непривычно светлых одеждах, и старый посол в тёмном, строгом одеянии, чья миссия ещё не заканчивалась передачей наследника. На пристани их уже ждал живой коридор из стражей и придворных. Ливреи алели, как маки, а золото шитья слепило. Вся эта толпа дышала зноем, пряными ароматами и жадным любопытством. Феликс чувствовал на себе сотни глаз — оценивающих, изучающих, сравнивающих. Он шёл, не глядя по сторонам, устремив взгляд в точку впереди, где стоял шатёр из золотой парчи. И тогда, как по незримому сигналу, стройная шеренга свиты Меридиона расступилась. Не ссутулясь, не кланяясь, а просто раздвинулась, как тяжёлые занавеси перед главным действующим лицом спектакля. Он вышел. Император Хван Хёнджин. Он был выше, чем Феликс ожидал, и не так броско одет, как его придворные. На нём был не парчовый халат, а темно-вишнёвый кафтан из плотного шёлка, стянутый в талии широким поясом с простой, но массивной пряжкой. Никаких излишеств. Только власть, сконцентрированная в прямой осанке, в широких плечах, в твёрдом, лишённом улыбки взгляде. Его волосы были цвета воронова крыла, и аккуратно уложены. А запах… Он накрыл Феликса волной ещё до того, как тот успел его разглядеть. Миндаль. Но не сладкий, как в пирожных, а тот, что чувствуешь, когда раскалываешь скорлупу. Горьковатый, насыщенный, плотный. Он был не в воздухе — он был везде, заполняя собой пространство, давя на сознание, на инстинкты. Запах взрослого, уверенного в себе альфы. Запах хозяина этих земель. Он обволакивал терпкую ноту зимней вишни Феликса, пытаясь поглотить, подчинить, определить её место. Феликс остановился в двух шагах от него, как и полагалось по протоколу. Он заставил себя не отступать, не показывать, как этот аромат бьёт по нервам. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Император смерил его взглядом. Этот взгляд скользнул по светлым, почти серебряным волосам, по диадеме с холодными камнями, по слишком юному, отполированному холодом лицу, задержался на его глазах, в которых не было и тени покорности, а лишь отражённый ледяной блеск. Взгляд был быстрым, всеохватным и… слегка прищуренным. Не с разочарованием. С интересом охотника, который обнаружил в капкане не кролика, а молодого волка. Наступила тишина, натянутая, как тетива. Звуки пристани — крики чаек, плеск воды, ржание лошадей отступили куда-то вдаль. Весь мир сузился до пространства между ними. Феликс сделал то, что должен был сделать. Он совершил безупречный, чуть менее глубокий, чем полагалось бы перед императором, но всё же почтительный поклон. Движение было отточенным, грациозным, северной школой. Но когда он выпрямился, его взгляд вновь встретился с взглядом Хёнджина. И в этом взгляде не было ни капли смирения. Было лишь молчаливое, ледяное заявление: Вот он я. Не тот, кого вы ждали. Что вы собираетесь с этим делать? Молчание, тягучее и напряжённое, наконец разрешилось не со стороны императора, а справа от Феликса. Вперёд, с глухим стуком посоха о каменные плиты, шагнул старый посол Нордланда. Его голос, привыкший к залам совета и треску каминов, прозвучал громко и чётко, нарушая магию немого противостояния. — Его Императорское Величество, Хван Хёнджин, Император Полуденного Солнца, Повелитель Серебряной Бухты и Защитник Долины Двух Лун, — начал посол, и его слова покатились, как заученные бусины, — С глубочайшим почтением и согласно священному договору между нашими землями, представляю вам его высочество, наследного принца Нордланда, принца Льда и Крови, Хранителя Фьорда Вечного Шёпота, Сына Зимнего Рассвета, Ли… Феликса. Феликс стоял, не двигаясь, глядя куда-то поверх плеча императора, в зыбкое марево горячего воздуха над пристанью. Внутри у него всё скручивалось в тугой узел раздражения. Принц Льда и Крови? Хранитель Фьорда? Кто, в ледяной бездне, вообще придумал ему столько громких, пустых титулов? Он был младшим сыном. Его «владением» был заснеженный балкон его комнаты и библиотека, в которой он прятался от придворных. Он не хранил никакой фьорд, он лишь слушал его шёпот по ночам, когда не мог уснуть. Эта показная пышность казалась ему ещё большей насмешкой, чем лёгкие шелка на его теле. Пока посол бубнил о «нерушимом союзе» и «вековой дружбе», мысли Феликса метались, пытаясь найти точку опоры в этом кошмаре. И он нашёл её. Маленькую, холодную, но реальную. Фортуна, если она вообще существовала, проявила к нему призрачную благосклонность. В переписке его отца с Хёнджином, в самом тексте договора, король Нордланда, известный своей скрытностью, никогда не указывал имя отдаваемого в мужья сына. Упоминался лишь «наследный принц омега». Это была лазейка, оставленная то ли из-за высокомерия, то ли из-за врождённой подозрительности. Именно благодаря этой формальности Феликсу сейчас не приходилось ломаться в попытках изобразить Сухо — его улыбку, его мягкую манеру речи, его любовь к поэзии и тёплым цветам. Внешне они, да, были похожи — те же светлые волосы, тот же разрез глаз. Но Сухо был подобен первому зимнему солнцу — редкому, но нежному. А Феликс… Феликс чувствовал себя осколком льда, острым и готовым ранить. Речь посла, наконец, подошла к концу. Последние слова повисли в знойном воздухе, и тишина вернулась, но теперь она была иной — ожидающей. Все взгляды, все дыхание толпы были направлены на одну фигуру в тёмно-вишнёвом кафтане. Император Хёнджин слегка склонил голову, принимая представление. Потом его глаза вновь нашли Феликса. И он заговорил. Голос. Он был не просто низким или властным. Он вибрировал в самом воздухе, проникал под кожу, заставляя внутренности сжиматься. В нём не было ни гостеприимной теплоты, ни даже формальной любезности. Была абсолютная, неоспоримая уверенность. — Принц Ли Феликс, — произнёс Хёнджин, и имя на его языке прозвучало чуждо, но с ударением на каждом слоге, будто он пробовал его на вкус. — Добро пожаловать в Меридион. Надеюсь, ваше путешествие было спокойным. Феликс почувствовал, как по его позвоночнику пробежала лёгкая, предательская дрожь. Не страх. Нет. Это был чистый отклик омеги на голос сильного, доминантного альфы. Инстинкт, против которого его разум возводил ледяную стену. Он вцепился ногтями в ладони, спрятанные в складках рукавов, пока боль не отогнала эту слабость. Он заставил себя встретить взгляд императора, не опуская своих янтарных, горящих холодным огнём глаз. — Благодарю за приём, ваше императорское величество, — ответил Феликс, и его собственный голос прозвучал звонко и чётко, как удар льдинки о камень. В нём не дрогнуло ни единой нотки. — Моё путешествие было… познавательным. Он сделал крошечную паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе. Познавательным. Что это могло значить? Что он узнал о коварстве собственного отца? О хрупкости союзов? О том, как пахнет чужой, враждебный мир? Уголок губ Хёнджина дрогнул. Это не была широкая, гостеприимная улыбка, а скорее, тонкая, едва заметная кривизна, будто он уловил скрытый смысл в слове «познавательным» и нашёл его… допустимым. — Рад, что время в пути прошло с пользой, — произнёс он тем же низким голосом, который, казалось, оседал тяжёлой пылью на плечах. — Нам предстоит ещё одна дорога, хоть и короткая. Надеюсь, она также будет не лишена впечатлений. Он сделал лёгкий, повелительный жест рукой в замшевой перчатке. Не в сторону принца, а в сторону своей свиты. Это было сигналом. — Прошу, — его голос набрал громкости, обращаясь уже ко всей нордландской делегации, но взгляд всё ещё цепко держал Феликса. — Кареты готовы. Мы отправимся в Солнечный дворец, где вам предоставят покои для отдыха. А вечером, — он слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнул холодный отсвет предстоящего испытания, — В вашу честь будет дан банкет. Чтобы вы могли… познакомиться с двором. Слово «познакомиться» он произнёс с той же лёгкой иронией, с какой Феликс сказал «познавательным». Партия продолжалась. Император развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к первой, самой роскошной карете, запряжённой четвёркой белых лошадей. Его свита, как хорошо обученные тени, тут же зашевелилась, окружая его и указывая дорогу остальным. Феликс позволил себе тихо выдохнуть, когда тот плотный, давящий миндальный запах начал отступать. Хоть какая-то маленькая победа. Он не будет трястись в замкнутом пространстве кареты рядом с этим… с этим альфой. У него будет хотя бы час передышки, чтобы собраться с мыслями, унять дрожь в коленях, которую он тщательно скрывал. Его направили ко второй карете — тоже прекрасной, резной, с гербом Нордланда, который смотрелся здесь экзотично и чужеродно. Дверцу открыл слуга в алой ливрее, и Феликс уже было собрался вздохнуть с облегчением, собираясь утонуть в мягких подушках наедине с Минхо, как вдруг его планы рухнули. Вслед за ним, тяжело опираясь на посох, в карету взгромоздился старый посол. Его лицо было красно от жары и усердия, а глаза горели фанатичным огнём долга. Минхо, с каменным выражением лица, ловко впрыгнул следом и прижался к дальнему углу, ясно давая понять, что он здесь лишь тень. Дверца захлопнулась, отсекая шум пристани. Карета тронулась с места, мягко покачиваясь на рессорах. И тут же, прежде чем Феликс успел закрыть глаза, чтобы хоть на секунду отстраниться, посол заговорил. Его голос, привыкший читать нравоучения в тишине кабинетов, заполнил небольшое пространство кареты, сделав его вдвое теснее. — Ваше высочество, должен ещё раз напомнить вам о важности каждого жеста, каждого слова на предстоящем банкете. Вы — олицетворение Нордланда. Ваше поведение… Феликс откинулся на спинку сиденья, обтянутую бархатом цвета морской волны, и медленно, с театральным разочарованием, закатил глаза к резному потолку кареты. Так вот она, «передышка». Несколько тряских миль под аккомпанемент занудных нотаций о том, как правильно кланяться, как долго смотреть в глаза (но не слишком долго!), какие темы ни в коем случае нельзя поднимать (все, что может быть интересно), и как вежливо отказываться от вина, которое здесь, судя по всему, лилось рекой. Он слушал, глядя в крошечное окошко, мимо которого проплывали незнакомые пейзажи — ярко-зелёные деревья с широкими листьями, поля с какими-то высокими золотистыми стеблями, тёплый камень зданий. Всё было другим. Всё кричало о чуждости. — …и помните, — бубнил посол, вытирая платком лоб, — Первостепенная задача — не скомпрометировать союз. Личные чувства должны быть отложены. Вы здесь, чтобы… «…чтобы все пожалели, что вообще отправили меня сюда», — закончил мысль про себя Феликс, и на его губах, скрытых от старика, дрогнул призрак той самой холодной, острой улыбки. Он поймал взгляд Минхо в полутьме кареты. Тот едва заметно покачал головой, словно говоря: «Терпи». Феликс вздохнул. Глубоко. И снова закатил глаза, на этот раз уже не для виду, а от искреннего, всепоглощающего раздражения. Банкет. Ещё одна сцена, ещё одна битва. Пусть так. Он был готов. Вернее, он был готов устроить такой «познавательный» вечер, который этот пышный южный двор запомнит надолго.

🌊🌊🌊

Кареты миновали последние дома припортового города и въехали в аллею, усаженную стройными кипарисами. И тогда он предстал перед ними во всём своём ослепительном величии. Солнечный дворец. Он не просто возвышался на холме. Он, казалось, парил над землёй, высеченный из белого, золотистого в лучах заходящего солнца мрамора. Огромные колоннады, арки, увитые цветущей лозой, сверкающие купола, покрытые настоящим золотом, которое горело, как второе, рукотворное солнце. Фонтаны били в обширных партерах, рассыпая в воздухе бриллиантовую пыль. Это была не крепость, как мрачный, вросший в скалу дворец Нордланда. Это была песнь в камне, симфония роскоши и власти, открытой всем ветрам и восхищённым взглядам. Феликс, прижавшись лбом к прохладному стеклу каретного окошка, замер. Все его позы, вся холодная броня на мгновение осыпалась, оставив лишь чистый, детский, невольный трепет. Такой красоты он не видел никогда. Его мир был скуп на цвета и формы: гранит, лёд, тёмное дерево, тяжёлые ткани. Здесь же всё сверкало, переливалось, дышало жизнью и теплом. Это было чужое, но от этого не менее захватывающее зрелище. Кареты остановились у гигантской лестницы, по которой уже сбегали слуги. Хёнджин вышел первым и, не оглядываясь, поднялся на несколько ступеней, чтобы быть выше всех. Когда Феликс, оправившись от изумления, ступил на нагретый мрамор, император обернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения — да, этот северный принц всё же способен на обычную человеческую реакцию. — Дворец должен вам понравиться, — произнёс Хёнджин, и в его голосе не было вопроса, лишь констатация. — Надеюсь, вы найдёте здесь что-то, что напомнит вам о доме. Хотя бы отдалённо. Феликс промолчал, лишь кивнув, снова собирая своё ледяное спокойствие в кулак. Ничто здесь не напоминало дом, и в этом была своя свобода. — Покои для вас и вашей свиты подготовлены в Восточном крыле, — продолжал император, жестом указывая в сторону длинной, светлой галереи с арочными окнами. — Там прохладнее, и открывается вид на море. Вас проводят. Отдыхайте. С этими словами он повернулся и скрылся внутри дворца в окружении своей свиты, оставив Феликса на попечение дворецкому и нескольким почтительно склонившимся слугам. Путь по сверкающим чистотой коридорам казался бесконечным. Они шли мимо залов с фресками, мимо внутренних двориков, где журчала вода и цвели невиданные цветы с опьяняющим ароматом. Наконец, поднявшись по широкой, устланной коврами мраморной лестнице, они оказались у высоких двустворчатых дверей из тёмного, полированного дерева. — Покои его высочества, — объявил дворецкий, распахивая створки. Феликс переступил порог и остановился как вкопанный. Комната. Нет, целые апартаменты. Пространство было настолько огромным, что его спальня в Нордланде могла бы уместиться здесь дважды, если не трижды. Пол был выложен гладкой, прохладной плиткой с геометрическим узором. Стены украшали лёгкие шёлковые гобелены с изображениями морских пейзажей и экзотических птиц. Высокий потолок был расписан фреской с облаками и летящими в них амурами, что заставило Феликса нахмуриться — слишком уж легкомысленно. Но главное ждало его в конце комнаты. Широкие, арочные двери, ведущие на балкон, были распахнуты настежь, впуская лёгкий, солёный ветерок. Феликс медленно подошёл и вышел. Его дыхание перехватило. Балкон, огражденный ажурной каменной балюстрадой, парил высоко над землёй. А внизу, до самого горизонта, простиралось море. Не тёмное, свинцовое Ледяное море его родины, а ярко-синее, почти бирюзовое на мелководье, усыпанное бликами от заходящего солнца. Вода мерцала и переливалась, как расплавленное золото и сапфиры. Шум прибоя, глухой и вечный, долетал сюда приглушённым, убаюкивающим рокотом. Воздух пах солью, свободой и чем-то бесконечно далёким. Он стоял, вцепившись пальцами в тёплый камень балюстрады, и смотрел. Это был самый красивый, самый чуждый и самый одинокий вид, который он когда-либо видел. Здесь, на краю света другой империи, в роскошной клетке, ему вдруг дали ключ к безграничности. Ирония судьбы была настолько горькой и совершенной, что он не знал, плакать ему или смеяться. Он был пленником. Но его тюрьмой оказался самый прекрасный уголок мира, с видом на вечность. Ветер с моря развевал его светлые волосы, солёные брызги влаги оседали на ресницах. Феликс стоял на балконе, пытаясь впитать в себя этот немыслимый простор, это чувство головокружительной высоты и свободы, пусть и призрачной. Ему хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно — только он, море и тишина, нарушаемая лишь криком чаек. Но одиночество в имперском дворце, как он быстро понял, было редкой роскошью. — Ваше высочество? Голос Минхо прозвучал с порога апартаментов, осторожный, но твёрдый. Феликс не обернулся, лишь вздохнул, чувствуя, как чары момента тают, как морская пена на солнце. — Входи, Минхо, — отозвался он, всё ещё глядя на горизонт, где небо медленно начинало окрашиваться в персиковые тона. Шаги за спиной стали ближе, затем стихли рядом с ним. Минхо, уже переодетый в простую, но качественную одежду южного покроя, последовал его взгляду. — Вид забирает душу, — заметил он, и в его голосе не было восторга, лишь констатация факта. — Забирает, — согласился Феликс тихо. — И не отдаёт. Что там? Минхо повернулся к нему, сложив руки за спиной в привычной позе слуги, готового отчитаться. — Слуги размещены этажом ниже. Комнаты скромные, но чистые и с окнами. Удобно. А вот посол, — Минхо сделал лёгкое, выразительное движение бровью, — Удостоился покоев на этом же этаже. В самом конце западного коридора. Феликс медленно обернулся, и его янтарные глаза закатились к расписному потолку с такой силой, что, казалось, он вот-вот вывихнет зрачки. — Конечно, — произнёс он с ледяным сарказмом. — Конечно же. Чтобы ему не пришлось долго идти, когда возникнет непреодолимое желание в очередной раз прочесть мне лекцию о надлежащем поведении омеги за обеденным столом. Надеюсь, коридор достаточно длинный, чтобы я успел сбежать. Минхо скрыл улыбку, опустив взгляд. — Думаю, длина коридора его не остановит. У него, кажется, второе дыхание открылось, как только он ступил на мрамор этого дворца. Чувствует исторический момент. — Он чувствует запах своей скорой отставки и хочет успеть вбить в мою голову весь протокол, прежде чем его отправят доживать век в какую-нибудь усадьбу на краю Пустошей, — огрызнулся Феликс, отходя от перил и бросая последний взгляд на море. — Что ещё? — Больше ничего. Если не считать того, что через два часа начинается банкет, и вам нужно переодеться, — Минхо бросил оценивающий взгляд на его помятые от дороги шелка. — И причесаться. Диадему снять нельзя, так что хоть волосы должны лежать идеально. Феликс провёл рукой по волосам, сбитым ветром. — Иначе опозорю нацию? — спросил он с преувеличенной серьёзностью. — Именно так, — с той же невозмутимостью ответил Минхо. — Иначе я, как ваш верный слуга и друг, буду вынужден лично прийти к выводу, что вы окончательно распоясались. Он произнёс это ровным тоном, но в его глазах светилась знакомая, насмешливая искорка. Это был их старый язык, понятный только им двоим: «Я на твоей стороне, но ты и вправду ведёшь себя как капризный котёнок». Феликс фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Этот крошечный островок нормальности в лице Минхо был сейчас дороже всех сапфиров в его диадеме. — Угрозы, угрозы, — пробормотал он, направляясь обратно в комнату, где уже ждала его новая, ещё более сложная одежда для банкета. — Ладно. Причеши меня, Минхо. Сделай так, чтобы даже посол не нашёл к чему придраться. Ну, кроме всего остального, разумеется. Минхо кивнул, и в его руках уже появилась серебряная щётка, припасённая заранее. — Это, ваше высочество, будет самой сложной частью моей миссии сегодня.

🌊🌊🌊

Отражение в огромном, в полстены, зеркале было безупречным. Феликс смотрел на себя со смесью отчуждения и холодного удовлетворения. Голубой шёлковый костюм, вытканный серебряными нитями, под цвет сапфиров в его диадеме, сидел как влитой, подчёркивая хрупкую, но чёткую линию плеч и талии. Волосы отливали холодным светом, а белое золото обруча казалось естественным продолжением этого сияния. Он был готов. Готов к бою, замаскированному под праздник. Он сделал последний, проверяющий поворот перед зеркалом, когда почувствовал на себе пристальный взгляд Минхо. Друг стоял в стороне, его лицо было непроницаемым, но пальцы нервно перебирали складки его собственного, более скромного камзола. — Что? — спросил Феликс, не отрываясь от своего отражения. — Волосы торчат? Или я забыл какую-нибудь тиару? — Кинжал, — тихо, но неумолимо произнёс Минхо. Феликс замер. Потом медленно повернулся к нему, изобразив на лице маску невинного непонимания. — Что за кинжал? — Феликс, — Минхо шагнул вперёд, и в его голосе зазвучала та же сталь, что была в его просьбе на корабле. — Не надо. Отдай его мне. Сейчас, пока ещё есть время. — Зачем? — Феликс скрестил руки на груди, поза была вызывающей, но его запах выдал лёгкую, острую нотку тревоги. — Это часть меня. И, как я уже говорил, это моя защита. — Это твой смертный приговор, если его найдут, — парировал Минхо, уже протягивая руку. Его глаза умоляли больше, чем слова. — Ты собираешься на официальный банкет в честь твоего приезда. Там будут проверки. Случайные прикосновения. Танцы. Один неверный жест, один любопытный слуга, который зацепится за складку, и… — он не договорил, но последствия повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. — Ты хочешь начать войну в первый же вечер? Или просто хочешь, чтобы тебя выставили сумасшедшим и выдворили в позоре? Дай его мне. Феликс смотрел на протянутую руку, и его лицо исказила гримаса негодования. Он был уверен в своей ловкости, в потайном кармане, сшитом им самим в подкладке жилета. Но Минхо был прав. Всё, что может защитить, может и погубить, особенно если это обнаружится в самый неподходящий момент. — Ты невыносим, — сквозь зубы процедил Феликс, но его плечи сникли. Он потянулся к боковому шву, к невидимому разрезу, и через секунду в его ладони лежал узкий, изящный кинжал в простых, без украшений, ножнах из тёмной кожи. Лезвие было коротким, но отточенным до бритвенной остроты. Он с нескрываемой неохотой положил его в руку Минхо. Тот быстро и ловко спрятал оружие в складках своей одежды. — Лучше уж мне быть невыносимым, чем тебе — мёртвым или закованным в кандалы, — пробормотал Минхо, и в его глазах мелькнуло облегчение. И как по злому, идеально рассчитанному сигналу, в этот самый момент в дверях покоев появилась фигура. Старый посол, облачённый в парадные, тяжёлые нордландские одеяния, несмотря на жару. Его лицо сияло важностью момента. — Ваше высочество! Время выходить, императорская свита уже ждёт у дверей Большого зала. Всё должно пройти безупречно, помните… За его спиной толпились двое слуг в ливреях Меридиона, готовые сопровождать принца. Феликс бросил на Минхо быстрый, полный значения взгляд. Вот видишь? Вовремя. Минхо едва заметно кивнул, отступая в тень, превращаясь обратно в незаметного слугу. Лицо Феликса снова стало гладким, холодным и безупречным, как поверхность горного озера. Вся его мимолётная слабость, вся внутренняя буря были спрятаны. Он выпрямил спину, поправил диадему, которая и не думала сдвигаться с места. — Идём, — сказал он послу голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. И сделал шаг вперёд, навстречу свету, музыке и сотням враждебных глаз, чувствуя странную пустоту на боку, где всего минуту назад лежало холодное утешение стали. Теперь у него не было даже этого, только его собственная воля, острый ум и ледяное сердце. Гул голосов и торжественные переливы лютни доносились до него ещё на подходе. Звуки нарастали с каждым шагом, превращаясь в сплошную, звенящую волну оживления. По бокам, в глубоких нишах, стояли неподвижные, как статуи, стражи в латах, украшенных золотым солнцем. Воздух был густ от аромата цветочных гирлянд, воска и дорогих духов. Феликс шёл ровным, мерным шагом, чувствуя, как взгляд посла, идущего сзади, буквально прожигает ему спину. Они приближались к огромным, резным дверям из чёрного дерева, инкрустированным перламутром. И именно тогда, в самом конце освещённого факелами коридора, он увидел его. Император стоял, прислонившись к косяку одной из дверей, небрежно, но с абсолютной властью в позе. Он был одет в парадный костюм тёмно-золотого цвета, практически сливавшийся с огненным светом факелов. Рядом с ним, чуть вполоборота, словно тень, но тень очень чёткая и живая, стоял другой человек. — Ваше высочество, — тихий шёпот Минхо заставил Феликса слегка наклонить голову. — Рядом с императором. Видите? Альфа в тёмно-синем мундире. Феликс видел. Мужчина был чуть ниже Хёнджина, но шире в плечах. Его осанка была военной — прямая, собранная, без намёка на расслабленность. Лицо с резкими, волевыми чертами было обращено к императору, он что-то тихо докладывал, и в его глазах светилась не рабская преданность, а сосредоточенная, умная верность. Хан Джисон. Имя, которое Феликс вызубрил среди прочих. Правая рука императора. Главнокомандующий. Альфа с репутацией безжалостного тактика и неподкупной честности. — Да, — так же тихо ответил Феликс, не сводя глаз с пары. — Главнокомандующий Хан. Альфа, который не проиграл ни одного сражения на суше. Интересно, как он ведёт себя в танце. Он услышал, как Минхо чуть сдавленно вздохнул, и бросил на друга беглый взгляд, замерев на секунду. В глазах Минхо, обычно таких насмешливых или настороженных, горели крошечные, но отчётливые искорки чего-то нового. Не страха, не служебного интереса. А живого, человеческого любопытства. Почти… восхищения. Уголок рта Феликса дрогнул. Собственная тревога и напряжение на мгновение отступили перед этой неожиданной находкой. — Ого, — прошептал он, едва шевеля губами, так, чтобы слышал только Минхо. — Кажется, наш суровый и непробиваемый Минхо нашёл для себя здешнюю достопримечательность. И она, кажется, в форме и в синем мундире. Минхо резко повернул к нему голову, и на его бледных от природы щеках, к удивлению Феликса, вспыхнул самый настоящий, яркий румянец. Его глаза округлились от возмущения и паники. — Ваше высочество! — вырвалось у него шипящим шёпотом, полным немого укора. — Это не… я просто… оцениваю потенциальную угрозу! — Конечно, конечно, оцениваешь, — Феликс кивнул с преувеличенной серьёзностью, и в его собственных глазах вспыхнул редкий в последние дни озорной огонёк. — Особенно угрозу… его профилю. Очень опасный профиль, ничего не скажешь. — Феликс! — имя сорвалось с губ Минхо уже без всяких титулов, от чистого отчаяния. Он был красен, как флаг Меридиона. — Идите. Сейчас же. Император ждёт. И, словно чтобы подчеркнуть его слова, Хёнджин в конце коридора медленно повернул голову в их сторону. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по приближающейся фигуре принца. Рядом с ним Хан Джисон также обернулся, и его взгляд стал мгновенно острым и сканирующим. Веселье Феликса угасло так же быстро, как и возникло. Холодная маска снова легла на его лицо. Он выпрямился, отбросив плечи назад. — Как скажешь, — тихо бросил он Минхо, уже на ходу. — Но если он спросит тебя о танце, я ничего не знаю. Я занят выяснением, как правильно есть их местные фрукты, чтобы не опозорить нацию. С этими словами он оставил покрасневшего, фыркающего от негодования Минхо позади и направился к двум альфам, которые теперь смотрели на него как на стратегическую карту, внезапно ожившую и движущуюся к ним по коридору. Феликс остановился в двух шагах, совершив лёгкий, безупречный поклон, в котором сквозило не столько подчинение, сколько холодная учтивость. — Ваше императорское величество, — его голос прозвучал чётко, перекрывая отдалённый гул зала. Потом он повернул голову к человеку в синем мундире, и в его янтарных глазах вспыхнул отблеск того самого «оцененного профиля». — Господин Хан. Я много слышал о ваших подвигах на поле брани. Для Нордланда воинская доблесть — высшая добродетель. Хан Джисон отдал ему честь, коротким, резким движением прижав руку к груди. Его поклон был глубже, чем у Феликса, но не рабски низким — скорее, уважительным и сдержанным. — Вы слишком любезны, ваше высочество, — ответил он. Голос у главнокомандующего был ровным, без эмоций, как доклад на совете. — Моя служба — это долг перед Империей и Его Величеством. Его взгляд, быстрый и пронзительный, будто сканировал Феликса на предмет скрытого оружия или намерений, но лицо оставалось непроницаемым. Сказав это, он снова обратился к императору, слегка склонив голову: «С вашего позволения, ваше величество». Хёнджин едва заметно кивнул, и Хан Джисон, бросив последний, оценивающий взгляд на нордландского принца, развернулся и бесшумно скрылся в сияющем свете зала, растворившись среди гостей, как волк, уходящий в лес. Они остались одни. Нет, не совсем — вокруг были стражи, слуги, призраки протокола, но пространство между ними внезапно стало вакуумным, напряжённым. Запах горького миндаля стал гуще, плотнее, теперь в нём не было примеси другого альфы. Он обволакивал Феликса, пытаясь проникнуть сквозь тонкий аромат зимней вишни. Хёнджин медленно, не сводя с него глаз, протянул руку. Не для рукопожатия. Это был жест хозяина, ведущего гостя. Его ладонь, широкая, с длинными пальцами в тонких кожаных перчатках, была обращена вверх, в немом приглашении. — Наш двор с нетерпением ждёт встречи с принцем Нордланда, — произнёс он. В его голосе не было ни капли тепла, лишь тяжёлая, уверенная формальность. — Позвольте мне представить вас. Феликс взглянул на протянутую руку. Это был не просто жест. Это был символ. Приняв её, он признавал руководство, покровительство. Он позволял вести себя. В его собственных глазах, скрытых длинными ресницами, на мгновение мелькнула ярость — чистая, дикая, северная. Он ненавидел эту необходимость. Ненавидел то, что его судьба теперь лежит на этой ладони. Но он был принцем, и он научился глотать яд с ледяным выражением лица. Он медленно поднял свою руку и положил кончики пальцев на перчатку императора. Его прикосновение было лёгким, как падающая снежинка, и холодным, как сталь. Он не сжал, не принял опору. Он лишь коснулся, соблюдая минимальную требуемую форму. — Боюсь, наш двор несколько уступает в пышности вашему, ваше величество, — ответил Феликс тем же бесстрастным тоном, поднимая глаза и встречая взгляд Хёнджина. — Надеюсь, не разочарую ваших ожиданий. В его словах снова сквозила та же двусмысленность, что и на пристани. Каких именно ожиданий? Хёнджин не ответил. Он лишь слегка сомкнул пальцы, не захватывая руку Феликса, но обозначая направление. Потом повернулся к сияющим дверям, и они двинулись вперёд — император, уверенный и неумолимый, как прилив, и его новый, хрупкий, ощетинившийся невидимыми шипами жених, шаг за шагом входящий в пасть золотого, гремящего волчьего логова. Войдя в Большой зал, Феликс испытал кратковременное головокружение. Пространство, казалось, не имело конца — мраморные колонны, уходившие ввысь к расписанному фресками потолку, золото, хрусталь люстр, в которых отражались тысячи свечей, — всё сливалось в ослепительное, оглушительное великолепие. Воздух гудел от смеха, шепота и звона бокалов, смешиваясь со звуками оркестра, игравшего что-то томное и южное на струнах. Но его взгляд, отточенный годами жизни при дворе, где нужно было видеть всё, не глядя прямо, мгновенно выхватил знакомые точки. Старый посол, уже красный от волнения и, вероятно, от выпитого в честь приезда вина, суетился около стола с сановниками, пытаясь наладить «важные связи». И чуть дальше, в тени у колонны, стоял Минхо. Его поза была безупречно нейтральной, но глаза, острые и тёмные, внимательно скользили по залу, изучая обстановку, лица, расстановку сил. Он поймал взгляд Феликса и едва заметно кивнул: «Я здесь. Всё под контролем». Это крошечное движение вернуло Феликсу толику уверенности. Хёнджин, не отпуская его лёгкого, но незыблемого прикосновения, подвёл его к возвышению, где стоял императорский трон и ещё один, чуть меньший. Музыка смолкла, и гул голосов потонул в почтительной тишине. — Двор Меридиона! — голос Хёнджина, без усилия заполнивший зал, заставил замолчать последние шёпоты. — Представляю вам нашего почётного гостя, его высочество Ли Феликса из Королевства Зимнего Рассвета, наследника Нордланда. Пусть его пребывание здесь укрепит узы между нашими народами и ознаменует начало новой эпохи. Сотни глаз устремились на Феликса. Взгляды были разными: любопытными, оценивающими, враждебными, восхищёнными. Он стоял неподвижно, с бесстрастным лицом, лишь слегка склонив голову в ответ на церемонные поклоны и реверансы. Диадема на его голове холодно сверкала, будто напоминая всем о его происхождении из мира льда и скал. Формальности были соблюдены. Музыка заиграла вновь, уже более живо, и зал ожил. Началось движение слуг с подносами, наполненными яствами, и вино заблестело в бокалах. И тут для Феликса наступил момент, которого он надеялся избежать хотя бы на час. Хёнджин повернулся к нему и жестом, не терпящим возражений, указал в сторону стола и тронов. — Прошу, — сказал император, и в этом слове не было просьбы. Это был приказ. Отступать было некуда. Протокол был ясен: жених должен сидеть рядом с императором на первом же официальном приёме. Любой отказ был бы чудовищным оскорблением. Феликс почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Не страх, а предвкушение близости к источнику того самого давящего, миндального запаха, который теперь будет окружать его постоянно. Он молча кивнул и занял указанное место. Кресло было мягким, обитым бархатом, но сидеть на нём было невыносимо неудобно. Хёнджин опустился на трон рядом с ним, и Феликсу показалось, что воздух вокруг них стал гуще, тяжелее. Омега устремил взгляд на свою тарелку, выложенную тончайшим фарфором, но видел лишь размытое золотое сияние. Банкет начался. Но для Феликса он превратился в изощрённую пытку близостью, в каждую секунду которой он должен был помнить о своей роли, своей маске и о лезвии бритвы, по которому ему теперь предстояло идти, чувствуя на своей коже пристальный, неотрывный взгляд императора.

🌊🌊🌊

Вечер тянулся, вопреки всем ожиданиям Феликса, на удивление мирно. Вернее, не мирно, а в состоянии хрупкого, вооружённого нейтралитета. После того как он, не выдержав гнетущей формальности, в ответ на какой-то завуалированный комплимент Хёнджина о «свежести нордландских ветров» язвительно заметил, что «здешний воздух тоже обладает своей… насыщенной пряностью, от которой может закружиться голова», император лишь усмехнулся уголком губ. Это была не добрая усмешка, а скорее, реакция фехтовальщика, парировавшего выпад. — Стоит лишь привыкнуть, принц, — парировал он тем же ровным, миндальным тоном. — И тогда сладость раскроется в полной мере. Феликс сжал зубы. Он попытался ещё раз, заведя разговор о системе орошения полей, намекнув, что методы Меридиона кажутся ему «излишне расточительными». Хёнджин, не моргнув глазом, согласился, добавив, что «Нордланду, с его вечными ледниками, конечно, трудно понять ценность каждой капли воды». Это была дуэль, в которой один из участников обладал непробиваемой броней опыта и власти. Феликс, выдохшись и поняв, что его уколы лишь отскакивают от этой брони, отступил. Он затих, уткнувшись в почти нетронутое изысканное блюдо из фаршированных виноградных листьев, которое казалось ему сейчас символом всей этой вычурной, непонятной южной культуры. Его взгляд, скитаясь по залу в поисках хоть чего-то отвлекающего, скользил по ярким костюмам, сверкающим украшениям, улыбкам, которые казались вырезанными из бумаги. Он наблюдал за танцами — плавными, чувственными, совершенно непохожими на резкие, ритуальные нордландские пляски. Всё было красиво, совершенно и смертельно скучно. Пока его глаза не наткнулись на знакомую спину. Минхо стоял у высокой колонны, в тени пышной листвы декоративных растений. И он не был один. Перед ним, сохраняя почтительную, но не стеснённую дистанцию, стоял Хан Джисон. Главнокомандующий говорил что-то, его лицо было по-прежнему серьёзным, но жест руки, которым он что-то пояснял, был не резким, а скорее… иллюстрирующим. И Минхо… Минхо слушал. Не как слуга, опустив глаза, — он смотрел на Джисона, его голова была слегка наклонена в сторону, а на обычно насмешливом или напряжённом лице читалось сосредоточенное внимание. Что-то в его позе, в том, как он чуть подался вперёд, выдавало неподдельный интерес. Феликс забыл о своём раздражении, о давящем присутствии императора рядом. Его собственные брови поползли вверх. А вот это уже интересно. Он уловил момент, когда Минхо что-то сказал в ответ, коротко и, судя по выражению лица Джисона, неглупо. Альфа слегка кивнул, и в его строгих глазах мелькнуло что-то вроде одобрения, быстрого, как вспышка, но Феликс его поймал. Потом Джисон указал куда-то в сторону, вероятно, объясняя устройство зала или представляя кого-то из важных гостей, и Минхо последовал его взгляду, кивая. Это не был флирт. Это было что-то другое. Взаимное признание компетентности? Оценка потенциального союзника со стороны Минхо? Возможно. Но для Феликса, знавшего своего друга как свои пять пальцев, в этой сцене было что-то новое. Минхо не краснел и не лепетал, как в коридоре. Он был собран, внимателен и… заинтригован. По-настоящему. Уголок рта Феликса дрогнул в первой за сегодня искренней улыбке. Ну что ж. Если уж ему суждено быть заточённым в этой золотой клетке, то пусть хоть у Минхо появится какое-никакое развлечение. И развлечение в виде главнокомандующего имперской армии — это уже не шутки. Это могло быть полезно. Или опасно. Скорее всего, и то, и другое. Он уже собирался отвести взгляд, чтобы не выдать свой интерес, когда почувствовал на себе тяжесть другого взгляда. Он медленно повернул голову. Хёнджин наблюдал не за танцующими и не за своим главнокомандующим. Он смотрел на Феликса. И в его тёмных глазах читалось понимание. Он тоже видел. И видел реакцию Феликса. — Ваш слуга, кажется, нашёл общий язык с моим главнокомандующим, — тихо произнёс Хёнджин, поднося к губам бокал с тёмно-рубиновым вином. — Это хорошо. Джисон ценит ум и прямоту. Редкие качества. Феликс встретил его взгляд, снова натягивая на лицо маску безразличия. — Минхо — не просто слуга, — ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, но чёткая сталь. — Он мой друг, он обладает и умом, и прямотой в избытке. Я рад, что господин Хан это разглядел. Он сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе между ними. Намёк был ясен: обращайтесь с ним соответственно. Хёнджин не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, как бы принимая эту информацию к сведению, и снова устремил взгляд на зал. Но тихая, напряжённая улыбка не сходила с его губ. Тишина между ними длилась ещё несколько минут, и Феликс уже был готов поверить, что смог отбиться от прямого взаимодействия, как Хёнджин поставил свой бокал на столик с лёгким, но отчётливым стуком. — Музыка задаёт настроение, — произнёс он, и его голос прозвучал громче, чем требовалось для их двоих. Он говорил так, чтобы услышали ближайшие придворные. — И было бы невежливо со стороны хозяина не пригласить своего почётного гостя на танец. Тем более что это скрепит… зарождающийся союз между нами. Что скажете, ваше высочество? В его словах не было ни капли личной заинтересованности. Это был чистейший политический ход, рассчитанный на публику, но от этого предложение не становилось менее отвратительным. Феликс почувствовал, как всё его лицо норовит сморщиться в гримасу отвращения. Танец. Вплотную. Под взглядами всего двора. С этим человеком, чей запах уже сейчас сводил его с ума на расстоянии вытянутой руки. Он сглотнул комок в горле и заставил себя медленно поднять глаза. Взгляд Хёнджина был непроницаемым, но в нём читалась абсолютная уверенность в согласии. Просто скажи «нет» — и весь этот хрупкий фарс рухнет здесь и сейчас. — Я… не силён в местных танцах, ваше величество, — выдавил Феликс, надеясь хотя бы на отсрочку. — Боюсь опозориться. — Я буду вести, — парировал Хёнджин, уже вставая. — Вам достаточно лишь следовать. Феликс почувствовал, как десятки глаз уставились на них. Посол где-то в стороне замер, вероятно, молясь всем нордландским богам, а Минхо, поймав его взгляд, едва заметно поднял брови — «терпи». Что ж. Ещё одно унижение к коллекции. Он молча поднялся и, не глядя, протянул руку. Его ладонь снова оказалась в перчатке императора, но на этот раз захват был твёрже и увереннее. Хёнджин повёл его в центр зала, к расступившемуся перед ними кругу гостей. Музыка, уловив момент, сменила ритм на что-то более томное, предназначенное для парного танца. И начался кошмар. Феликс действительно почти не умел танцевать их плавные, витиеватые па. Его тело привыкло к чётким, ритмичным движениям северных танцев, но здесь нужно было парить, скользить, изгибаться. Первые шаги были неловкими, он чувствовал жар от сотни взглядов и ещё более жгучее смущение. Но затем случилось неожиданное. Хёнджин, не выпуская его руки, другой ладонью уверенно легонько нажал ему на талию, направляя. Его движения были абсолютно точными, лишёнными суеты. Он не просто танцевал — он управлял. Альфа предугадывал каждую ошибку Феликса, мягко, но неуклонно корректируя его, вписывая его резкие, угловатые движения в плавный рисунок танца. Он был как капитан в штормовом море, ведущий неустойчивый корабль сквозь волны. Феликс, сначала сопротивляясь внутренне, постепенно был вынужден подчиниться этому руководству. Он перестал думать, позволив телу следовать за твёрдыми, уверенными сигналами. Это было странно… и не лишено странного облегчения. На мгновение он мог перестать бороться. Просто быть ведомым. Музыка приближалась к кульминации. Они сделали последний оборот, и Хёнджин, слегка притянув его к себе для финального поклона, наклонился так, что его губы почти коснулись уха Феликса. Его дыхание обожгло кожу. — Вы прекрасны, — прошептал он. Голос был низким, для них двоих, но в нём не было ни лести, ни слащавости. Это была констатация факта, произнесённая с той же уверенностью, с какой он вёл танец. Как будто он увидел что-то под маской хрупкости и неловкости, что-то, что заставило его произнести эти слова. И Феликс… предательски вспыхнул. Жаркая волна краски залила его щёки, шею, уши. Он отпрянул, как от удара, резко отведя взгляд в сторону, туда, где мерцали огни люстр, лишь бы не встречаться с этими тёмными, всё понимающими глазами. Его сердце глупо и громко застучало где-то в горле. Он не помнил, как они вернулись на свои места. Музыка и гул голосов вернулись к нему лишь когда он уже сидел, сжимая в потных ладонях холодную ткань своих брюк. Его лицо всё ещё пылало, и он чувствовал на себе взгляды — теперь уже с другим, более живым интересом. Чтобы хоть как-то скрыть смятение, он схватил свой бокал с вином, и залпом опрокинул его в себя. Тёплая, терпкая жидкость обожгла горло, но не смогла смыть тот странный, смущающий жар, что разлился по всему его телу от одного только шёпота и прикосновения. Он поставил пустой бокал с глухим стуком, уставившись в него, будто надеясь найти на дне ответы на все свои внезапно перепутавшиеся вопросы.

🌊🌊🌊

Луч солнца, пробившийся сквозь щель в тяжёлых шёлковых шторах, ударил Феликсу прямо в глаза, словно отточенный кинжал. Он простонал, зарывшись лицом в прохладную, шелковистую подушку, которая пахла теперь не только им самим, но и слабым, назойливым отголоском вчерашних духов и воска. — Уйди, — пробормотал он в ткань. — Умоляю. Объяви, что я умер. Скажи, что северный принц не вынес жары и растаял. Это будет правдой. Но Минхо, чей силуэт маячил у кровати, был неумолим. Его голос прозвучал слишком громко и слишком бодро для этого адского утра. — Ваше высочество, вставайте. Император ожидает вас на завтрак через полчаса. Проспать его — дурной тон даже для скорбящего вулкана, не говоря уже о женихе. Феликс приоткрыл один глаз, полный мучения. — Он не ждёт. Он надеется, что я умру по дороге, чтобы не портить ему аппетит. Оставь меня в покое. Рука Минхо вцепилась в его плечо с силой, не оставляющей сомнений в серьёзности намерений. — Вчера вечером вы были вполне живы и даже… энергичны, — в голосе Минхо прозвучала знакомая, насмешливая нотка. — Настолько энергичны, что умудрились осушить чуть ли не целый графин императорского вина после того танца. Как вам это вообще удалось? Вы же ненавидите их сладкую жижу. — Это не было жижей, — защищался Феликс, позволяя другу посадить себя. Мир поплыл перед глазами в зелёно-золотых кругах. — Это было… оружие. Я пытался затушить пожар. — Какой пожар? — Минхо приподнял бровь, уже стаскивая с Феликса помятый спальный камзол. — Тот, что у вас на щеках горел после того, как император прошептал вам что-то на ухо? Да, я видел. Весь зал видел. Феликс застонал ещё громче, на этот раз от чистого стыда. Он схватился за голову, будто пытаясь удержать её на месте. — Не напоминай. Я сейчас умру. Серьёзно. Просто лягу и умру, похорони меня на балконе, с видом на море. — Сначала завтрак, потом смерть, — безжалостно парировал Минхо. Видя, что принц не в состоянии идти самостоятельно, он вздохнул, обхватил его под мышки и с силой поднял на ноги. — Протокол, ваше высочество. Ваш враг — не только похмелье, но и император за столом. И одно без другого не победить. Феликс беспомощно болтался в его захвате, его ноги предательски подкашивались. Его заволокли через огромную спальню в соседнюю комнату, где мраморная ванна, наполовину наполненная, уже ждала своего гостя. Вода в ней была не тёплой, а прохладной, — Минхо всё продумал. — Нет, — захныкал Феликс, увидев её. — Только не это. Я принц, меня нельзя… — Можно, — перебил Минхо и, не церемонясь, посадил Феликса прямо в воду. В одежде. Лёгкие шелковые штаны и тонкая рубашка мгновенно промокли, прилипнув к телу. — А! — Феликс аж подпрыгнул от неожиданного холода, глаза широко распахнулись. Шок был настолько сильным, что на мгновение даже тупая боль в висках отступила. Он сидел, мокрый и жалкий, посреди огромной ванны, и смотрел на Минхо с немым укором. Тот стоял над ним, скрестив руки на груди, с выражением полного удовлетворения на лице. — Ну что? Уже не умираете? Или нужно полное погружение? Холодная вода действительно делала своё дело. Туман в голове начал рассеиваться, сердцебиение успокаивалось. Феликс, дрожа, вытер со лба мокрые волосы и бросил на друга убийственный взгляд. — Я тебя ненавижу. Ты монстр. Самый жестокий слуга во всём Меридионе. — Спасибо за высокую оценку, — Минхо кивнул, уже протягивая ему полотенце и чистую, сухую одежду, разложенную на стуле. — Теперь вылезайте. У нас есть двадцать минут, чтобы привести вас в божеский вид. И, ради всего святого, сегодня без вина за завтраком, даже если император скажет, что вы прекрасны. Снова. Струйки прохладной воды стекали по его позвоночнику, когда Феликс, наконец, выбрался из ванны и накинул на себя огромное, пушистое полотенце размером с парус. Холодный шок сделал своё дело — голова прояснилась, и осталась лишь тягучая, знакомая тяжесть за глазами. Он вытер лицо и, сгребя мокрые волосы назад, побрел обратно в спальню, надеясь хотя бы на десять минут тишины и сухой одежды. Но покоя не было и здесь. В центре комнаты, рядом с его кроватью, стоял Минхо. Его поза была напряжённой, а лицо выражало странную смесь обычной деловитости и лёгкой… озадаченности. Рядом с ним выстроились двое слуг в императорской ливрее, держа в руках что-то, завёрнутое в тонкий шёлк цвета слоновой кости. — Что теперь? — вздохнул Феликс, подтягивая полотенце повыше. — Он передумал насчёт завтрака и прислал яд? Я бы не отказался. Минхо покачал головой, его взгляд скользнул по слугам, а затем вернулся к Феликсу. — Нет. Прислал… подарок. Утренний. В знак… внимания, — он произнёс это так, словно сам не был до конца уверен в формулировке. Один из слуг, уловив его кивок, шагнул вперёд. С почтительным, но театральным жестом он стянул шёлковое покрывало. Воздух застыл в лёгких Феликса. Одежда, лежавшая на руках слуг, была ослепительно красивой. Это была не просто ткань, а произведение искусства. Нижняя часть — широкие, лёгкие шаровары из тончайшего голубого шёлка, расшитые серебряными нитями в виде струящихся, волнообразных узоров. Они переливались при малейшем движении, обещая невесомость. Но верх… Верх заставил кровь прилить к щекам Феликса, а потом разом отхлынуть, оставив ледяное онемение. Это был топ. Короткий, из того же голубого шёлка, с длинными, развевающимися рукавами-крыльями. Но его крой… Он был рассчитан на то, чтобы оголять. Глубокий вырез сзади и спереди обнажал бы плечи и ключицы, а между поясом шаровар и нижним краем топа зияла бы широкая, неприкрытая полоса кожи. Живот. Бока. Всё, что на Севере скрывалось под слоями шерсти и бархата даже в самые жаркие дни, здесь должно было быть выставлено напоказ. Феликс стоял, застыв, с полотенцем, прижатым к груди, как последним щитом. Он не мог отвести взгляд от этого наряда. Он был прекрасен, как морская пена на рассвете, и так же откровенно неприличен по меркам его родины. — Это… это шутка, — наконец выдавил он, голос сорвался на хриплый шёпот. — Он что, хочет, чтобы я явился к завтраку… полуголым? Минхо, покраснев, откашлялся. Он подошёл ближе, опустив голос. — Я… спрашивал у одного из местных слуг. Здесь… у них действительно принята такая одежда для неформальных утренних приёмов в тёплое время года. Особенно для… для тех, кто обручён. Это считается… изящным. Подчёркивающим естественную красоту. — Естественную красоту моего пупка? — прошипел Феликс, чувствуя, как горит всё его лицо, шея, уши. Он уже был готов провалиться сквозь мраморный пол. — Я не могу. Минхо, я не могу это надеть. Я умру от стыда. Они все будут смотреть… — Они и так будут смотреть, — тихо, но твёрдо напомнил ему Минхо. — Вчера все видели, как вы краснели после танца. Сегодня они увидят, как вы осмелились принять подарок императора. Это тест, Феликс. Слуги стояли неподвижно, их лица были бесстрастными масками, но Феликсу казалось, что в их глазах он читает насмешку. Посмотрим, что сделает этот дикий северный принц. Феликс сжал полотенце так, что костяшки пальцев побелели. Это была не просто одежда. Это была ловушка. Откажись — оскорбишь дарителя, выставишь себя ханжой и чужаком. Согласись — отдашь последние крупицы своего достоинства, явишься перед всем двором почти обнажённым, как какая-то… придворная игрушка. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая ярость. Хёнджин знал. Он знал, как это ударит по нему. Это был удар ниже пояса, изящный и безжалостный. — Хорошо, — сквозь стиснутые зубы прошептал он, открывая глаза. В них горел тот самый холодный, яростный огонь. — Хорошо, раз уж он так хочет на это посмотреть… пусть смотрит. Но пусть потом не жалуется, когда я заболею. Он резким движением сбросил полотенце. Воздух коснулся его кожи, и он снова содрогнулся, но уже не от стыда, а от ледяной решимости. Он кивнул слугам. — Одевайте. Время, этот безжалостный тиран, текло сквозь пальцы как песок. Пока слуги с невероятной ловкостью и магической скоростью облачали Феликса в этот вызывающий наряд, Минхо метался вокруг его головы с серебряной щёткой и шпильками, а его лицо было искажено отчаянием. — Нет времени на сложную укладку, — бормотал он, пытаясь собрать непокорные светлые пряди в привычный строгий узел. Волосы, ещё влажные от ванны, выскальзывали, рассыпаясь по плечам. — Ни за что не успеем… Один из слуг, тот, что помоложе, с ловкими пальцами, осторожно коснулся его локтя. — Если позволите, господин? — тихо спросил он, кивнув на небольшую коробочку с инструментами. — У нас есть способ… быстрый и достойный. Минхо, на секунду заколебавшись, встретил взгляд Феликса в зеркале. Тот, бледный и собранный, с лицом, выражавшим ледяную покорность судьбе, едва заметно кивнул. Что угодно. Лишь бы закончить этот фарс. Слуга принялся за работу с сосредоточенностью хирурга. В его руках оказался небольшой нагретый стержень. Он не стал пытаться закручивать волосы в тугую причёску, вместо этого он быстрыми, уверенными движениями создал мягкие, небрежные волны у корней, позволив прядям естественно ниспадать. Работа заняла считанные минуты. Затем из той же коробочки он достал тонкую серебряную нить с мелкими, матовыми жемчужинами, цвета морской росы, и ловко вплёл её в волосы у висков, так, чтобы она лишь оттеняла, а не конкурировала с холодным сиянием диадемы. — Готово, — почтительно отступил слуга. Минхо, всё ещё хмурый, но вынужденно признающий мастерство, подал Феликсу диадему. Тот водрузил её на голову сам, почувствовав привычный, давящий холод металла. Обруч лег ровно, сапфиры заиграли на фоне жемчужных бликов. И тогда Феликс медленно поднял глаза и вгляделся в своё отражение. Человек в зеркале был ему и знаком, и абсолютно чужд. Голубой шёлк мягко обволакивал тело, откровенные разрезы обнажали бледную, почти фарфоровую кожу плеч, ключиц, узкую полоску живота. Это было уязвимо. Оскорбительно уязвимо. Но… не безобразно. Шёлк струился, как вода, серебряная вышивка мерцала приглушённо. И волосы… Они не были убраны, не были спрятаны. Мягкие, слегка вьющиеся волны свободно спадали до плеч, обрамляя его заострившееся от напряжения лицо, а жемчужины, вплетённые в пряди, дрожали при малейшем движении, словно капли росы, застывшие на паутинке. Диадема же, холодная и царственная, венчала эту внезапную, опасную мягкость, напоминая о его ранге даже в таком виде. Это было не его. Это была маска, созданная по чужому замыслу, надетое на него одеяние соблазнителя, которым он не был и быть не хотел. Но в этом отражении была какая-то странная, изломанная гармония. Хрупкость, подчёркнутая сталью. Покорность форм и непокорность во взгляде. Янтарные глаза, смотревшие на него из зеркала, горели не стыдом, а холодным, безумным вызовом. Ты хотел увидеть? Смотри. Он повернул голову, наблюдая, как волны волос колышутся, как жемчуг ловит свет. Он чувствовал каждое дуновение воздуха на обнажённой коже. Это было пыткой. Но это был и его новый доспех — доспех из уязвимости, который он теперь должен был нести, не согнувшись. — Идём, — сказал Феликс. Он больше не смотрел на Минхо, не смотрел на слуг. Он смотрел вперёд, на дверь, за которой ждал император, завтрак и новое унижение. Но теперь он был экипирован для него. Одет в насмешку, превращённую в оружие. С диадемой на голове и с непокрытым сердцем. Дорога до веранды была краткой пыткой. Каждый шаг заставлял Феликса чувствовать дуновение утреннего бриза на оголённой коже живота, и он сжимал челюсти так сильно, что у него заболели виски. Шёлк шаровар шелестел, мягко обвивая ноги, а длинные рукава топа развевались за его спиной, словно призрачные следы. Минхо шёл позади, его молчание было громче любых слов. Он видел, как напряжены плечи друга, как тот держит голову неестественно прямо, словно боится, что малейший наклон позволит всем увидеть больше, чем уже и так видно. Веранда оказалась не просто пристройкой, а целым воздушным павильоном из белого камня, увитым цветущим жасмином, чей тяжёлый, сладкий аромат смешивался с запахом свежего хлеба, кофе и моря. Стол, накрытый лёгкой скатертью, был уже уставлен фруктами, сырами и дымящимися чашками. За ним, в лучах ещё не палящего солнца, сидело несколько человек. Феликс мгновенно охватил взглядом сцену: пунцовый от смущения и волнения посол, Хан Джисон в простом, но безупречном утреннем мундире, ещё пара незнакомых сановников. И в центре, в кресле с высокой резной спинкой, подобной трону, — Хван Хёнджин. Император что-то говорил Джисону, его профиль был обращён к морю, но когда Феликс появился в арочном проёме веранды, слова замерли на его губах. Тишина упала внезапно, но не та, натянутая, что была в тронном зале. Это было мгновение чистого, немого изумления. Даже фонтанчик в углу веранды зазвучал вдруг громче. Хёнджин медленно повернул голову. Его взгляд, обычно такой контролируемый и быстрый, на сей раз задержался. Он скользнул по всей фигуре Феликса, от мягких волн светлых волос с мерцающим жемчугом, через дерзкую линию обнажённых ключиц и плеч, вниз, к полоске бледной, почти светящейся кожи, которую не скрывал топ. Замер на ней на долю секунды, дольше, чем следовало бы по протоколу, а затем поднялся обратно к лицу. К глазам, которые горели не стыдом, а холодным, безжалостным вызовом. На лице императора не было улыбки. Не было и неодобрения. Было… внимание. Как если бы картограф обнаружил на своей карте не нанесённый ранее, но внезапно проступивший континент. Запах горького миндаля в воздухе, казалось, сгустился, стал ощутимее. Это молчание длилось всего три удара сердца, но для Феликса оно показалось вечностью, наполненной жаром сотни солнц. Он стоял, выпрямившись, чувствуя, как краска всё же пытается пробиться на его щёки, но он гнал её назад силой воли. Затем Хёнджин откашлялся, и жестким, сдержанным движением кивнул на пустое кресло справа от себя. — Ваше высочество, прошу, присоединяйтесь к нам. Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Его голос был ровным, но в нём появилась какая-то новая, чуть более низкая нота. Не теплота. Скорее, осознание. Феликс, не опуская глаз, хоть ему и хотелось смотреть куда угодно, только не на этих людей, совершил короткий, кивающий поклон и направился к указанному месту. Он чувствовал, как на него смотрят все остальные: посол, похоже, готовый упасть в обморок от этой «непристойности», сановники с плохо скрытым любопытством, Джисон с тем же оценивающим взглядом, что и у его императора, но быстрее и холоднее. А Минхо, отступив в тень за спиной Феликса, лишь слегка сжал кулаки, понимая, что первый утренний залп был сделан. И его друг, облачённый в шёлк и собственную ярость, выстоял под ним без единой трещины. Пока что.

🌊🌊🌊

Завтрак тек подобно густому, сладкому сиропу — медленно, тягуче и приторно. Основной темой, витавшей над столом вместе с ароматом жасмина и кофе, была предстоящая свадьба. Посол, окрылённый важностью момента, пустился в рассуждения о «нерушимых узах», «слиянии двух великих культур» и «символическом значении даты». — День летнего солнцестояния, — с важным видом возвестил он, откусывая кусочек масляной булки. — Самый длинный день в году в Империи Полуденного Солнца. Что может быть лучше для начала совместного пути? Начало моего заключения, — мысленно парировал Феликс, аккуратно ковыряя вилкой какой-то незнакомый фрукт. Месяц. Всего тридцать дней отделяли его от дня, когда его нарядят в ещё более пышные и, вероятно, ещё более неудобные одежды и заставят произнести клятвы, которых он не чувствовал. Месяц на то, чтобы «женихи прикипели друг к другу», как с пафосом выразился один из сановников. Феликс чуть не поперхнулся. Прикипеть? К человеку, чей запах был для него как физическое давление, а взгляд — как прицел? Он понимал, что эти тридцать дней будут заполнены не романтическими прогулками под луной, которая здесь, наверное, тоже какая-то слишком тёплая, а бесконечными церемониями, уроками этикета, приёмами и инспекциями со стороны посла. Шансы остаться с Хёнджином наедине, без свидетелей, были близки к нулю. Их союз с самого начала был публичным спектаклем, и репетиции должны были быть такими же. Поэтому Феликс в основном молчал. Он сидел, ощущая прохладу мрамора кресла на обнажённой спине, и слушал. Впитывал детали, анализировал интонации, улавливал подводные течения в, казалось бы, невинных фразах. И когда его всё же спрашивали мнения, или когда он не мог больше молчать, он говорил. Чётко, вежливо, но неизменно вплетая в ответ неосязаемую тень иронии. — Да, день солнцестояния, — соглашался он, поднимая глаза на Хёнджина. — Надеюсь, я выдержу столько солнечного света. На Севере мы к такому не привыкли. Можете считать меня… хрупким растением, требующим акклиматизации. Или, когда речь зашла о церемониальных одеждах: — Мне уже прислали… эскиз. Очень… воздушный. Я лишь надеюсь, что в день церемонии не будет ветра с моря. Иначе союз может быть скреплён несколько более эффектно, чем планировалось. Каждый такой выпад заставлял посла бледнеть, потом краснеть и бросать на принца убийственный, полный немой мольбы взгляд. Феликс же встречал его ледяной невозмутимостью. Пусть страдает. Это была его крошечная, единственно доступная месть за всё это безумие. Но было кое-что ещё, что отвлекало его, помимо собственного дискомфорта и язвительных реплик. Он ловил взгляды. Не императора, чей внимательный, тяжёлый взгляд он чувствовал на себе физически. А другого альфы. Хан Джисона. Главнокомандующий сидел напротив, его поза была безупречно прямой, лицо — сосредоточенным на обсуждении логистики безопасности во время празднеств. Но его глаза, эти острые, сканирующие глаза, периодически скользили не в сторону Феликса, а чуть дальше, за его плечо. Туда, где в тени колонны, с непроницаемым лицом идеального слуги, стоял Минхо. Джисон смотрел на него не как на предмет. Его взгляд был быстрым, аналитическим, но в нём была какая-то… устойчивость. Как будто он оценивал не угрозу, а стойкость. Как будто тихое, сосредоточенное присутствие Минхо в этой буре протокола и пафоса было для него интереснее самой дискуссии. Феликс замечал, как взгляд Джисона на мгновение задерживался на руках Минхо, сложенных за спиной, на прямой линии его плеч, на бесстрастном выражении, за которым, как знал только Феликс, кипели ярость и тревога. А потом, будто почувствовав наблюдение, Джисон так же быстро отводил глаза обратно к императору или к говорящему сановнику. Эта мимолётная игра взглядов добавляла в и без того горькую чаю утра странную, новую ноту. Мир вокруг Феликса был огромной, враждебной машиной, втиснувшей его в неудобную форму, но даже в этой машине находились свои маленькие, человеческие сцепления. И одно из них, возможно, зарождалось в тени колонны, между суровым взглядом главнокомандующего и стальной выдержкой его друга. Феликс не знал, хорошо это или плохо. Но это было интересно. И в его нынешнем положении любое отклонение от сценария было ценно.

🌊🌊🌊

Полдень был зноен и ленив. Воздух в тенистом уголке императорского сада, казалось, дремал, наполненный густым ароматом земли и неизвестных Феликсу цветов. Он сидел на корточках перед пышной клумбой, его голубые шаровары были испачканы землёй, а длинные рукава топа закатаны до локтей. В руке у него, сверкая на солнце, был его кинжал, а Минхо, вернувший его после получаса тихих, но отчаянных уговоров, теперь стоял в двух шагах, скрестив руки, с выражением глубочайшей обречённости на лице. Феликс с сосредоточенным видом ковырялся узким лезвием в плотной, тёплой земле у корней большого, раскидистого куста с мелкими лиловыми цветами. Земля поддавалась с мягким шуршанием. — Ваше высочество, — наконец не выдержал Минхо, его голос прозвучал устало. — Если вы хотите преподнести императору подарок в знак… ну, я не знаю, примирения или ещё чего… то, возможно, не стоит откапывать для этого его же цветы. Это, как минимум, странный жест. Феликс презрительно фыркнул, не отрываясь от своего занятия. Лезвие соскребло ком земли с толстого, мясистого корня. — Подарок? — он произнёс это слово так, будто оно было отвратительно на вкус. — Пусть подарки ему дарят его омеги из гарема. У них, наверное, на это специальные слуги есть. Я выше этого. Минхо вздохнул, потирая переносицу. — В Меридионе, насколько мне удалось выяснить, гаремы не приняты. Моногамные браки — основа их социальной… — Да плевать мне! — Феликс резко оборвал его, ткнув кинжалом в землю. Он поднял голову, и в его глазах, обычно таких холодных, горела горечь. — Ты думаешь, я наивный дурак, Минхо? Я вырос при дворе. Я знаю, как это работает. У императора с десяток любовников. Альф, омег, бет — неважно. У него есть власть, богатство и этот… этот запах, — Феликс сморщился, будто снова почувствовал миндальную густоту. — Они сами ложатся ему в постель. И прямо сейчас, пока мы тут ковыряемся в грязи, кто-то из них, наверное, уже готовит ему постель к послеобеденному отдыху. Он говорил это с ледяной уверенностью, без тени истерики. Это была не ревность. Это было знание. Горькое, выстраданное понимание своего места в этой механике. — Я здесь для одной вещи, — продолжил он, снова углубившись в землю. Его голос стал тише, но от этого лишь резче. — Чтобы родить ему наследника. Чистокровного альфу с нордландской кровью, чтобы скрепить их драгоценный союз. А потом… — он махнул кинжалом, срезая мелкий корешок. — Потом, может быть, он отстанет. Займется более интересными игрушками, а меня оставят в покое в моих роскошных покоях с видом на море. На этом моя роль заканчивается. Он выкопал ямку поглубже, обнажив переплетение корней. В его движениях не было злобы, лишь холодная решимость. Он не выкапывал цветок из мести. Он делал это, потому что ему нужно было что-то делать. Нужно было чувствовать сталь в руке, видеть результат своих действий, пусть даже это было бессмысленное разрушение. Это был его способ сохранить рассудок, утвердить хоть какую-то власть над этим чужим, слишком ярким миром, где он был лишь пешкой в брачной игре, исход которой был предрешён. Минхо смотрел на него, и обречённость в его глазах сменилась на что-то другое — на боль. Боль за друга, который в семнадцать лет уже похоронил все иллюзии и смирился с ролью инкубатора и политического трофея. Он хотел возразить, сказать, что всё может быть иначе, но слова застревали в горле. Потому что в глубине души он боялся, что Феликс прав. Феликс вдруг остановился, присмотрелся к чему-то в земле. Среди переплетения корней что-то тускло блеснуло. Он аккуратно поддел это лезвием и вытащил на свет. Это был гладкий, отполированный водой и временем камень. Не драгоценный, просто кусок кварца, но внутри него играли прожилки, отливавшие при свете холодным, молочным сиянием, похожим на лёд. Он смахнул с него землю пальцем и несколько секунд молча разглядывал свою находку. Потом, не говоря ни слова, сунул камень в карман шаровар. — Ладно, — сказал он, вставая и отряхивая колени. — Надоело. Пойдём, Минхо-я. Мне нужно вымыть руки. И этот кинжал. Он весь в земле. Он повернулся и пошёл прочь от изуродованной клумбы, оставив за собой аккуратную ямку и срезанные корни. Маленький, бессмысленный акт вандализма в огромном, прекрасном саду, который никогда не будет ему принадлежать. И холодный камень в кармане — единственный подарок, который он когда-либо возьмёт или отдаст в этом месте по собственной воле.

🌊🌊🌊

Следующие несколько дней слились для Феликса в один сплошной, удушливый поток. Светская жизнь Меридиона, такая яркая и манящая со стороны, оказалась изощрённой пыткой. Приёмы сменяли друг друга: утренние аудиенции, дневные чаепития в садах, вечерние концерты. Всё это было пропитано сладкими ароматами, звонким смехом и бесконечными, колючими взглядами. Его разглядывали. Всегда. Не как человека, не как принца, а как диковинную зверушку из далёких ледяных краёв. Взгляды скользили по его светлым волосам, задерживались на диадеме, оценивали его костюмы, которые, несмотря на всю их красоту, казались Феликсу всё более и более откровенными. Шёпотки за веерами, скрытые улыбки, вопросы, звучавшие как комплименты, но пахнущие снисхождением: — А правда, что у вас там солнце бывает раз в году? — Вы, наверное, мёрзнете в наших лёгких тканях? — Как мило, вы пытаетесь пользоваться вилкой! Феликс отвечал. Вежливо, холодно, с ядовитым оттенком, от которого у посла начинал дёргаться глаз. Но внутри всё закипало. Каждый день, каждый час в этой золотой клетке наполнял его чашу терпения горьким, ядовитым нектаром унижения. Он был выставлен напоказ, как редкий трофей, как живое доказательство мощи Империи, сумевшей заполучить себе даже принца с далёких Ледяных Пустошей. И вот, на исходе пятого дня, когда солнце уже окрашивало мрамор дворца в кроваво-оранжевые тона, чаша переполнилась. В его покои, как обычно, впустили слуг с вечерним нарядом, но то, что они принесли на этот раз, заставило воздух в комнате замереть. Это были струящиеся, почти невесомые одежды, из тончайшего перламутрового шифона. Одеяние состояло из множества прозрачных слоёв, сквозь которые кожа просвечивала бы, как сквозь туман. Пояс был низким, на бёдрах, и представлял собой цепь из крошечных серебряных звёзд. Вырез на груди был таким глубоким, что граничил с непристойным, а разрез на штанах доходил, как показалось Феликсу, до самого ада. Он стоял и смотрел на этот наряд, лежащий на руках у почтительного слуги, и чувствовал, как что-то внутри него — какая-то последняя тонкая перегородка, удерживающая дикую, северную ярость, с треском ломается. Тишина длилась три секунды. Потом раздался глухой стук. Это был табурет. Небольшой, резной, обитый бархатом. Феликс, не помня себя, схватил его и швырнул в стену рядом со слугами. Мебель ударилась о мрамор с оглушительным грохотом и отлетела, оставляя на стене тёмную вмятину. — Вон! — закричал он, и его голос, обычно такой контролируемый, сорвался на пронзительный вопль. — Вон отсюда! Уберите это… это позорище! Я этого не надену! Никогда! Слуги, побледнев, отпрянули, чуть не выронив ненавистный наряд. Минхо, находившийся в комнате, бросился вперёд, пытаясь заслонить их от принца, чьи глаза горели диким, неистовым огнём. — Ваше высочество! Успокойтесь! Это просто наряд для вечерней… — Довольно! — перебил его Феликс, шагнув вперёд. Он трясся всем телом, как в лихорадке, а его пальцы были сжаты в бессильные кулаки. — Довольно этих шелков, этих взглядов, этих… этих намёков! Я не их куртизанка! Я не буду выставлять себя на продажу в этих тряпках! Он рванулся к окну, распахнул его настежь. Солёный ветер ворвался в комнату, развевая его светлые волосы. — Я скорее сброшусь с этого балкона! Скорее утоплюсь в этом море, чем надену ещё один лоскут этой позорной ткани! Понятно?! Минхо быстро жестом отправил перепуганных слуг вон, затем осторожно подошёл к Феликсу, который стоял, вцепившись в каменные перила, пока его плечи предательски вздрагивали. Это была уже не ярость, а отчаяние, глубокое и всепоглощающее. — Феликс, — тихо сказал Минхо, не касаясь его. — Феликс, послушай меня. Никто не заставит тебя прыгать. И никто не заставит тебя надевать то, чего ты не хочешь. Принц резко обернулся. На его щеках блестели следы слёз, которых он, казалось, даже не ощущал. — Тогда что? — прошептал он хрипло. — Что мне делать, Минхо? Явиться на ужин к императору в ночной рубашке? Это же будет новый скандал! Минхо помолчал, его взгляд скользнул к большому сундуку из тёмного нордландского дерева, стоявшему в углу комнаты. Там лежало то немногое, что Феликс привёз с собой из дома. Не пышные подарки, а личные вещи. В том числе одежда. — Есть другой вариант, — медленно произнёс Минхо. — Но тебе он, возможно, не понравится ещё больше.

🌊🌊🌊

Через полчаса Феликс стоял перед зеркалом, и на сей раз в его отражении не было ничего от Империи Полуденного Солнца. На нём был его собственный, нордландский наряд. Самый тёплый и самый любимый: штаны из плотной, мягкой замши, заправленные в высокие сапоги из тюленьей кожи. Тяжёлая, тёмно-синяя рубаха с вышивкой серебряной нитью у ворота — стилизованные снежинки и ветви сосны. Поверх — безрукавка из волчьего меха, отороченная по краям серебристым мехом песца. Это была одежда не для дворцовых залов, а для долгих прогулок по заснеженным лесам, для посиделок у камина в родной крепости. Она пахла домом. Холодом, дымом, можжевельником и далёкой, но такой знакомой свободой. В этом наряде он выглядел иначе. Выше, шире в плечах, опаснее. Мягкие линии южного костюма скрывались под грубой тканью и мехом. Его фигура, казавшаяся хрупкой в шелках, теперь обрела чёткую форму. Даже его запах, зимняя вишня, будто окреп, оттеснив сладкие ароматы дворца суровой, терпкой нотой. Он поправил ворот рубахи, встретил в зеркале свой собственный, твёрдый взгляд. Никаких слёз. Никакой ярости. Лишь холодная, непоколебимая решимость. — Ну что, — сказал он тихо, обращаясь к своему отражению, а по сути — ко всему двору, ко всей этой чужой земле. — Хотели увидеть северного принца? Смотрите. Вот он какой. Настоящий. И, не оглядываясь на Минхо, чьё лицо выражало смесь тревоги и гордости, Феликс развернулся и вышел из покоев. Его сапоги глухо стучали по мраморным плитам, мех безрукавки колыхался при ходьбе. Он шёл на ужин к императору, облачённый не в позор, а в доспехи из своей собственной, украденной у него родины. Ужин должен был проходить в Малом Тронном зале — помещении чуть более камерном, но оттого не менее роскошном. Воздух здесь был пропитан ароматом жареного мяса с розмарином и дорогого ладана. Хёнджин, уже сидевший во главе стола в тёмно-бордовом, расшитом золотом костюме, отдавал тихие распоряжения слугам. Рядом, как всегда, находился невозмутимый Джисон в парадном мундире. Император был заинтригован. Честно говоря, с самого начала. Этот нордландский принц был не тем, кого он ожидал. В переписке с королём Севера сквозило ледяное высокомерие и сдержанность, и Хёнджин готовился принять в свои покои такую же ледяную, чопорную статуэтку — тихого, воспитанного омегу, который будет молчаливо выполнять свой долг. Но Феликс… Феликс с первого взгляда сломал все ожидания. Своей нездешней красотой, в которой таилась сталь, своими янтарными глазами, где вместо покорности плескался холодный, живой огонь, и своим языком — острым, как горный хребет, язвительным, без тени страха перед императорским титулом. Он парировал, колол, отпускал двусмысленные реплики, заставляя придворных закатывать глаза к потолку, а посла — терять дар речи. Это было свежо. Опасно. И чертовски притягательно. От Джисона, на которого Хёнджин периодически бросал вопросительные взгляды, толку было мало. Главнокомандующий лишь пожимал плечами, его скуластое лицо оставалось невозмутимым: — Нордландцы вообще народ скрытный, ваше величество. Неудивительно, что король и сыновей своих держит в тайне ото всех. Но Хёнджин чувствовал, что дело не только в скрытности. В Феликсе была глубина, шторм, скрытый под тонким льдом учтивости. И императору, привыкшему добиваться всего, что он пожелает, страстно захотелось этот лёд расколоть. Увидеть настоящую реакцию. Услышать не заученные фразы, а живой голос. И сегодня, судя по донесшимся слухам о летающей мебели и криках, он наконец её получил. Поэтому, услышав за дверями твёрдые, чёткие шаги, не похожие на мягкую поступь придворных, Хёнджин медленно поднял голову. И… замер. Дверь отворилась, и в проёме возник Феликс. Но это был не тот Феликс, которого он видел раньше. Не хрупкий юноша в струящихся шелках, а существо из другого мира, явившееся прямо из эпических саг о ледяных пустошах. На принце была грубая, тёмная замша и плотная ткань, расшитая простыми, но гордыми узорами. Мех, обрамлявший его плечи, казалось, до сих пор хранил в себе дух северных ветров. Сапоги глухо стучали по полу, и с каждым шагом Феликс будто утверждал своё право на это пространство. Он шёл не как гость, а как завоеватель, временно снизошедший до визита в более мягкие края. Его поза была прямой, плечи расправлены, а на лице — то самое выражение холодной, безрассудной решимости, которое Хёнджин безуспешно пытался вызвать все эти дни. Воздух в зале переменился, и даже Джисон, всегда сдержанный, едва заметно приподнял бровь. Слуги замерли с блюдами в руках, а привычный аромат миндаля, исходивший от императора, на мгновение будто отступил перед более примитивным, древесным и дымным шлейфом, который принёс с собой Феликс. Хёнджин был искренне поражён. Не просто удивлён — ошеломлён. В этом наряде была дикая, неукротимая красота. Та самая, что сквозила в каждом язвительном замечании Феликса, но теперь облечённая в плоть и мех. Альфа внутри него, всегда спокойный и контролируемый, встрепенулся, почуяв настоящий вызов. Это был не протест. Это был манифест. Принц остановился у стола, на положенном ему месте. Он не поклонился. Лишь слегка склонил голову, и его светлые волосы, не убранные в изящную причёску, упали на лоб. — Ваше императорское величество, — произнёс Феликс. Его голос звучал ровно, но в нём слышался лёгкий хрип, будто от крика или от холодного воздуха. — Прошу прощения за мой вид. Мой гардероб… претерпел неожиданные изменения. Хёнджин медленно откинулся на спинку трона, его пальцы сомкнулись на ручках из слоновой кости. Он не сводил глаз с Феликса, с его разгорячённого, несмотря на прохладу зала, лица. И внезапно осознал очевидное. В этом наряде, в этой тёплой, плотной одежде, предназначенной для сорокаградусных морозов, в этих сапогах… Феликс вспотеет. И очень скоро. В перегретом, душном воздухе дворца, среди горящих свечей и тёплых блюд, он сварится заживо, как рак в панцире. И это понимание, эта абсурдная демонстрация силы через саморазрушение, вызвало у Хёнджина не гнев или раздражение, а что-то вроде восхищения. Безумного, опасного восхищения. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой, но самой искренней улыбке за последние дни. — Ничего, ваше высочество, — произнёс он, и его голос прозвучал на удивление мягко, почти ласково. — Каждый имеет право на… комфорт. Особенно вдали от дома. Прошу, садитесь. Надеюсь, вы не против, если мы продолжим ужин? — он сделал паузу, и его тёмные глаза блеснули хитринкой. — Хотя, должен предупредить, наши блюда подаются горячими. Очень горячими. Вы уверены, что вам… не стоит немного облегчить ваш гардероб? Это был не упрёк. Это был вызов, брошенный в ответ. Приглашение к игре, правила которой внезапно изменились. И Хёнджин с жадным интересом ждал, что же сделает теперь его дикий, неукротимый северный жених, добровольно заперший себя в шкуре собственного достоинства посреди вражеского пира. Улыбка, что расплылась на лице Феликса, была сладкой, как мёд, и холодной, как горный родник. Он грациозно, несмотря на грубую одежду, опустился на своё кресло, и тяжёлая безрукавка из меха мягко упала на резные подлокотники. — Благодарю за заботу, ваше величество, — его голос звучал невинно, но янтарные глаза искрились холодным огнём. — Но мне очень комфортно. Этот наряд… напоминает мне о доме. О чистом, свежем воздухе. Здесь, знаете ли, порой бывает так душно, что даже мысль о лёгкой ткани кажется невыносимой. Это — мой способ… проветриться. Он аккуратно поправил рукав своей тёмной рубахи, будто речь шла о тончайшем шёлке, а не о плотной ткани. Хёнджин не спорил. Он лишь слегка наклонил голову, принимая этот абсурдный ответ как должное. — Как пожелаете, ваше высочество, — промолвил он, и его тон был нейтральным, но взгляд… Взгляд уже не отрывался. Ужин начался. Подали суп — пряный, густой, дымящийся. Феликсу принесли тарелку, и он с тем же видом безупречной учтивости взял ложку. Хёнджин, отхлёбывая своё вино, наблюдал. Он видел, как уже после первых минут под тяжёлым мехом и замшей на шее Феликса, у самого края ворота рубахи, выступила крошечная, жемчужная капля пота. Она медленно скатилась вниз, исчезнув в складках ткани. Император ничего не сказал. Он просто смотрел. Подали горячее — запечённого фазана в винном соусе, с овощами, томившимися в печи. Воздух над столом заволокло ароматным паром. Феликс резал мясо, его движения были чёткими, но не такими быстрыми, как раньше. Лёгкий румянец, отнюдь не смущённый, а лихорадочный, начал заливать его щёки и шею. Второе пятнышко пота появилось на виске, прилипнув к светлой прядке волос. Разговор вёл в основном Хёнджин, обращаясь то к Джисону, то к присутствовавшим сановникам. Феликс отвечал коротко, когда к нему обращались, его реплики по-прежнему были остры, но в голосе появилась лёгкая, едва уловимая хрипотца. От жары. От того, что его тело медленно варилось в его собственном, добровольно надетом панцире. Хёнджин видел всё. Как дыхание принца стало чуть глубже. Как пальцы, сжимавшие нож и вилку, слегка влажнели. Как его взгляд, всегда такой прямой и дерзкий, на мгновение затуманился, когда очередная волна тепла от жаровен накатила на стол. Он видел, как Феликс украдкой, будто нехотя, провёл тыльной стороной ладони по лбу, смахивая невидимую соринку. И в этот момент Хёнджин понял. Окончательно и бесповоротно. Он больше не сможет отступить. Не сможет просто наблюдать за этой игрой со стороны. Этот омега, этот дикий, гордый, невыносимо стойкий мальчишка, запертый в шкуре своего достоинства и истекающий внутри от собственного упрямства, стал для него не просто политическим активом. Не просто интересной диковинкой. Он стал наваждением. Вызовом, который нужно принять. Головоломкой, которую необходимо разгадать. Не сломать — Хёнджин презирал грубую силу в таких вещах. Но раскрыть, докопаться до самой сути этого холодного пламени, этой ярости, заставляющей надевать меховую шубу в тропиках лишь для того, чтобы доказать точку. Когда подали сладкое — лёгкий лимонный сорбет, который должен был освежить, — Феликс взял свою порцию. Ложка дрогнула у него в пальцах, когда он подносил ко рту ледяную массу. Казалось, он ловит каждую крупинку холода, как утопающий — глоток воздуха. Его веки на мгновение сомкнулись от блаженства, и это было самое искреннее, самое неконтролируемое выражение, которое Хёнджин видел на его лице за все дни. Именно тогда император отложил свою ложку. Звон о фарфор прозвучал негромко, но настолько чётко, что все за столом замолчали. — Ваше высочество, — произнёс Хёнджин. Его голос был тихим, но он нёсся через весь стол, как низкий гул перед грозой. — Мне кажется, вы переоцениваете способности вашего… северного гардероба к акклиматизации. Или недооцениваете усердие наших поваров. Он не улыбался. Его тёмные глаза были пристальны и серьёзны. — Этот ужин окончен. Для вас. Феликс замер с ложкой у губ. Румянец на его щеках вспыхнул ярче — теперь уже от возмущения. — Я ещё не закончил, ваше величество, — попытался парировать он, но голос выдал его, сорвавшись на хрип. — Закончили, — мягко, но не допуская возражений, повторил Хёнджин. Он поднялся с места, и его фигура в бордовом наряде вдруг показалась огромной, заполняющей собой пространство во главе стола. — Я не могу, как гостеприимный хозяин, позволить гостю страдать за моим столом. Даже если страдание это — дело его собственных рук. Джисон. Главнокомандующий, сидевший рядом, мгновенно встал по стойке «смирно». — Проводите его высочество в покои. И позовите моего личного врача, пусть убедится, что у принца нет теплового удара. Это был не приказ. Это было объявление. Объявление о том, что правила игры снова меняются. Что время пассивного наблюдения кончилось. Хёнджин больше не собирался просто смотреть, как его жених медленно топится в собственной гордости. Он собирался вмешаться, взять ситуацию в свои руки. И первым шагом было прекратить эту немую, изнурительную пытку здесь и сейчас. Феликс открыл рот, чтобы возразить, но его перехватил взгляд императора — твёрдый, неумолимый, полный решимости, которую он так хотел в нём разжечь. Только теперь эта решимость была направлена на него самого. Без единого слова, но с лицом, пылающим от жара и унижения, Феликс отложил ложку. Он поднялся, мех безрукавки тяжело свисал с его плеч. Он не посмотрел на Хёнджина, когда проходил мимо, но его запах — зимняя вишня, теперь горячая, почти варёная, с горькой ноткой ярости на секунду смешался с густым миндальным ароматом. Хёнджин не смотрел ему вслед. Он снова сел, взял свой бокал и отпил, глядя на пустую тарелку, где ещё не растаял лимонный сорбет. Уголки его губ снова дрогнули. Но на этот раз в его глазах не было ни насмешки, ни холодного любопытства. Было твёрдое, непоколебимое намерение продолжить эту игру.

🌊🌊🌊

Утро ворвалось в покои нежным, золочёным светом, но в воздухе витали не только тишина и запах моря. Минхо, приоткрыв дверь, замер на пороге, и его пальцы судорожно сжали ручку подноса с завтраком. Феликс не спал. Он даже не лежал. Он стоял посреди комнаты, и картина, открывшаяся глазам друга, заставила кровь похолодеть в жилах. Принц был босиком, в одной лишь тонкой ночной рубашке из северного льна — последнем бастионе привычного, привезённом из дома. Его светлые волосы, ещё не убранные, спадали беспорядочными прядями на лоб и плечи. Лицо было бледным, но не от слабости, а от сосредоточенного хладнокровия. В глазах горел сухой, яростный огонь, без намёка на вчерашний лихорадочный блеск. И в его руке, сверкая в утренних лучах, был фамильный кинжал. Перед ним, на роскошном восточном ковре, лежала груда ткани. Не просто груда — это был холм из шёлка, шифона, бархата и парчи. Все те немыслимо красивые, откровенные, чуждые наряды, что приносили сюда слуги императора день за днём. Голубые, перламутровые, золотые, алые… Все цвета и оттенки, которые так яростно отвергал Феликс. И прямо сейчас он методично, с тихим шуршанием разрезающейся ткани, уничтожал их. Он не рвал в истерике. Не швырял. Он кромсал. Точными, резкими движениями вонзал узкое лезвие в расшитые серебром рукава, вспарывал по швам тончайшие шаровары, рассекал пополам откровенные топы. Звук был негромким, но отчётливым, а каждый разрез казался безжалостным и окончательным. Это был не вандализм отчаяния. Это была казнь. Публичная, пусть и без свидетелей, казнь всего, что символизировало для него навязанную роль, унижение, попытку перекроить его под чужой меркой. — Святые ледяные духи… — выдохнул Минхо, и его голос прозвучал как молитва и проклятие одновременно. Поднос в его руках задрожал, чашка звякнула о блюдце. Он мысленно, с отчаянием затравленного зверя, стал взывать ко всем богам, которых знал — и нордландским суровым владыкам стужи, и, на всякий случай, к местным, тёплым божествам солнца. Одну-единственную просьбу: чтобы Феликс не умер. Не сейчас. Не от рук разъярённого императора, когда тот узнает о судьбе своих даров. — Доброе утро, Минхо-я, — прозвучал голос Феликса. Он был на удивление спокойным, даже ровным, если не считать лёгкой хрипотцы на последнем слоге. Принц не обернулся, продолжая своё дело. Лезвие со свистом рассекло воздух и вонзилось в нежно-розовый шифон, из которого должен был состоять один из самых пикантных вечерних нарядов. — Как видишь, я привёл в порядок гардероб. Навсегда избавился от… лишнего. Он выдернул кинжал, и два полупрозрачных лоскута бессильно опали на ковёр. — Феликс… — Минхо осторожно, будто подходя к дикому зверю, сделал шаг вперёд, поставив поднос на ближайший столик. Его взгляд скользнул по изуродованным шелкам, и сердце упало куда-то в сапоги. Стоимость всего этого… Да она была не важна. Важна была символичность. Каждый из этих нарядов был жестом императора. Пусть двусмысленным, пусть провокационным, но жестом. И Феликс не просто отверг их — он публично, пусть и за закрытыми дверями, осквернил. — Он… Его величество прислал врача прошлым вечером, — осторожно начал Минхо, пытаясь перевести разговор на что-то менее самоубийственное. — Ты спал. Врач сказал, что теплового удара нет, только лёгкое перегревание. Велел пить много воды. — Как мило с его стороны, — отрезал Феликс, нанося удар по тяжёлой парче с вышитыми солнечными дисками. Лезвие прошло сквозь ткань с трудом, издав глухой звук. — Позаботился о состоянии своего имущества. Рад, что не подвёл. Он наконец оторвался от своего занятия и повернулся к Минхо. Его лицо было спокойным, но в глубине янтарных глаз бушевала буря. На лбу и верхней губе блестела испарина — не от жары, а от напряжения. — Они думают, что могут одеть меня, как куклу, — тихо, но с чётким, ледяным произношением сказал он. — Заставить пахнуть их духами, говорить их словами, улыбаться их улыбками. Подарки… — он пнул носком ноги ближайший клочок разрезанного золотого шёлка. — Это не подарки. Это узда. И я только что перерезал все ремни. Минхо понимал. Боги, как он понимал! Он видел ту же ярость, то же отчаяние, но его разум, всегда более прагматичный, кричал об опасности. — И что ты скажешь, когда он спросит? — прошептал Минхо, молясь, чтобы стены не имели ушей. — Когда он пришлёт за тобой, чтобы надеть что-то из… этого, на очередной приём? На губах Феликса, впервые за это утро, появилось что-то вроде улыбки. Холодной, кривой, безрадостной. — Скажу, что в моих покоях завелась моль, — ответил он, поднимая лезвие к свету и изучая его. — Огромная, прожорливая, с исключительным вкусом к дорогим тканям. Южная моль. Очень наглая. Пришлось принять меры. Он опустил кинжал и взглянул на Минхо, и в его взгляде внезапно промелькнула тень того мальчишки, который когда-то прятался с ним в библиотеке от уроков этикета. — Не бойся, я знаю, что делаю. Или, по крайней мере, знаю, что не хочу делать, а это уже что-то. Минхо вздохнул, и этот вздох был полон такого вселенского отчаяния, что казалось, в нём растворился весь воздух покоев. — Хорошо. Ладно. — он зажмурился, будто пытаясь стереть увиденное. — Но теперь… теперь нужно от этого избавиться. Быстро. Пока кто-нибудь не… не наткнулся. Я спрячу, потом по кусочкам… Но Феликс уже действовал. Он ловко сунул кинжал обратно в потайной карман, который, как выяснилось, был и в ночной рубашке. На его лице расцвела улыбка — не холодная и не кривая, а живая, озорная, та самая, от которой у Минхо всегда холодела кровь, потому что она означала: «сейчас будет что-то ужасно глупое». — Не трудись, Минхо-я, — весело парировал Феликс. — Я знаю, что с этим делать. У меня есть самое подходящее место. И прежде чем Минхо успел не то что возразить, а даже моргнуть от изумления, принц наклонился, схватил в охапку всю груду бесформенного, разноцветного тряпья и, прижав к груди, рванул к двери. Разрезанные шелка и парча болтались у него в руках, цепляясь за ножки мебели. — Феликс! — взвыл Минхо, потеряв всякое подобие служебного этикета. — Куда?! Ты же в одной рубашке! Но Феликс уже вылетел в коридор. Длинная, льняная рубаха развевалась за ним, как знамя. Босые пятки лишь мелькнули за поворотом. Сердце Минхо упало куда-то в ноги, а потом рванулось вслед за безумцем. Он выскочил в коридор, на ходу пытаясь придать своему лицу нейтральное выражение, но это было невозможно, когда его принц, полураздетый, носился по императорскому дворцу с охапкой изувеченных императорских подарков. Феликс бежал не просто так. Он знал, куда идёт. За последние дни он мысленно составил карту ближайших коридоров, запоминая, какие окна куда выходят. И сейчас он, как торнадо из кружева и льна, ворвался в один из длинных, светлых коридоров, чьи высокие арочные окна действительно выходили не на море, а во внутренний двор — один из тех тщательно ухоженных садов, где журчали фонтаны и цвели экзотические цветы. И именно в этот сад, как по злому, идеально рассчитанному року, вышли двое мужчин. Хван Хёнджин в простом, но безупречном утреннем халате и Хан Джисон в служебном мундире, что-то обсуждая с сосредоточенными лицами, изучая план сада или маршрут патрулей. Голоса сверху, топот босых ног и отчаянный шёпот Минхо: — Феликс, нет, стой! — заставил императора поднять голову. Хёнджин замер. Его взгляд, привыкший к любым неожиданностям, на секунду всё же потерял привычную уверенность. В окне на втором этаже, ярко освещённый утренним солнцем, стоял его жених. В одной лишь ночной рубашке, которая трепетала на ветру, открывая бледные колени и икры. Лицо Феликса было разгорячённым от бега, светлые волосы разлетелись. А в его руках… В его руках была знакомая, но неузнаваемая груда разноцветных лоскутов. Их взгляды встретились. Янтарные, полные дерзкого, лихого вызова, и тёмные, в которые медленно, как густая патока, начало прокрадываться понимание, а затем — невероятное, почти невозможное изумление. Феликс не смутился. Наоборот. Он широко ухмыльнулся, сверкнув зубами. — Ваше величество! — крикнул он так громко и радостно, будто сообщал прекрасную новость. — Представляете, какое несчастье! В моих покоях завелась моль! Целое полчище! Прожорливая, наглая, южная! Съела весь гардероб! Пришлось срочно спасать то, что осталось! И, не дожидаясь ответа, не обращая внимания на остолбеневшего Джисона и на то, как Минхо, добежав до него, схватился за сердце, словно пытаясь вырвать его из груди, Феликс взмахнул охапкой. Разноцветные лоскутья — голубой шёлк, золотая парча, розовый шифон взметнулись в воздух, на мгновение закружились в солнечных лучах, словно стая тропических птиц, подстреленных на взлёте, и посыпались вниз. Прямо на одну из самых изысканных клумб, где росли редкие, алые лилии, привезённые, по слухам, из самой Эострии. Тряпье шлёпнулось на цветы, на аккуратно подстриженный кустарник, на мелкий декоративный гравий. Несколько лоскутов повисло на ветвях миниатюрного деревца, сделав его похожим на безумного, разодетого щеголя. Воцарилась тишина. Такую тишину, наверное, можно было услышать только перед самым большим взрывом в истории. Даже фонтанчик будто застыл. Феликс, свесившись с подоконника, смотрел вниз, на свою «работу», с видом удовлетворённого художника. Потом перевёл взгляд на императора. На его непроницаемое лицо, за которым, однако, Феликсу показалось, он увидел не гнев, а что-то вроде безмерного удивления, смешанного с… дьявольским интересом. Минхо же стоял за его спиной, закрыв лицо руками. Он уже мысленно прощался с жизнью, со службой, с возможностью когда-либо снова увидеть снег Нордланда. Он был уверен, что сейчас из сада раздастся приказ арестовать их обоих, или, что ещё хуже, тот самый холодный, ровный голос скажет: «Убейте этого безумца». Но вместо этого Хёнджин медленно, очень медленно поднял руку и почесал висок. Его взгляд скользнул по изувеченным лилиям, по лоскуту золотой парчи, безнадёжно зацепившемуся за шип розы, а затем снова поднялся к окну, к фигуре в развевающейся ночной рубашке. — Моль, — наконец произнёс император. Его голос был на удивление ровным, даже задумчивым. — Вы говорите, моль. — Огромная, — жизнерадостно подтвердил Феликс, не моргнув глазом. — С прекрасным вкусом. Прямо-таки императорская моль. В уголке рта Хёнджина дрогнуло. Джисон, стоявший рядом, кашлянул в кулак, но его плечи слегка подрагивали. — Понимаю, — сказал Хёнджин, и в его голосе зазвучала странная, терпеливая нота, словно он говорил с капризным, но гениальным человеком. — Значит, нужно будет провести тотальную дезинсекцию ваших покоев. И… позаботиться о новом гардеробе. Более устойчивом к насекомым. И его последний взгляд, брошенный вверх, говорил яснее любых слов: Игра продолжается. Но ты только что поднял ставки до небес. И мне это, чёрт возьми, нравится.

🌊🌊🌊

Кабинет посла пах пылью старых свитков, воском и запредельной, кислой злобой. Воздух здесь был густым, неподвижным и казался ещё горячее, чем в остальном дворце, оттого, что старик не выносил сквозняков. Феликс сидел на жёстком деревянном стуле, подаренном, судя по всему, для особо провинившихся, и смотрел в одну точку на резном ковре. Его лицо было насуплено, но не в нём была проблема. Проблема была в том, что посол говорил. Уже целый час. Его голос, сиплый от напряжения и вечного недовольства, лился нескончаемым потоком укора, угроз и причитаний о «судьбе родины». — …и это после того, как Его Величество, в своей безмерной милости, не только не предал вас суду за устроенный вами позорный спектакль, но и проявил высочайшую снисходительность! — шипел посол, мешаясь перед носом у Феликса. — А вы! Вы вместо того, чтобы пасть ниц в благодарности, продолжаете упрямиться! Кинжал у вас отобрали — и правильно сделали! Новый гардероб, достойный вашего статуса, вам предоставили, а вы что? Сидите тут, нахмурившись, будто вам подсунули рубище нищего! Феликс бегло, без интереса, скользнул взглядом по своей новой одежде. Да, кинжала у него не было — его тихо и вежливо изъяли те же слуги, что принесли утром этот свежий «мирный дар». И да, наряд был новым. Снова голубой топ, ещё более откровенного кроя, с глубоким вырезом на спине, и широкие шаровары из лёгкого, но уже не столь вызывающего шёлка. Это не было наказанием. Это было напоминанием. «Ты можешь ломать игрушки, но правила игры устанавливаю я. И гардероб — часть правил». И этот намёк бесил Феликса куда больше, чем любая прямая угроза. — Счастье ещё, — продолжал бубнить посол, потирая виски, будто пытаясь втереть в них благоразумие, — Что ваш… ваш Минхо и другие успели всё убрать с умопомрачительной скоростью. Никто из посторонних не видел этого… этого варварства в саду. Представляете, если бы весть разнеслась по двору? Наш союз стал бы посмешищем ещё до того, как был скреплён! Феликс мысленно поблагодарил Минхо. Его друг, бледный как смерть, но невероятно эффективный, действительно организовал молниеносную «уборку». Лоскуты исчезли, как будто их и не было. Остались лишь примявшиеся лилии да лёгкий, необъяснимый блеск в глазах у нескольких садовников. Но сам факт того, что император знал, видел всё своими глазами и отреагировал так… спокойно, был куда страшнее любых слухов. — Вы должны осознать, ваше высочество, — голос посла стал скорбным, — Что каждое ваше действие — это удар по хрупкому мосту между нашими странами. Вы — живой символ. И символ не должен… не должен кидаться тряпьём с окон! «А должен молча лежать и красиво разлагаться, как и мой брат», — ядовито подумал Феликс, но вслух не произнёс ни слова. Он просто сидел, впитывая в себя этот поток слов, как камень впитывает дождь — безразлично и холодно. Его ярость, бурлящая утром, схлынула, оставив после себя тяжёлую, усталую горечь и осадок странного, неловкого стыда. Не за содеянное, а за то, что его великолепный, отчаянный жест был так легко и изящно парирован. Его «война» обернулась детской истерикой в глазах этого человека, и это было унизительнее любого наказания. Посол, наконец, выдохся. Он тяжело опустился в своё кресло, достал платок и вытер лоб. — Вам назначена аудиенция у императора завтра утром, — сказал он уже без прежнего жара, устало и безнадёжно. — Официальная. Для обсуждения… деталей предстоящей свадьбы. Ради всего святого, просто сидите и кивайте. Хоть раз. Просто… кивайте. Феликс медленно поднял на него глаза. Янтарные зрачки были пустыми, как два промёрзших озера. — Хорошо, — тихо сказал он. Одно слово, лишённое всякой интонации. Он поднялся со стула, его новые шаровары мягко зашуршали. Он не ждал разрешения удалиться, просто развернулся и вышел из душного кабинета, оставив посла в одиночестве с его свитками, страхами и разбитыми надеждами на покорного наследника. В коридоре его уже ждал Минхо. Друг стоял, прислонившись к стене, его лицо всё ещё было бледным, но в глазах читалась уже не паника, а глубокая, усталая тревога. Феликс прошёл мимо него, не глядя. — Он говорит, — тихо бросил он через плечо, — Что завтра у императора я должен просто сидеть и кивать. Минхо, не говоря ни слова, шагнул следом. Его молчание было красноречивее любой речи. Оно говорило: «А ты разве сможешь?» Феликс шёл по сияющему коридору, чувствуя, как незнакомый шёлк неприятно липнет к разгорячённой коже, а на спине, в месте глубокого выреза, гуляет предательски прохладный ветерок. Он сжал кулаки, но в них не было привычной стальной уверенности кинжала. Была лишь пустота. И понимание, что завтрашняя аудиенция будет не просто разговором. Это будет новой битвой. И на этот раз у него даже не будет кинжала. Только его собственная ярость, его упрямство и этот дурацкий голубой топ, который, кажется, уже успел ему наскучить.

🌊🌊🌊

Гардероб Феликса наполнялся с пугающей скоростью. Казалось, стоило ему отвернуться, как в огромных резных шкафах из тёмного дерева появлялись новые стопки шёлка, парчи, шифона. Это было вторжение, и Феликс мысленно ставил на каждом втором наряде ментальную печать: «В утиль». Вычурные, с чрезмерными вырезами, откровенно вульгарные — они уже висели в его воображении изрезанными на ленточки. Но была и другая половина. Та, что заставляла его на мгновение задуматься, прежде чем мысленно взмахнуть лезвием. Относительно сносная. Более закрытая, сдержанная по крою, хоть и не лишённая изящества. Именно из этой, «сносной» части, на следующее утро он и выбрал свой доспех для предстоящей аудиенции. И теперь он стоял в центре огромного, подавляющего своими размерами кабинета императора. Воздух здесь пах не цветами и морем, а старым деревом, пергаментом, воском для печатей и той самой, густой, властной нотой горького миндаля, которая, казалось, пропитала даже ковры на полу. Феликс был одет в костюм из глубокого изумрудного шёлка. Шаровары были широкими и мягкими, топ — достаточно скромным, с высоким воротом и длинными рукавами. Но главным элементом стал лёгкий, струящийся халат из той же ткани, но на тон светлее. Он был распахнут, но его длинные полы и широкие рукава скрывали все линии тела, придавая фигуре принца некий таинственный, отстранённый вид. Это был компромисс. Не нордландская броня из меха и замши, но и не позорная тряпица. Это была дипломатическая униформа, и Феликс чувствовал её чужеродность каждой клеткой. Его волосы, предусмотрительно и безупречно уложенные Минхо в строгий, но элегантный узел, не спадали на лицо, а на голове, холодным напоминанием, сверкал обруч диадемы с сапфирами. Каждый камень будто говорил: «Помни, кто ты». Или, возможно: «Помни, кем ты должен быть». Но мысли Феликса кружились не вокруг одежды или драгоценностей. Его взгляд, скрытый под опущенными ресницами, медленно скользил по кабинету. Он изучал массивный дубовый стол, заваленный картами и свитками, тяжёлые книжные шкафы, доходящие до потолка, тёмные портьеры, скрывающие, вероятно, потайные ходы или ниши. Он искал. Его кинжал. Что-то — шестое чувство, внутренний голос, знающий алчную природу власти, подсказывало ему, что клинок должен быть здесь. У него. Не в каких-то хранилищах, не у слуг. Именно здесь, в этом сердце имперской власти, в логове альфы. Трофей. Напоминание. Или, что было ещё хуже, — разменная монета в какой-то будущей игре. Феликс мысленно представлял, где бы он спрятал такую вещь. В ящике стола? Слишком банально. За потаённой дверцей в шкафу? Возможно. Может, он просто лежит на виду, среди других изящных безделушек, как насмешка? Каждая тень, каждый блеск металла заставлял его взгляд дёргаться. Он почти не обращал внимания на роскошь кабинета, на величие пространства. Весь его мир сузился до поисков единственного, знакомого, острого куска стали, который был последней каплей его воли в этом море чужой. Пока он не найдёт его глазами, он не сможет по-настоящему сосредоточиться на том, зачем его сюда привели. Аудиенция, детали свадьбы — всё это было фоном, белым шумом. Главное было найти лезвие. Узнать, где его держат. Понять, что оно ещё существует, а не переплавлено в какую-нибудь императорскую пряжку. Он стоял, выпрямив спину, в своём изумрудном камуфляже, с лицом, изображающим почтительное ожидание. Но внутри него тикала бомба из тревоги и ярости, а глаза, под прикрытием полуопущенных век, продолжали свой поиск в лабиринте чужой власти. Лёгкий скрип массивных дверей, открывающихся без стука, заставил Феликса вздрогнуть и оторвать взгляд от тёмной панели шкафа, где он уже практически разглядел подозрительную трещину, похожую на потайную защёлку. В кабинет вошёл Хёнджин. Не пышной процессией, а один, что уже было знаком особого доверия или, что более вероятно, демонстрацией полного контроля над пространством. На нём был тёмно-серый кафтан простого покроя, без обилия вышивки, но сшитый так безупречно, что он сидел на нём как вторая кожа. В руках он держал несколько пергаментов. — Ваше высочество, прошу прощения, что заставил ждать, — произнёс император, его голос был ровным, деловым, но в глубине тёмных глаз мерцала всё та же неистребимая искра интереса. — Неотложные дела империи. Феликс, машинально, по доведённому до автоматизма этикету, совершил лёгкий поклон. Его собственный голос прозвучал сухо и отстранённо: — Ничего страшного, ваше величество. У меня было время… осмотреться. Хёнджин прошёл к своему столу, жестом приглашая Феликса к креслам, стоящим напротив. Принц подошёл и осторожно присел на край одного из них, его изумрудный халат мягко распластался вокруг, как крылья неведомой птицы. — Вы выглядите сегодня очаровательно, — заметил Хёнджин, откладывая свитки и изучая Феликса тем всевидящим, аналитическим взглядом. — Зелёный — ваш цвет. Он подчёркивает… глубину ваших глаз. Феликс ответил на комплимент ядовитой, кривой улыбкой, которая не дотянулась до глаз. Его янтарные глаза оставались холодными и пустыми. — Благодарю. Это один из немногих нарядов, который не провоцирует у меня острое желание заняться садоводством. С помощью ножниц. Хёнджин лишь слегка качнул головой, как бы принимая этот выпад как должное, и развернул один из пергаментов. Начался официальный разговор. Голос императора, глубокий и размеренный, зазвучал о датах, о церемонии, о гостях из соседних земель, о безопасности во время празднеств. Слова текли плавно, как хорошо отрепетированная речь. Феликс почти не слушал. Его разум, всё ещё одержимый поисками кинжала, ухватился за знакомые названия — «Серебряная Бухта», «Долина Двух Лун», «Фестиваль Полуденного Солнца», и отбросил их, как шелуху. Он кивал в нужных местах, издавая неопределённые согласные звуки, но его внутренний взор сканировал комнату: резную ручку ящика стола (слишком очевидно?), массивную чернильницу из малахита (внутри?), складки тяжёлого бархата на окнах (зашито в подкладку?) Он думал о том, где мог бы спрятать клинок человек, который всё контролирует. И чем больше он думал, тем сильнее убеждался: кинжал здесь. Он должен быть здесь. Это было вопросом принципа. Власти. Демонстрации того, кто здесь хозяин даже над личными талисманами другого. Именно поэтому он пропустил мимо ушей первую часть ключевой фразы. Его сознание зацепилось лишь за последние слова, когда голос Хёнджина, на секунду потеряв официальную бесстрастность, приобрёл лёгкую, но оттого ещё более пронзительную конкретность. — …и, учитывая все эти приготовления, я полагаю, нам стоит также обсудить некоторые практические аспекты, касающиеся непосредственно нас двоих. Например, детали… брачной ночи. Слово повисло в воздухе. Оно было произнесено тихо, без пошлого акцента, но ударило Феликса, как обухом по голове. Всё его внутреннее смятение, весь нацеленный вовне поиск кинжала, вся ярость и отстранённость — разом сколлапсировали, схлопнулись внутрь, в одну точку леденящего ужаса. Его дыхание перехватило. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу под слоем пудры мертвенно-бледной. Он сидел, застыв, его пальцы вцепились в шёлк шаровар так, что побелели костяшки. Наверное, стоило слушать, — пронеслось в его пронзённом сознании с идиотской, запоздалой ясностью. Он поднял глаза и встретился взглядом с Хёнджином. В тёмных глазах императора не было ни похоти, ни насмешки. Был лишь неумолимый интерес исследователя, наблюдающего за реакцией редкого экземпляра. Он ждал. Ждал, что скажет его дикий, неукротимый жених на этот конкретный, лишённый всякой поэзии пункт их договора. А Феликс не мог вымолвить ни слова. Вся его язвительность, вся его дерзость сгорела в одно мгновение, оставив после себя лишь холодный, бездонный страх семнадцатилетнего мальчишки, который вдруг, по-настоящему, до костей, осознал, во что именно он был продан. И что отступать уже некуда. Даже если он найдёт свой кинжал, он вряд ли сможет воткнуть его в императора во время первой же брачной ночи. А если и сможет… что тогда? Он сидел, безмолвный и бледный, в своём красивом изумрудном костюме, и чувствовал, как под тонким шёлком топа по его спине медленно, предательски, начинает стекать холодная капля пота.

🌊🌊🌊

Наблюдая за тем, как с лица Феликса стремительно сходит и без того небогатый румянец, оставляя лишь мертвенную, фарфоровую бледность, Хёнджин мысленно, глубоко вздохнул. Не со злости. С досадливого понимания. Он перегнул палку. Не со злым умыслом, а просто указав на очевидный, но болезненный факт, который его жених всеми силами старался игнорировать. Молчание затягивалось, становясь тягучим и неловким. Феликс не двигался, его взгляд уткнулся куда-то в узор на ковре, но было видно, что он ничего не видит. Он был далеко, в каком-то внутреннем ледяном ужасе. Хёнджин нарушил тишину. Его голос, когда он заговорил снова, потерял часть официальной жёсткости, став чуть более… обыденным. Терпеливым. — Я понимаю, ваше высочество, что мы знакомы всего несколько дней. И что всё это… кажется вам внезапным и, возможно, пугающим. — он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь ледяной панцирь шока. — Но это — наш долг. Перед нашими странами. Брак должен быть скреплён. И… консумирован. Рано или поздно нам обоим придётся думать об этом. О наследниках. Последнее слово он произнёс чуть тише, как бы смягчая удар. Это была не угроза. Это была простая, безрадостная правда государственной необходимости. Феликс медленно, будто через силу, поднял на него глаза. В янтарной глубине всё ещё бушевала паника, но разум понемногу возвращался, цепляясь за формальности как за спасительный плот. — Я… понимаю, — прошептал он, и голос его сорвался на первом же слоге. Он сглотнул, попытался снова, уже чуть твёрже: — Я понимаю, ваше величество. Прошу… простите мою реакцию. Она была… недостойной. В этой фразе, в этом автоматическом возвращении к учтивости, было что-то щемящее. Хёнджин видел, как Феликс силой воли загоняет свой ужас обратно внутрь, снова натягивает маску принца. И ему внезапно стало… почти жаль. Почти. — Извинений не требуется, — мягко, но твёрдо сказал Хёнджин. Он откинулся в кресле, его пальцы сложились в замок на столе. — Это естественно. И именно поэтому… — он сделал небольшую, значимую паузу, — Если вы пожелаете, придворный лекарь может приготовить отвары. Специальные. Чтобы… отдалить вопрос о наследнике. На время. Пока вы не будете готовы. Если вы попросите. Он произнёс это не как предложение, а как констатацию возможности. Как один из вариантов на шахматной доске. Он давал Феликсу иллюзию выбора. Небольшую, но реальную. Клапан для выпуска пара. — Что же касается деталей… самой ночи, традиций, — Хёнджин продолжил, и его тон снова стал деловым, отстранённым, будто речь шла о логистике поставок зерна, — Мы обсудим это отдельно. Позже. Когда улягутся первые впечатления от предстоящей церемонии. Он как будто разделял тему на две части: биологическую необходимость и ритуальную сторону. Это было хладнокровно, практично и до безумия успокаивающе в своей чёткости. Феликс слушал, и в его глазах медленно, по капле, возвращалось осознание. Страх не ушёл, но отступил, уступив место ледяной, трезвой оценке. Отвары. Время. Отсрочка. Это были не пустые слова. Это были инструменты. Маленькие, но его собственные. Он кивнул, коротко и резко, не в силах пока что выговорить больше. — Хорошо, — сказал Хёнджин, видя этот кивок. Он взял следующий свиток, давая понять, что опасная тема исчерпана. На сегодня. — Тогда, если у вас нет возражений, вернёмся к расписанию церемониального шествия. Оно начнётся от Серебряной Бухты… И он снова заговорил о маршрутах, знамёнах, музыке. А Феликс сидел, всё так же бледный, но уже не застывший. Его пальцы по-прежнему вцеплялись в шёлк, но теперь не в панике, а в сосредоточенном размышлении. В его голове, поверх тревожного гула, уже выстраивались новые планы, новые, более хитроумные линии обороны. И первым пунктом в списке стоял визит к придворному лекарю. По собственной, пусть и вынужденной, воле. Это была маленькая, крошечная победа. Но в его положении любая победа, даже пиррова, была на вес золота.

🌊🌊🌊

Дверь закрылась за спиной Феликса с тихим, но чётким стуком, похожим на звук падающей печати. Хёнджин не сразу двинулся с места. Он сидел в своём массивном кресле, пальцы всё ещё сцеплены в замок, и смотрел на то место, где только что стоял его жених. Потом он вздохнул. Глубоко, с лёгким присвистом, выпуская воздух, который, казалось, застыл у него в груди за последние несколько минут. В этом вздохе не было раздражения. Была усталость. И странная, непривычная горечь. Он ожидал чего угодно. Ожидал новой язвительной реплики, холодного сарказма, молчаливого вызова. Ожидал, что Феликс попытается парировать, уклониться, перевести разговор в шутку, пусть и злую. Он был готов к гневу, к надменности, к попытке торга. Но не на это. Не на этот леденящий душу страх, что на секунду стёр с лица принца все маски, все защитные слои язвительности и высокомерия. В те мгновения, когда Феликс застыл, бледный как смерть, в его глазах не было ни тени наследника престола, знающего цену династическим бракам и своему предназначению. Это был взгляд человека, с которым впервые, без прикрас и туманных намёков, заговорили о самом сокровенном, интимном и при этом безжалостно-публичном аспекте его новой жизни. И это невероятно злило Хёнджина. Злость поднималась из глубины, горячая и плотная, но направлена она была не на того, кто сидел напротив. Не на того испуганного юношу в изумрудном шёлке. Нет. Она была адресована туда, на Север. К темным, заледеневшим стенам Нордланда. К королю, подписавшему договор. К придворным, воспитавшим принца. К системе, что породила эту дикую, прекрасную, абсолютно неподготовленную аномалию. Что они с ним делали все эти годы? — бушевала мысль в голове Хёнджина. — Учили этикету, истории, фехтованию, но забыли объяснить самую простую, базовую вещь? Или… Или подготовили. Но готовили не Феликса. Хёнджин разжал пальцы и провёл ладонью по лицу. Он чувствовал странную смесь ответственности и досады. Он, Император Полуденного Солнца, вынужден был сам, грубо и прямо, объяснять юному омеге базовые истины о браке и долге. Он был вынужден видеть этот ужас и предлагать отвары как утешительный приз. Это было ниже его достоинства. И в то же время… это было по-человечески. И от этого становилось ещё досаднее. Он поднялся и подошёл к окну, глядя на безмятежный сад, где всего день назад цветы были прикрыты лоскутьями дорогого шёлка. Его жених был проблемой. Сложной, взрывной, эмоционально нестабильной. Но он был живой. Настоящий. И в этом его диком, неотёсанном, пугающе-искреннем страхе было что-то, что цепляло Хёнджина сильнее, чем любая безупречная придворная маска. Он повернулся к столу, его взгляд упал на один из ящиков с простым, но надёжным замком. Внутри, на чёрном бархате, лежал изящный нордландский кинжал с рукоятью из моржовой кости. Хёнджин снова вздохнул. Злость понемногу оседала, превращаясь в твёрдое, непоколебимое решение. Хорошо. Если его не подготовили — подготовит он. Если не объяснили — объяснит он. Это будет непросто. Это будет похоже на приручение дикой лисы, которая скорее отгрызёт себе лапу, чем позволит надеть ошейник. Но он не собирался ломать. Он собирался… перевоспитывать. Медленно, терпеливо, шаг за шагом. Начиная с того, чтобы этот леденящий страх в янтарных глазах больше никогда не появлялся по такой, с его точки зрения, пустяковой причине. Ведь впереди их ждали куда более серьёзные испытания, чем брачная ночь. И их северный принц должен был встретить если не с радостью, то хотя бы с холодной, уверенной стойкостью наследника, а не с трепетом загнанного зверька. И Хёнджин, сам того не желая, взял на себя роль того самого учителя, которого так не хватало Феликсу.

🌊🌊🌊

Солнце за окном тонуло в море, окрашивая небо и воду в кроваво-золотые, медные и лиловые тона. В огромной мраморной ванне, наполненной прохладной, чуть ароматизированной морской солью водой, сидел Феликс. Он не наслаждался купанием, а лопал мыльные пузырьки с каким-то маниакальным упорством, которые сам же и надувал с помощью маленькой трубочки, лежавшей на краю. Каждый лопнувший пузырь был похож на тихий выстрел. Или на разрывающуюся в голове мысль. Он был зол. Яростно, бешено зол. На отца, на Хёнджина, на этот проклятый дворец, на свою собственную слабость, которая проступила сегодня, как грязное пятно на снегу. Но под слоем гнева, густого и вязкого, как смола, клокотал страх. Чистый, холодный страх перед неизвестным, перед близостью, перед потерей последних крупиц контроля над собственным телом и судьбой. Но сидеть сложа руки, даже в этой роскошной ванне, он не собирался. Страх парализовал на мгновение, но ярость давала энергию. Энергию для нового плана. Более дерзкого, более опасного, но зато активного. — Минхо! — голос Феликса прозвучал резко, нарушая тишину комнаты, где было слышно лишь плеск воды и далёкий шум прибоя. Минхо, стоявший у окна и с тревогой наблюдавший за закатом, вздрогнул и обернулся. — Ваше высочество? — Мне нужна информация, — сказал Феликс, не отрывая взгляда от нового мыльного шара, который он медленно выдул. Шар переливался всеми цветами заката, покачиваясь в воздухе. — Расписание. Расписание императора. А точнее — когда и как часто он бывает в своём кабинете. Один. Без свиты. Минхо замер. Его лицо, обычно такое сдержанное, исказила гримаса ужаса. — Феликс… Ваше высочество, — он понизил голос до шёпота, хотя кроме них в покоях никого не было. — Мне этого никто не скажет. Это же… это же государственная тайна, наверное! Распорядок дня императора! Его охрана… — Ты уже очаровал Джисона, — безжалостно, словно констатируя погоду, перебил его Феликс. Он лопнул пузырь прямо перед своим лицом. — Он смотрит на тебя не как на слугу, а как на интересного собеседника. Или на кого-то ещё. Используй это. Минхо вспыхнул так ярко, что мог бы посоперничать с закатом. Он аж попятился, словно его ударили. — Это неправда! Я… мы просто разговаривали! О военной истории, об устройстве дворца… — лепетал он, но его протест звучал слабо и фальшиво даже в его собственных ушах. — Прекрасно, — парировал Феликс, наконец оторвавшись от мыльных сфер и повернув к другу своё бледное, решительное лицо. Вода стекала с его светлых волос тонкими струйками. — Значит, у вас есть общие темы. Отлично. Заведи разговор об организации безопасности, спроси ненавязчиво, как строится охрана кабинетов императора, когда он там работает. Сделай выводы. Ты умный, Минхо. Ты справишься. В его голосе не было просьбы. Это был приказ. Тонкий, но не допускающий возражений. Он смотрел на Минхо, и в его янтарных глазах горел холодный, острый огонь, который был знаком другу с детства — огонь, означавший, что Феликс что-то задумал, и остановить его может только физическое препятствие. — Зачем тебе это? — выдохнул Минхо, уже понимая, что сопротивляться бесполезно, но отчаянно пытаясь оттянуть неизбежное. Феликс медленно поднялся из воды. Капли стекали по его телу, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Он взял большое пушистое полотенце и, не спеша, начал вытираться, но его движения были собранными, как у хищника перед прыжком. — Мой кинжал, — произнёс он тихо, но чётко. — Он там, в том кабинете. Я это чувствую, и я собираюсь его забрать. Минхо закрыл глаза. Ему показалось, что мир вокруг закачался. Красть что-то из личного кабинета императора? Да ещё и оружие, которое уже было изъято как потенциально опасное? Это было уже не бунтарство. Это было самоубийство с политическим подтекстом. — Феликс, ты с ума сошёл… — простонал он. — Нет, — возразил Феликс, накидывая лёгкий халат. Его мокрые волосы светлыми прядями прилипли ко лбу и шее. — Я просто возвращаю себе то, что моё. Он взял его, чтобы показать, что может. Я возьму его обратно, чтобы показать, что даже он не может удержать то, что принадлежит мне. Это символ, Минхо. И я не намерен оставаться без своего символа. Он подошёл к окну, спиной к другу, глядя на последние всполохи огня на горизонте. Его образ, тонкий и прямой, казался вырезанным из тёмного силуэта заката. — Узнай, когда он там один. Остальное — моя забота. Его голос звучал абсолютно уверенно. И от этой уверенности у Минхо похолодело внутри ещё сильнее, чем от самой просьбы. Потому что он знал: когда Феликс говорил таким тоном, он был опаснее, чем со своим кинжалом в руке. Он был опасен в своей непреклонной, безумной решимости, за которой уже не было места страху. Только ледяная, всепоглощающая цель.

🌊🌊🌊

Следующие дни потеряли чёткие очертания, слившись для Феликса в один сплошной, ослепительный и оглушительный вихрь. Вихрь подготовки к свадьбе. Его самого, к его собственному ужасу и глухому возмущению, втянули в этот кошмар с головой. Оказалось, что быть живым символом — не значит молча сидеть в позолоченной клетке и ждать, пока тебя вынесут к алтарю. Это означало активное, изматывающее участие в собственном превращении в этот самый символ. Он ездил. Бесконечно. В сопровождении пунцового от важности миссии посла, нескольких местных сановников и, конечно, бледного и молчаливого Минхо, который краем глаза выискивал в толпе охраны знакомую строгую фигуру в синем мундире. Карета везла их по намеченным маршрутам будущего торжественного шествия. — Здесь, ваше высочество, — голосил посол, тыча пальцем в окно кареты, — Будет установлена первая арка из живых цветов! Белых и золотых, цвета чистоты и солнца! Феликс смотрел на оживлённую городскую площадь, где уже суетились рабочие, и молча кивал. Его лицо было бесстрастной маской, за которой скрывалось желание провалиться сквозь сиденье. Им показывали Серебряную Бухту, где должна была начаться процессия. Вода здесь действительно отливала металлическим блеском под палящим солнцем, а воздух гудел от криков чаек и запаха рыбы, соли и смолы. — Лепестками, — беззвучно повторил про себя Феликс, глядя на воду. В Нордланде на свадьбу сыпали хвою и колотый лёд — для удачи и крепости союза. Он побывал в Долине Двух Лун, куда молодожёнов должны были отвезти после церемонии. Место было и вправду прекрасным: два огромных, отполированных водой озера лежали в обрамлении зелёных холмов, и в тихую погоду, как уверяли, в них отражались оба месяца, когда они всходили на небо. Феликс стоял на берегу, чувствуя под тонкой подошвой сапог тёплую, влажную землю, и думал, что Сухо был бы здесь счастлив. А он чувствовал лишь ледяную пустоту. Всюду его сопровождали взгляды. Любопытные, восторженные, оценивающие. Народ уже начинал узнавать своего будущего императорского супруга — светловолосого принца с холодным лицом и сапфировой диадемой. Ему махали, кричали какие-то приветствия, которые он не понимал. Он лишь кивал. Кивал, пока не начинало ныть от напряжения плечо и шея. Кивал под пристальным, полным немой мольбы взглядом посла, который, казалось, мысленно повторял заклинание: «Только не говорите ничего, только кивайте, ради всех ледяных духов, просто кивайте!» Ночи были другим миром. Когда шум и суета стихали, когда свита расходилась по своим покоям, Феликс сбрасывал с себя душные, нарядные одежды и выходил на свой балкон. Накинув на плечи простой, тёмный халат, он садился на прохладный камень парапета, подтягивал колени к груди и просто смотрел. Смотрел на море. То самое, что казалось ему в первый день безграничной свободой, а теперь напоминало лишь ещё одну, более обширную тюрьму. Вода, тёмная и бескрайняя, мерцала под луной и звёздами, которых здесь было видно меньше, чем на Севере, но они всё же были. Шум прибоя был вечным, убаюкивающим гулким рокотом. Иногда он видел огни далёких кораблей — таких же пленников течений и ветров, как и он сам пленник судьбы. Он не думал о свадьбе. Не думал о Хёнджине. Он просто сидел, впитывая в себя тишину и холод ночного воздуха, пытаясь отмыть душу от липкой пыли чужих восторгов, чужих планов, чужих ожиданий. Здесь, на краю балкона, наедине с морем, он на мгновение снова становился просто Феликсом. Не принцем, не женихом, не символом. Просто мальчишкой, который очень устал и которому некуда было идти. А утром снова была карета, снова взгляды, снова посол и его бесконечное: «Ваше высочество, здесь будет…» И снова кивок. Безупречный, холодный, ничего не значащий кивок.

🌊🌊🌊

В один из вечеров, когда до свадьбы оставалось чуть меньше трёх недель, и воздух во дворце, казалось, густел от предвкушения грядущей пышности, в покои Феликса ввалился Минхо. Он был красным. Не просто раскрасневшимся, а пунцовым, как флаг Меридиона. И дышал так, словно пробежал не по коридорам дворца, а от самого побережья. Феликс, сидевший у окна с книгой, которую не читал, поднял на него глаза и сразу понял: причина была не в беге. Последние дни Минхо частенько… пропадал. Ненадолго, всегда по делу, но возвращался с тем же странным румянцем и слегка растерянным, но оживлённым взглядом. И как-то слишком часто эти «дела» совпадали с патрулями главнокомандующего Хана в садах или с его присутствием на совещаниях по безопасности, куда Минхо вдруг стал «заглядывать» за справками. Феликс заметил, как однажды Джисон, обычно невозмутимый, поправил Минхо пряжку плаща, когда та зацепилась за ветку, — движение было быстрым, профессиональным, но не лишённым… внимания. А позже, видел, как они разговаривали у фонтана, и Минхо даже улыбнулся, по-настоящему, а не своей служебной, натянутой улыбкой. Так что Феликс был почти уверен: краснота на лице друга сейчас отнюдь не от физического напряжения. — Ну? — спросил Феликс, откладывая книгу. Его голос звучал ровно, но в нём вибрировало нетерпение. Минхо, опершись о косяк двери, пытался отдышаться. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него и румянец, и следы внутренней борьбы. — Он… он никогда не бывает там один, — выдохнул он наконец, опуская голос до шёпота, хотя они были одни. — В кабинете. Только… только ночью. Поздно. Очень поздно. Иногда засиживается до рассвета. Днём… днём туда могут в любой момент войти. С докладами, с бумагами… Даже Джисон сказал, что график Его Величества непредсказуем, и кабинет — не то место, где можно рассчитывать на уединение. Минхо произнёс последнюю фразу, снова покраснев ещё сильнее, видимо, вспомнив контекст, в котором эта информация была добыта. Феликс слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Он встал и медленно подошёл к столу, где стоял кувшин с водой. Ночь. Поздняя ночь. Это меняло дело. Риск возрастал в геометрической прогрессии. Ночью дворец хоть и спал, но был полон бодрствующих стражей, бесшумных слуг, дежурных офицеров. Но с другой стороны… ночью не ждут визитов. Ночью тени длиннее, а внимание притупляется. Он налил себе воды, выпил залпом, чувствуя, как прохладная жидкость стекает по горлу, но не может погасить вспыхнувшее внутри пламя решимости. — Значит, идём ночью, — просто сказал он, поставив кубок на стол с лёгким стуком. Минхо аж подпрыгнул. — Что? Сейчас?! Но… но он же может быть там! Или только уйти! Или… Феликс, это безумие! Нужно хотя бы выждать, проследить пару ночей, узнать точнее… — У нас нет пары ночей, — холодно оборвал его Феликс. Он уже скинул лёгкий вечерний халат и направился к своему сундуку с немногими оставшимися нордландскими вещами. — Чем ближе свадьба, тем больше суеты, тем больше людей будет везде. Сейчас — лучшее время. Он достал из сундука тёмные штаны из плотной ткани и такую же тёмную, облегающую рубаху с длинными рукавами — одежду, в которой не выделишься в полумраке. Это были не дворцовые наряды. Это была одежда для тех редких ночных вылазок в родном замке, когда он с Минхо пробирался на крыши, чтобы смотреть на звёзды. — Феликс, подожди, — Минхо подбежал к нему, его лицо исказила паника. — Давай я хоть сбегаю, проверю… Может, он сегодня будет там! Может, у него… — А может, он не там, и кинжал лежит на столе, и дверь не заперта, — саркастически парировал Феликс, уже переодеваясь. Его движения были быстрыми и точными. — Мы не можем знать. Я не собираюсь ждать. Каждый день в этой клетке — это день, когда у меня нет моего клинка. И я не намерен подходить к алтарю, чувствуя себя безоружным. Он повернулся к другу, уже полностью облачённый в тень. Его светлые волосы резко контрастировали с тёмной тканью, а глаза горели в полумраке комнаты тем самым опасным, неумолимым огнём. — Ты идешь со мной, Минхо-я, или остаёшься здесь мученически стонать? Минхо застыл, глядя на него. Он видел, что остановить Феликса сейчас невозможно. Уговоры, мольбы, даже физическое сопротивление — ничто не сработает. Он сглотнул комок в горле, ощущая, как сердце колотится где-то в ушах. Потом, с выражением человека, шагающего с обрыва, кивнул. — Иду, — прошептал он. — Но если нас поймают… — Тогда скажем, что искали ту самую моль, — усмехнулся Феликс, но в его улыбке не было веселья. — Она, наверное, перебралась в кабинет. Поела важных документов. Это же чрезвычайная ситуация. Он подошёл к двери, прислушался. В коридоре было тихо. Он обернулся, бросив последний взгляд на роскошные, ненавистные покои. — Пошли. Пока ночь на нашей стороне. Минхо, с лицом обречённого мученика, но с неожиданно твёрдым блеском в глазах, шагнул следом. Адреналин страха смешивался с чем-то другим — с азартом, с преданностью, с диким, безумным желанием помочь другу в этой его, самой безумной из всех, авантюре. Они выскользнули в тёмный коридор, как два призрака в сердце спящей империи, направляясь к кабинету, где хранился не просто кинжал, а последний символ свободы одного из них. Минхо вёл Феликса по лабиринту тёмных, безмолвных коридоров с уверенностью, которая удивила бы даже их самих ещё неделю назад. Пока принц был вынужден участвовать в дневной светской мишуре, его друг занимался своим собственным, тайным «изучением местности». Он запоминал графики смен патрулей, расположение постов, те уголки, где тени ложились гуще, а звуки гасились толстыми коврами и гобеленами. Сейчас это знание было дороже золота. Они двигались бесшумно, как две тени, прижимаясь к стенам, замирая у каждого поворота. Воздух был прохладным и неподвижным, пахнущим воском, пылью и влажной каменной кладкой. Наконец, Минхо остановился, прижал Феликса к стене в глубокой нише и показал рукой вперёд, в конец широкого, слабо освещённого факелами в железных бра коридора. Там, в полумраке, угадывались массивные, тёмные очертания дверей. Кабинет императора. Феликс, затаив дыхание, всматривался. К его удивлению и нарастающему предчувствию удачи, прямо у дверей не было охраны. Ни неподвижных стражей в латах, ни даже дежурного пажа. Только два факела, мерцавших по обе стороны от входа, отбрасывали тревожные, пляшущие тени. «Ну да, — с горькой усмешкой подумал Феликс. — Вряд ли кто в своём уме пойдёт в кабинет императора ночью, без приглашения. Особенно чтобы что-то украсть». Эта беспечность, основанная на абсолютной уверенности в своей недосягаемости, была их шансом. И Феликс намеревался этим шансом воспользоваться. Он кивнул Минхо, и они, крадучись, преодолели последний отрезок коридора. У самой двери Феликс замер, прислушиваясь. Ничего, кроме собственного сердца, стучавшего где-то в горле, и тихого шипения факелов. Он вытащил из волос тонкую, прочную шпильку из нордландского серебра — ту, что всегда держала его причёску днём. Минхо, наблюдая за его действиями, тихо, с выражением глубочайшего раскаяния, пробормотал: — Я уже жалею, что ещё в детстве, в библиотеке, научил тебя этому. Это было самой глупой ошибкой в моей жизни. — Зато самой полезной, — беззвучно парировал Феликс, уже всовывая шпильку в замочную скважину. Его пальцы, тонкие и ловкие, работали быстро, и в замке послышался тихий, но отчётливый щелчок. Дверь поддалась. Они обменялись быстрым взглядом — в глазах Феликса вспыхнула лихорадочная решимость, в глазах Минхо — смертельная тревога. Принц уже взялся за массивную ручку, готовый толкнуть створку и скользнуть внутрь, в самое сердце логова. Именно в этот миг они услышали шаги. Не тихие, не крадущиеся. Твёрдые, размеренные, уверенные. И не одни. Двое. И они приближались с того самого коридора, по которому они только что пришли. Вслед за шагами донёсся голос. Низкий, спокойный, знакомый Минхо до мурашек по спине. Хан Джисон. — …и южный пост нужно усилить после полуночи. Праздничная суета, народ будет бродить допоздна… Второй голос что-то неразборчиво ответил. Но было ясно — они идут прямо сюда. Ледяная волна паники накрыла обоих. Минхо схватил Феликса за рукав, его глаза стали огромными от ужаса. — Нас поймают! — выдохнул он, и в его шёпоте слышалось предсмертное хрипение. Феликс же, напротив, будто окаменел. Его разум лихорадочно работал: Войти? Бежать? Спрятаться здесь? В нише нас заметят сразу. Бежать обратно — выйдут прямо навстречу. Войти в кабинет… и оказаться в ловушке. Решение пришло не от него. Минхо вдруг резко толкнул его в сторону приоткрытой двери. — Войди! — прошипел он, и в его голосе прозвучала сталь, которой Феликс никогда раньше не слышал. — Я отвлеку их. — Минхо, нет… — начал Феликс, но было уже поздно. Минхо выхватил у него из рук серебряную шпильку, сунул её в свой карман, и, прежде чем Феликс успел что-то понять или сделать, решительно вытолкнул его за дверь в тёмный простор кабинета. Затем он сам отскочил назад, к факелам, и, с силой толкнув массивную створку, закрыл её. Щелчок замка прозвучал в тишине кабинета как приговор. Феликс оказался в полной, густой темноте, прижавшись спиной к холодному дереву двери. Он слышал, как снаружи шаги стали ближе, как они замедлились. Услышал голос Джисона, теперь уже напряжённый и жёсткий: — Вы кто? Что вы здесь делаете в этот час? И тихий, дрожащий, но на удивление правдоподобный голос Минхо: — Господин главнокомандующий… я… я искал вас. Заблудился. Мне передали… срочное донесение для вашего сведения… от садовников. Кажется, они нашли ещё следы той… моли. Феликс, затаив дыхание в кромешной тьме, чувствовал, как у него по спине бегут мурашки. От страха за друга. От яростной благодарности. И от осознания, что теперь он один. В кабинете императора. И у него есть лишь те несколько минут, которые Минхо сможет выпросить у судьбы своим отчаянным враньём о насекомых-вредителях. У Феликса не было времени слушать, как за дверью развивается хитроумная (или отчаянно глупая) ложь Минхо. Звуки голосов — резкого, вопросительного баритона Джисона и тихого, дрожащего сопрано его друга — стали удаляться, сливаясь с гулом в его собственных ушах от адреналина. «Выдам тебя замуж за Джисона, — мысленно, с дикой смесью ярости, страха и невероятной благодарности, пообещал он другу. — Клянусь сапфирами моей диадемы, я тебя пристрою. Любой ценой. Если, конечно, мы оба выберемся отсюда живыми». Он рванулся от двери, его глаза, уже привыкшие к мраку, лихорадочно сканировали огромное помещение. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, выхватывал из тьмы очертания гигантского стола, массивных шкафов, глобусов в медных обручах. Он метнулся к книжным полкам, ощупывая щели за фолиантами, заглянул за тяжёлые портьеры, провёл пальцами по резным панелям в поисках потайных пружин. Ничего. Только пыль, холодный камень и запах старости и власти. Паника начинала подбираться к горлу острыми когтями. Время утекало сквозь пальцы. Каждая секунда могла быть последней. Где?! Где человек, который считает себя хозяином всего, спрятал бы трофей? И тогда его взгляд упал на стол. Огромный, дубовый, с десятками ящиков. Банально. Очевидно. И потому… возможно, именно там. Он бросился к нему, начав судорожно выдвигать ящики за ящиком. Верхние были завалены пергаментами, печатями, чернильными приборами. Средние — картами, отчётами, какими-то личными записями, на которые он не обращал внимания. Его пальцы скользили по бумагам, разбрасывая их в панике. Ничего. Он опустился на колени перед нижним рядом. Один ящик поддался легко — внутри лежали какие-то ткани, вероятно, образцы парадных одеяний. Второй был пуст. А третий… третий не поддавался. Феликс дёрнул за ручку из тёмной бронзы. Ящик был заперт. Наглухо. «Нет, нет, нет!» — мысленный вопль отчаяния оглушил его. Шпильки у него не было, Минхо унёс её с собой. У него не было ничего, кроме собственных рук и этой дурацкой одежды. Он отчаянно огляделся, ища что-то, чем можно было бы поддеть, взломать. Его взгляд скользнул по поверхности стола и зацепился за какой-то предмет, тускло блестевший в лунном свете. Не чернильница, не пресс-папье. Что-то более массивное, с острым краем. Какой-то тяжёлый нож для разрезания бумаги? Или просто дорогая безделушка, служившая украшением? Не раздумывая, Феликс схватил предмет. Он был холодным и увесистым в руке, сделан из какого-то тёмного металла, инкрустированного перламутром, с одним заострённым, хоть и не отточенным, концом. Выглядел старинным и явно очень дорогим. «Прости за порчу имущества, — мысленно, но без тени сожаления, бросил Феликс в пространство, обращаясь то ли к императору, то ли к духам этого кабинета. — Но это трофейная война». Он вставил острый конец безделушки в щель между столешницей и ящиком, рядом с замком, и изо всех сил надавил. Дерево заскрипело, металл в его руках прогнулся. Он вцепился в предмет обеими руками, напрягшись всем телом, и рванул на себя со звериным рыком, который застрял у него в горле. Раздался треск — сухой, короткий, победный. Не выдержала либо защёлка замка, либо сама деревянная рамка ящика. Ящик с шумом выехал вперёд. И там, на тёмном бархате, лежал его кинжал. Рядом с ним, словно в насмешку, покоился изящный кожаный ремешок с пряжкой в виде солнечного диска — явно часть какого-то другого, императорского гарнитура. Феликс не стал раздумывать. Он схватил кинжал, и знакомый, прохладный вес рукояти в его ладони вызвал прилив такой яростной, ликующей радости, что на мгновение перекрыл даже страх. Он был снова вооружён. Не просто куском металла, а частью себя. Он сунул кинжал за пояс тёмных штанов, быстро поправил рубаху, чтобы скрыть очертания. Его взгляд упал на изуродованную безделушку в его руке и на сломанный ящик. Улыбка, дикая и безрассудная, тронула его губы. Пусть теперь думает, что его посетил не вор, а настоящий вандал. Феликс прислушался, прильнув ухом к холодному дереву двери. За ней царила звенящая, напряжённая тишина. Где Минхо? Отвёл ли он Джисона? Или… или его уже схватили, и сейчас за дверью стоит целый отряд стражников, готовый ворваться? Выйти сейчас — всё равно что сыграть в игру с собственной жизнью. Его взгляд, метаясь в поисках выхода, зацепился за высокие, арочные окна. Они были распахнуты настежь, впуская ночную прохладу и густой аромат цветущего жасмина. За окном не коридор, а тёмный, безмолвный сад. Высота, конечно, приличная — второй этаж. Но это не ледяная скала в Нордланде. Здесь были выступы, резные карнизы, густой плющ, цеплявшийся за стены. И главное — в саду сейчас, судя по информации Минхо и по тишине, не было охраны. Риск сломать шею казался ему меньшим злом, чем риск быть пойманным с поличным в кабинете императора. «Дома же лазал по ледяным пустошам, когда сбегал от учителей», — мысленно подбодрил он себя, чувствуя, как подкашиваются колени. Он молился всем богам, которых знал — и северным суровым, и южным, чьи имена даже не помнил, лишь бы не сорваться. Лишь бы Минхо был цел. Лишь бы выбраться. Он подошёл к окну, перекинул ногу через подоконник. Ночной ветерок обдул его разгорячённое лицо. Он не смотрел вниз, в чёрную бездну, усыпанную бледными пятнами цветов. Он смотрел на выступ под окном, на толстые ветви плюща. Его пальцы вцепились в каменную резьбу. Он уже перенёс центр тяжести, готовясь соскользнуть на карниз, когда из темноты сада, прямо под окном, раздался голос. Низкий, спокойный, с лёгкой, отчётливой ноткой насмешки, которая врезалась в тишину, как лезвие в масло. — Любопытное занятие для будущего императорского супруга в такой час, ваше высочество. Осваиваете местную архитектуру изнутри? Или, может, просто любуетесь звёздами с необычного ракурса? Хёнджин. Сердце Феликса остановилось, а потом рванулось в бешеной, хаотичной пляске где-то в горле. Весь воздух из лёгких вышел разом. От неожиданности, от леденящего ужаса, его пальцы разжались. Опоры под ногами не оказалось. Он не упал. Он сорвался, издав короткий, перехлёстнутый ужасом вскрик. Мир перевернулся, тёмный сад понёсся ему навстречу, ветер засвистел в ушах. Падение длилось меньше секунды. Оно оборвалось резко, болезненно, но не ударом о землю. Что-то твёрдое и неумолимое схватило его за руку, рвануло на себя, а потом другое — обхватило за талию. Его с силой прижало к чему-то тёплому, твёрдому, обволакивающему густым, горьковатым запахом миндаля. Хёнджин. Он стоял в тени, прямо под окном, будто поджидал. И он поймал его. Феликс повис в этой железной хватке, не в силах дышать, не в силах пошевелиться. Его тело дрожало, а разум был пуст от шока. Он чувствовал, как кинжал, спрятанный за поясом, впивается ему в бедро, но даже эта боль казалась далёкой и незначительной по сравнению с тем, что его держал он. — Осторожнее, — голос императора прозвучал прямо у его уха, тихо, но с той же неистребимой насмешкой. — Высоты в Меридионе коварны. Особенно для тех, кто привык к более… пологим спускам. Феликс, наконец, смог перевести дух. Он попытался вырваться, но хватка была слишком твердой. Он поднял голову и в тусклом свете увидел лицо Хёнджина. Оно было в тени, но он угадывал выражение — не гнев, не ярость. Скорее, холодное удовлетворение. И интерес. Всепоглощающий, жгучий интерес. — Я… я просто… — попытался что-то ляпнуть Феликс, но голос его был хриплым и безнадёжно сломанным. — Просто решили проверить прочность моих оконных рам? Или, может, искали что-то, что забыли днём в моём кабинете? — Хёнджин не отпускал его. Его дыхание обжигало щёку Феликса. — Что-то острое и холодное, судя по тому, что сейчас неловко упирается мне в живот. Феликс замер. Он понял. Император знал. Знал про кинжал. Возможно, знал всё с самого начала. И этот ночной побег, эта ловля… всё это было частью игры. Игры, в которой он, Феликс, был не охотником, а мышкой, попавшей в замысловатую, золотую ловушку. И теперь он висел в воздухе, в объятиях своего будущего мужа, с украденным оружием за поясом и разбитым сердцем от унижения и страха, понимая, что проиграл этот раунд с оглушительным треском. Но даже в этом унижении, в этой леденящей близости, в его душе вспыхивал тлеющий уголёк ярости. Он не отдаст кинжал. Не отдастся без боя. Даже если этот бой проигран ещё до начала. Феликс, всё ещё зажатый в железных объятиях, чувствовал, как его сердце колотится где-то в висках, угрожая вырваться наружу. Стыд, страх и ярость смешались в горький коктейль, который поднимался к горлу. Он выпрямился насколько мог в этой хватке, пытаясь сохранить хотя бы видимость достоинства. — Я… я его не отдам, — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, но с той самой упрямой сталью, что всегда выручала его в безвыходных ситуациях. — Даже если вы отправите меня в темницу. Даже если… даже если всё. Это моё. Он ждал гнева. Холодной отповеди. Приказа о немедленном аресте. Но вместо этого в ночной тишине сада раздался… смех. Тихий, низкий, искренний. Смех Хёнджина. Феликс остолбенел. Это было последнее, чего он ожидал. Его тело напряглось ещё сильнее от непонимания. — Темницу? — произнёс император, и в его голосе всё ещё звенели отголоски смеха. — За такой… впечатляющий демарш? Он не стал продолжать. Вместо этого он легко развернулся, увлекая за собой Феликса, и шагнул с мягкого газона, усеянного обронёнными лепестками, на выложенную гладким камнем садовую дорожку. Он по-прежнему не отпускал принца, но теперь держал его не как трофей или пленника, а скорее… как что-то хрупкое и ценное, что он случайно подобрал, падающее с неба. — Знай я о таких… неординарных способностях моего жениха, — продолжил Хёнджин, его голос приобрёл задумчивые, почти восхищённые нотки, — Я бы, пожалуй, устроил смотр раньше. Взлом замков, лазанье по фасадам… — он слегка встряхнул Феликса, заставив того невольно вскрикнуть. — Выживание при падении с высоты второго этажа, пусть и с моей помощью. Впечатляюще. Они медленно двигались по дорожке в сторону дворца. Луна, вынырнув из-за облака, серебрила их фигуры. Феликс, всё ещё не верящий в происходящее, молчал, пытаясь осмыслить этот странный поворот. — Ну? — Хёнджин наклонился к его уху, и его дыхание снова обожгло кожу. — Что ещё вы умеете, ваше высочество? Кроме язвительных замечаний и уничтожения гардеробов? Есть ли у вас таланты, которые можно было бы применить… с меньшим ущербом для моего имущества и вашей шеи? И тут Феликса накрыло странное, совершенно неуместное чувство. Не страх. Не ярость. А смущение. Острое, щемящее, от которого щёки залил жар, к счастью, скрытый темнотой. Оно пришло от этой близости — от тёплой, твёрдой руки на его талии, от запаха миндаля, который теперь казался не таким враждебным, от низкого голоса, звучащего так… лично. И от самих слов. Это был не допрос. Это было… любопытство. — Я… — начал Феликс, и его голос прозвучал неуверенно, сбивчиво. Он сглотнул. — Я умею стрелять из лука. Он сказал это машинально, первое, что пришло в голову из навыков, которым его действительно учили как принца. Северный лук, тяжёлый, с тугой тетивой, для охоты на снежного барса или для обороны на стенах. Хёнджин на секунду замер. Потом Феликс почувствовал, как грудь императора, к которой он был прижат спиной, содрогнулась от нового, сдержанного смеха. — Лук, — повторил Хёнджин, и в его голосе прозвучала ухмылка, которую Феликс ненавидел и которая сейчас почему-то заставила его сердце ёкнуть. — Конечно. Острое зрение, твёрдая рука, терпение… да, в этом есть логика. Опасное сочетание. Острый язык, острый клинок и меткая стрела. Он снова тронулся с места, и его шаги стали чуть быстрее, увереннее. — Похоже, мне достался не просто жених. Мне досталась целая крепость. Со скрытыми ловушками и припасённым арсеналом. — он сделал паузу, и когда заговорил снова, в его тоне не осталось и тени насмешки, лишь твёрдая, непоколебимая констатация. — Что ж. Интересно будет узнать, что ещё скрывается за этими стенами. Феликс не ответил. Он просто позволил нести себя, чувствуя, как холодный металл кинжала давит на кожу, а по щекам разливается всё тот же предательский, необъяснимый жар. Он был пойман, унижен, выставлен на посмешище. Но почему-то в эту секунду это не казалось таким уж страшным. Потому что в голосе императора, в его странной реакции, он уловил не просто политический интерес. А некое… уважение. К его упрямству. К его дерзости. Даже к его опасности. И это смущало его куда больше, чем любая темница.

🌊🌊🌊

Солнце уже вовсю заливало комнату назойливым южным светом, когда Феликса разбудил не скрип двери и не привычный голос Минхо, будивший его с упрёком, а с тихим робким шёпотом: — Ваше высочество… Феликс с трудом разлепил веки, ощущая во рту вкус меди и в висках — тяжёлую, пульсирующую усталость. Ночь была почти бессонной. После того унизительного, нелепого, смущающего падения прямо в руки императора… после того, как тот пронёс его через половину дворца, не выпуская из своих стальных объятий, прямо до самых дверей его покоев… после того, как поставил на ноги, поправил сбившийся набок ворот его тёмной рубахи и сказал тем низким, вибрирующим в костях голосом: — Спокойной ночи, ваше высочество. Надеюсь, ваши следующие ночные прогулки будут менее… экстремальными… После всего этого Феликс завалился на кровать, чувствуя, как щёки горят огнём, а сердце стучит так, будто пытается вырваться из груди и сбежать обратно в сад. Он даже забыл… он, к своему стыду и ужасу, напрочь забыл о Минхо. Где его друг? Что с ним? Схватили ли его? Наказали? Но сейчас, сквозь туман недосыпа и смущения, он видел его. Минхо стоял у кровати, живой и невредимый. Но вид у него был… странный. Не испуганный, не измождённый. Скорее, задумчивый, даже слегка отрешённый. И щёки его тоже были окрашены лёгким румянцем, но не от бега. — Минхо, — хрипло произнёс Феликс, приподнимаясь на локте. — Ты… ты в порядке? Что было? Он тебя… — Всё в порядке, — быстро перебил его Минхо, избегая прямого взгляда. — Всё… улажено. Господин Хан… он всё понял. Или сделал вид, что понял. Мы… поговорили. — он запнулся и вдруг резко сменил тему, жестом указывая на дверь. — Его Величество прислал подарок. Утренний. Только теперь Феликс заметил, что в комнате, кроме них, находятся двое слуг в императорской ливрее. Они стояли почтительно, держа в руках… нет, не одежду, не драгоценности. Они держали лук. Не простой тренировочный, а целое произведение искусства. Лук был выполнен из тёмного, полированного дерева, гибкого и прочного, с изящными, плавными изгибами. Его рукоять была обтянута тончайшей кожей, а концы рогов украшены инкрустацией из серебра в виде стилизованных волн и солнца. Он выглядел одновременно мощным и невероятно красивым. Рядом слуга держал колчан из той же тёмной кожи, расшитый серебряной нитью. Из него торчали оперения стрел — ровные, аккуратные, с наконечниками из полированной стали. Феликс застыл, уставившись на подарок. В его сонной, перепутанной голове медленно складывалась картина. Ночь. Его признание, вырванное смущением и страхом: «Я умею стрелять из лука». И теперь… это. Это был не просто подарок. Это был ответ. Молчаливый, но кричащий. «Ты сказал, что умеешь. Докажи». Или, возможно: «Вот оружие, достойное тебя. Используй его, как хочешь». Или даже: «Мне интересно. Покажи мне больше». — Его Величество велел передать, — произнёс один из слуг, склонив голову, — Что восточный тир в нижнем саду к вашим услугам в любое удобное время. Охрана будет предупреждена. С этими словами слуги почтительно положили лук и колчан на резной сундук у стены и так же бесшумно удалились. В комнате воцарилась тишина. Феликс сидел на кровати, не в силах оторвать взгляд от тёмного, мерцающего серебром оружия. Его сердце, только-только успокоившееся за ночь, снова забилось учащённо, но теперь уже по другой причине. Не от страха. От странного, щемящего волнения. От вызова, который был так изящно брошен. Минхо, наблюдая за его лицом, осторожно кашлянул. — Похоже, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала тень той же задумчивости, что была в его взгляде, — Что твоя… ночная экскурсия произвела большее впечатление, чем мы думали. И не только на тебя. Феликс не ответил. Он медленно спустил ноги с кровати и босиком подошёл к сундуку. Его пальцы коснулись гладкой, прохладной древесины лука. Это была не грубая нордландская сосна. Это был южный, гибкий, смертоносный ясень или что-то вроде того. Он взял лук в руки, почувствовал его вес, баланс. Идеальный. Он поднял глаза и встретился взглядом с Минхо. В янтарных глазах принца уже не было ночного страха или смущения. Горел холодный, заинтересованный огонь. Огонь охотника, которому бросили вызов и дали в руки лучшее оружие. — Похоже, — сказал Феликс, и его голос прозвучал ровно и твёрдо, — Что правила вновь поменялись.

🌊🌊🌊

Феликс, конечно, хотел показать, что подачки императора ему не нужны. Он хотел с высокомерным видом отложить лук в дальний угол и забыть о нём, как забыл бы о любой другой попытке его купить или задобрить. Но… лук был слишком прекрасен. Слишком идеально ложился в руку. Слишком манил ощущением знакомой, забытой силы. Интерес, жгучий и неподдельный, грыз его изнутри, как та выдуманная моль — шелка. Однако гордость, эта вечная спутница нордландских принцев, оказалась сильнее. Он не потакал бы прихотям Хёнджина. Не бросится выполнять его негласный приказ. У него, как назло, были дела. Очередные, бесконечные свадебные хлопоты: примерка парадного облачения ещё более вычурного, чем всё предыдущее, обсуждение меню пира с придворным поваром, где Феликс едва сдерживался, чтобы не спросить, будут ли подавать ледяных крабов, беседа с главным церемониймейстером о порядке поклонов. К вечеру он чувствовал себя выжатым, как лимон, но гордым — он выстоял, не показал виду, что его что-то волнует, кроме предстоящей пытки под названием «свадьба». И вот, уже после ужина, когда тёплые сумерки окрасили небо в сиреневые тона, он наконец сдался. Отправив Минхо отдыхать, который весь день ходил с тем же странным, задумчивым выражением и периодически трогал свою щёку, будто вспоминая что-то, Феликс остался один. Он не стал надевать ничего особенного — просто тёмные, удобные штаны и простую рубаху, в которой не жалко было вспотеть. Лук и колчан уже ждали его, прислонённые к сундуку. Он взял их, ощутив странную смесь предвкушения и нервозности. Выйдя в коридор, он сразу наткнулся на одного из слуг — молодого парня с умными глазами, который, казалось, караулил его у дверей. — Его высочество желает пройти в тир? — почтительно спросил слуга, не выражая ни малейшего удивления. Феликс, слегка ошарашенный такой осведомлённостью, лишь кивнул. Слуга молча повернулся и пошёл впереди, указывая путь через лабиринт вечернего дворца. Они спустились по широкой лестнице, прошли через несколько внутренних двориков, где уже зажигали первые фонари, и, наконец, вышли в обширный, ухоженный сад. В его дальнем конце, у самой стены, Феликс увидел то, что искал: длинную крытую галерею, а перед ней — ряд соломенных мишеней с нарисованными концентрическими кругами. Слуга остановился у входа в галерею, склонился в почтительном поклоне и удалился, оставив Феликса наедине с тишиной наступающего вечера и его новым оружием. Воздух был тёплым, влажным, пахнул скошенной травой и ночными цветами. Феликс подошёл к столбу, где висела тетива для натяжения, и медленно, с благоговением, снял лук с плеча. Он вложил тетиву в зарубки на концах, почувствовав, как упругое дерево сопротивляется, сгибаясь в знакомую, смертоносную дугу. Звук натянутой тетивы — тихий, но насыщенный потенциальной мощью заставил его кожу покрыться мурашками. Он достал стрелу из колчана. Перо было мягким и ровным под пальцами, наконечник — холодным и острым. Он вложил стрелу, почувствовав, как выемка на её торце зацепилась за тетиву. И тут его охватило странное чувство. Ему показалось, что он сто лет не держал лук в руках. Его пальцы, помнившие каждую зазубрину на его старом, грубом нордландском луке, теперь скользили по идеально отполированной рукояти этого южного чуда. Поза казалась чужой, неудобной. Он поднял лук, прицелился в дальнюю мишень, сквозь которую уже проглядывали звёзды на темнеющем небе. Его руки дрогнули. Не от слабости. От неуверенности. От страха, что он промахнётся. Что не оправдает ни свой собственный миф, ни тот интерес, что прочитал во взгляде императора. Что окажется не тем опасным женихом, а просто мальчишкой, заигравшимся с дорогой игрушкой. Он замер, вдыхая тёплый, пряный воздух, пытаясь унять дрожь в пальцах. Где-то вдали закричала ночная птица. И в этой тишине, под пристальным взглядом собственных сомнений, Феликс понял, что это — не просто стрельба по мишеням. Это ещё один вызов. И на этот раз брошенный им самому себе. Феликс выдохнул — долго, медленно, выпуская из лёгких всё напряжение, все сомнения, всю накопленную за день ярость и смятение. Вместе с воздухом, казалось, ушла и дрожь в руках. Пальцы сомкнулись, отпустив тетиву. Резкий, чистый звук рассечения воздуха, и стрела умчалась вперёд и с глухим, удовлетворяющим звуком вонзилась прямо в самый центр дальней мишени. Соломенная подложка дрогнула, а древко ещё несколько секунд вибрировало, издавая тихое, победное жужжание. Феликс замер. Он не улыбался. Просто стоял, разглядывая свою метку, впившуюся в самую сердцевину цели. В груди что-то ёкнуло — не триумф, а скорее, глубокое удовлетворение. Он всё ещё помнил. Его руки помнили. Его душа помнила. — Неплохо, — раздался голос прямо у него за спиной. Низкий, бархатный, до боли знакомый. — Особенно учитывая, что вы, кажется, сомневались в собственных силах. Феликс вздрогнул так, что чуть не выронил лук. Его сердце, только-только успокоившееся после выстрела, снова забилось в паническом ритме. Он резко обернулся. Хван Хёнджин стоял в нескольких шагах от него, прислонившись к колонне галереи. На нём не было парадных одежд, лишь тёмный, простой кафтан. Он смотрел на Феликса, и в его глазах, отражавших последние отсветы заката, светилось то самое, неистребимое любопытство. — У вас странная привычка, ваше величество, — выпалил Феликс, и, ещё не оправившись от испуга, его голос звучал резче, чем он планировал. — Появляться из ниоткуда и пугать людей до полусмерти. Хёнджин не смутился. Напротив, на его губах расплылась медленная, искренняя улыбка — не насмешливая, а какая-то… тёплая. — Прошу прощения, ваше высочество, — сказал он, и в его голосе не было ни капли высокомерия, лишь игривая вина. — Я не хотел вас напугать. Просто не удержался от соблазна посмотреть. Вы так сосредоточенно целились… это было достойно зрелища. Феликс не знал, что ответить на такое извинение. Обычно он парировал насмешки язвительностью, а угрозы — дерзостью. Но эта… эта простая, человеческая реакция сбивала его с толку. Он почувствовал, как по его щекам разливается предательский, горячий румянец. Он ненавидел этот свой дар краснеть по любому поводу. Чтобы скрыть смущение, он резко отвернулся, снова опустив взгляд на лук. Его пальцы сами потянулись к колчану за новой стрелой. — Вы… вы наблюдали? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, вкладывая стрелу и натягивая тетиву. Это движение было уже увереннее. — С самого начала, — признался Хёнджин, не двигаясь с места. Его голос донёсся до Феликса, будто обволакивая его со спины. — С того момента, как только вы взяли лук в руки. Видел ваши сомнения. И видел, как вы их отбросили. Это было… впечатляюще. Феликс почувствовал, как румянец заливает не только щёки, но и шею, уши. Он зажмурился на секунду, пытаясь сосредоточиться на мишени, а не на том, что император наблюдал за его минутной слабостью. И тем более не на том, что это, кажется, произвело на него хорошее впечатление. — Это просто лук, — пробормотал он, целясь уже автоматически, тело само принимало выверенную, давно забытую позу. — И просто мишень. — Ничто не бывает «просто», когда это делаете вы, ваше высочество, — парировал Хёнджин, и в его голосе снова зазвучала та самая, едва уловимая усмешка. — Вы превращаете всё в… событие. Феликс не ответил. Он снова выдохнул и отпустил тетиву. Вторая стрела со свистом умчалась в темноту и с тем же точным звуком вонзилась рядом с первой, практически слившись с ней. В тишине сада, под пристальным взглядом императора, который больше не скрывался в тени, Феликс снова натянул лук. И на этот раз он уже не думал о смущении. Он думал о том, как воздух режет стрела, о звуке попадания, о твёрдости дерева в его руках. И о том, что где-то там, за его спиной, стоит человек, для которого его умение — не просто забавный факт, а что-то «впечатляющее». И почему-то это знание не злило его. Оно согревало. Опасным, тревожным, но невероятно живым теплом. Император явно не спешил уходить. Он стоял, как вкопанный, наблюдая за каждым движением Феликса с тем сосредоточенным вниманием, от которого по спине принца бежали мурашки — и отнюдь не только от страха. Тишина между выстрелами становилась всё более тягучей, насыщенной невысказанными вопросами и тем странным напряжением, что висело между ними с той самой ночи в саду. Феликс, выпустив очередную стрелу, не выдержал. Он резко опустил лук и обернулся, встречая непроницаемый взгляд Хёнджина. Тень от галереи падала на лицо императора, но Феликс видел, как в его глазах мерцают отблески далёких фонарей. — Ваше величество, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не как у взволнованного подростка. — На прошлой аудиенции вы упомянули… что детали, касающиеся свадьбы, а именно… — он запнулся, сглотнув, — Брачные обычаи, будут обсуждены позже. Прошла уже почти неделя. До свадьбы остаётся две недели. А я до сих пор… не в курсе. Он выпалил это одним духом, уставившись куда-то в область плеча императора, не в силах поднять глаза выше. Говорить об этом было неловко, унизительно, но страх неизвестности пересиливал смущение. Хёнджин молчал несколько секунд. Потом Феликс услышал лёгкий, сдержанный звук — что-то среднее между смешком и вздохом. — Вы хотите, чтобы я рассказал вам о брачных традициях и обычаях Меридиона, — медленно произнёс Хёнджин, и в его голосе зазвучала та самая, знакомая усмешка, — Прямо сейчас? Омеге, который держит в руках лук и только что продемонстрировал свою меткость? Нет, ваше высочество. У меня, признаться, довольно хороший инстинкт самосохранения. Я предпочту остаться в живых до самой церемонии. Феликс ощутил, как жар снова подступает к его лицу, но на этот раз от досады. Он хотел ответить что-нибудь колкое, но Хёнджин продолжил, и его тон из насмешливого стал более деловым, хотя в нём всё ещё вибрировала какая-то странная нота. — Традиций, связанных с браком, у нас действительно много. Некоторые устарели, некоторые соблюдаются. Вам, как будущему супругу императора, стоит о них знать. Чтобы не наступить на церемониальную мантию или… на что-то более важное. Он сделал паузу, давая словам просочиться. Феликс, всё ещё красный, слушал, настороженно приподняв бровь. — Поэтому, — продолжил Хёнджин, — Я предлагаю компромисс. Неформальные встречи. По вечерам. Здесь, в саду, или в одной из малых гостиных. Без послов, без свиты. Где я смогу… просветить вас относительно наших обычаев. А вы, — он слегка наклонил голову, — Сможете задавать вопросы. Любые. Пока не останется неясностей. Предложение повисло в воздухе, тёплом и ароматном. Оно было разумным. И чертовски опасным. «Неформальные встречи». «Без свиты». «По вечерам». Каждая фраза отзывалась в сознании Феликса тревожным, но почему-то не пугающим эхом. Это была ловушка? Новая игра? Или искренняя попытка сгладить острые углы перед неизбежным? Феликс колебался. Его взгляд скользнул по красивому, смертоносному луку в его руках, а затем вернулся к лицу Хёнджина. К этим тёмным глазам, которые сейчас смотрели на него без привычной насмешки, а с… ожиданием. С интересом. Разум кричал об опасности. О том, что оставаться наедине с этим альфой — всё равно что играть с огнём в пороховом погребе. Но другая часть его, та, что устала от неведения, от страха перед неизвестным, та, что всё ещё помнила стыд своего невежества на той аудиенции, — эта часть жаждала знаний. Хоть какой-то определённости. — Хорошо, — наконец сказал он, и его собственный голос прозвучал тише, чем он хотел. — Я согласен. Он постарался не думать о том, что это значит. О том, что они будут сидеть где-то в тишине, вдвоём. Он и этот чертовски красивый, умный, заносчивый, непредсказуемый альфа, от запаха которого у него до сих пор кружилась голова. Он постарался не думать о том, как тёплый вечерний воздух будет пахнуть не только жасмином, но и густым миндалём. И уж точно постарался не думать о том, что эти «уроки» могут оказаться куда более сложными и опасными, чем стрельба из лука в самый центр мишени.

🌊🌊🌊

Феликс лежал на спине, уставившись в роспись на потолке, где амуры и облака казались сейчас особенно глупыми и назойливыми. Он лежал на кровати, как трофейный ковёр, полностью отдавшись на милость (или немилость) Минхо, который метался по комнате с выражением лица, близким к паническому. — …и золотой шёлк с вышивкой — нет, слишком официально, он же сказал «неформально», но чёрный бархат — это уже как на похороны, а зелёный… опять зелёный, он же уже видел тебя в зелёном, надо что-то новое, но не вызывающее, боги, почему у них тут всё такое… откровенное или вычурное… — бормотал Минхо себе под нос, перебирая один наряд за другим, словно от этого выбора зависела судьба империи. Его пальцы нервно перебирали складки тканей. Феликс рассказал ему всё на следующее же утро. Словно выплеснув кипящий котёл сомнений и страхов прямо на голову ничего не подозревающего друга. Реакция Минхо была предсказуемой и живописной: сначала он побледнел, как полотно, потом покраснел, как флаг Меридиона, а затем начал метаться, повторяя на разные лады: «С императором?! Один на один?! Вечерами?! Обсуждать… это?! Феликс, ты с ума сошёл окончательно?! Это ловушка! Это… это что-то ужасное! Он же… он же альфа!» Феликс вяло отмахивался, уверяя, что это просто «просветительские беседы» и что лучше узнать правила игры, чем идти вслепую. Но даже он сам не очень верил в эту простоту. Потому что внутри него, под слоем трезвых аргументов, бушевало что-то другое. Это «что-то» заставляло его сердце биться чаще, стоит лишь подумать о сегодняшнем вечере. Не от страха. Нет, страх был, он висел холодным камешком где-то в глубине желудка. Но поверх него накатывала волна странного, щемящего волнения. Ожидания. Любопытства, острого и живого, как голод. Его мысли путались, сбиваясь с логичных троп на опасные, неисследованные тропинки. Он вспоминал твёрдые руки, поймавшие его в саду. Низкий голос, звучавший так близко у уха. Тёмные глаза, наблюдавшие за ним без привычной насмешки, а с чем-то вроде… уважения? Интереса? Он думал о луке, о точном попадании стрелы, о том, как император сказал: «Это было впечатляюще». Эти слова горели где-то внутри, как маленькое, запретное солнце. А потом мысли скатывались к сути этих «бесед». К брачным обычаям. К тем самым «деталям», о которых он боялся даже думать. И волнение смешивалось со стыдом, а стыд с каким-то тёплым, тревожным смущением. Обсуждать такое с ним? С этим человеком, который одновременно был и врагом, и тюремщиком, и… и кем-то ещё, кого Феликс ещё не мог определить? — Ладно! — Минхо выдохнул, наконец остановившись перед ним с двумя костюмами в руках. Один — дымчато-серый, из лёгкой ткани, строгий и элегантный. Другой — цвета тёмной лаванды, из тончайшего шёлка, с едва заметной серебряной вышивкой по краям. — Серый — безопасно, солидно, нейтрально. Лавандовый… — Минхо замялся, — Лавандовый… он подчеркнёт цвет глаз. И выглядит менее официально. Феликс, не отрывая взгляда от потолка, махнул рукой в сторону лавандового. — Бери этот. — Ты уверен? — Минхо посмотрел на него с новой порцией ужаса. — Это же почти… намёк. — Намёк на что? — огрызнулся Феликс, наконец поднимаясь на локте. — На то, что я не собираюсь выглядеть как один из сановников? Давай уже. И перестань паниковать. Это просто разговор. «Просто разговор», — повторил он про себя, уже не веря в это ни на йоту. Он встал и позволил Минхо облачать себя в мягкий, прохладный шёлк цвета вечерних сумерек. Ткань облегала тело, но не стесняла движений. В зеркале он видел своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами от бессонницы, но с каким-то новым, незнакомым блеском в янтарной глубине. Не от ярости. От нервозного, живого ожидания. Минхо, закончив, отступил на шаг и вздохнул, сложив на груди руки. — Просто… будь осторожен, — тихо сказал он, и в его голосе уже не было паники, лишь глубокая, дружеская тревога. — И помни, что у тебя всё ещё есть я. Даже если… даже если придётся снова отвлекать главнокомандующего. Уголок рта Феликса дрогнул в подобии улыбки. — Спасибо, Минхо-я. За всё. Он повернулся к двери, чувствуя, как лавандовый шёлк мягко шелестит при каждом движении, а сердце отбивает дробь, словно пытаясь вырваться из клетки груди и умчаться вперёд, навстречу вечеру, темноте и тому единственному, кто ждал его в тишине сада. Он шёл не на переговоры. Он шёл на минное поле собственных эмоций, и единственным проводником у него был тот, кто, возможно, и расставил все эти мины.

🌊🌊🌊

Феликс появился в саду, когда последние лучи солнца уже полностью уступили место синеватым сумеркам. Воздух был наполнен запахом влажной земли, ночных цветов и чего-то сладкого, что он не смог опознать. Сад казался пустым — лишь тихий шелест листвы да отдалённый плеск фонтана нарушали тишину. И он уже ждал. Хван Хёнджин стоял у каменной скамьи, увитой цветущим жасмином, в простом тёмном костюме. Он не сидел, не пытался выглядеть расслабленным. Он просто был, как часть этого вечернего пейзажа — тёмный, прямой, неотъемлемый. Его взгляд, острый и всевидящий даже в полумраке, сразу нашёл Феликса. Принц почувствовал, как под этим взглядом его лавандовый шёлк будто прилипает к коже. Он медленно подошёл, стараясь, чтобы шаги были бесшумными и уверенными. И был бесконечно рад, что кроме них двоих здесь никого не было. Ни посла, ни слуг, ни даже призрака Минхо в отдалении. Только они. И эта звенящая тишина. — Вы пришли, — произнёс Хёнджин, и в его голосе не было ни удивления, ни торжества. Была лишь констатация факта, который, казалось, доставлял ему удовольствие. Его взгляд скользнул по фигуре Феликса, от светлых волос, собранных в простой узел, до кончиков лёгких сапог. — И выглядите… очень красиво. Этот цвет вам к лицу. Феликс замер. Чёрт возьми. Опять. Горячая, предательская волна хлынула от шеи к самым корням волос, заливая щёки таким румянцем, который, он был уверен, виден даже в темноте. Он ненавидел эту свою неспособность контролировать собственную физиологию. Он пробормотал что-то невразумительное, что должно было звучать как «благодарю», но вышло скорее как сдавленный стон. Хёнджин, к его удивлению, не стал поддразнивать. Увидев его смущение, он лишь улыбнулся — не той хищной ухмылкой, а чем-то более мягким. И жестом пригласил пройтись по аллее. — Пройдёмся. Вечер слишком хорош, чтобы стоять на месте. Они зашагали по выложенной гладким камнем дорожке, и сначала между ними повисло молчание. Но оно не было неловким. Оно было насыщенным, как воздух перед грозой, полным невысказанного. Феликс чувствовал рядом присутствие альфы всем своим существом — запахом горького миндаля, который теперь казался менее враждебным, более… сложным, звуком его ровного дыхания, самим пространством вокруг, которое будто искрилось от его уверенности. Потом Хёнджин заговорил, и, к облегчению Феликса, начал он не с того, чего тот боялся больше всего. Он начал с нейтрального. С обрядовых мелочей, с символики. — За три дня до свадьбы, — начал император своим низким, размеренным голосом, который идеально ложился на вечернюю тишину, — Вы проведёте ночь в Храме Утренней Зари. Это ритуал очищения и размышлений. Вас будут сопровождать только жрецы. Никто из альф, даже я, не будет вас видеть до самой церемонии. Феликс слушал, кивая, поглядывая на контуры экзотических цветов в клумбах. Это было… терпимо. Даже интересно. Храм, жрецы, уединение — всё это напоминало ему о северных ритуалах прощания с отчим домом, хоть и в более изнеженном варианте. Хёнджин продолжал, рассказывая о церемониальных кубках, которые нужно будет выпить одновременно, о ткани, которой свяжут им запястья на время клятв, о том, как они должны будут вместе зажечь огромную свечу — символ нового совместного очага. — После этого, — голос Хёнджина на секунду стал чуть твёрже, — Вас проведут в отдельные покои для… подготовки. Там вам помогут облачиться в брачные одежды. Они… отличаются от парадных. Феликс почувствовал, как его сердце сделало непроизвольный скачок. Вот оно. Граница, за которой начиналась территория его страхов. Он украдкой взглянул на Хёнджина, но тот смотрел прямо перед собой, его профиль в сумерках казался высеченным из тёмного мрамора. Внутри у Феликса клокотали вопросы. Какие это «одежды»? В чём именно будет заключаться «подготовка»? Что будет после? Но язык, обычно такой острый и готовый к бою, сейчас казался ватным и бесполезным. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст не язвительную реплику, а начнёт мямлить, заикаться, выглядеть жалким и несмышлёным ребёнком. А этого он не мог допустить. Не перед ним. Поэтому он молчал. Просто шёл рядом, разглядывая причудливые формы тропических цветов, и пытался унять дрожь в пальцах, спрятанных в складках лавандового шёлкового халата. А Хёнджин, не настаивая, не подталкивая, вёл его дальше по аллее, продолжая рассказ о менее опасных традициях — о свадебных дарах гостей, о первой совместной трапезе, о том, как они должны будут появиться перед народом на балконе на следующее утро. Но каждое нейтральное слово, казалось, лишь подчёркивало ту огромную, неозвученную часть, что висела между ними в вечернем воздухе. И Феликс понимал, что рано или поздно ему придётся задать вопрос. Но не сегодня. Сегодня он был просто тенью в лавандовом шёлке, слушающей низкий, гипнотический голос своего будущего мужа, под пристальным взглядом которого цветы в саду казались особенно яркими, а ночь — тёплой и бесконечно тревожной.

🌊🌊🌊

Следующая встреча случилась только через три дня. Три долгих, изматывающих дня, которые слились в один нескончаемый поток мелких и крупных хлопот. Оба были настолько заняты и вымотаны подготовкой, что вечерние «беседы» пришлось отложить. Феликс тонул в тканях, дегустациях блюд и бесконечных спорах о порядке процессии. Хёнджин, судя по редким, промелькнувшим в коридорах взглядам, был погружён в государственные дела и приём иностранных делегаций, уже начавших съезжаться. Их встреча состоялась не в саду, а в закрытой оранжерее — огромном стеклянном павильоне, где даже ночью царила влажная, душная теплота и стоял густой, пьянящий аромат сотен экзотических растений. Воздух был тяжёл, как шёлковый полог, а тишину нарушало лишь тихое потрескивание огня в фонарях и редкое падение капель воды на каменный пол. Феликс пришёл в тёмно-бордовом наряде. Это был компромисс между формальностью и комфортом: высокий ворот, но мягкая, струящаяся ткань, длинные рукава, но облегающий крой, который не скрывал линий тела. Он чувствовал себя в нём менее уязвимым, чем в лавандовом шёлке, но всё же… нарядным. Хёнджин уже ждал его, стоя у огромного куста с гигантскими, восковыми цветами неземного синего цвета. Когда Феликс вошёл, император обернулся. И… замер. Его взгляд, обычно такой быстрый и контролируемый, на секунду застыл, скользнув по фигуре принца от ног до головы. В нём не было вульгарной оценки, лишь глубокая заинтересованность. Он смотрел так, словно видел его впервые. Или видел что-то новое. Этот пристальный, немой взгляд смутил Феликса больше, чем любые слова. Он почувствовал, как под тканью по коже пробежали мурашки. Он опустил глаза, делая вид, что поправляет манжет. Хёнджин, будто опомнившись, слегка кашлянул и жестом пригласил его подойти. — Проходите. Здесь, по крайней мере, не дует, — сказал он, и в его голосе Феликсу почудилась какая-то новая, чуть хрипловатая нота. Они начали прогулку по узким, выложенным мозаикой дорожкам меж зарослей невиданной зелени. Хёнджин снова, как и в прошлый раз, взял на себя роль рассказчика. Он говорил о том, как проходит обмен клятвами, о том, кто из старейшин будет их произносить, о музыке, что будет сопровождать каждый этап. Всё так же нейтрально, осторожно обходя самое главное. Феликс слушал, кивая, задавая иногда короткие, деловые вопросы. Но его внимание то и дело отвлекалось. Оранжерея была волшебным местом. В свете редких фонарей, спрятанных в листве, цветы светились призрачным, нереальным светом. Он видел огромные лилии с лепестками, испещрёнными узорами, как драгоценная парча, маленькие, яркие, как капли крови, орхидеи, свисающие с веток, пушистые, нежные соцветия, похожие на облака, зацепившиеся за стебли. Он замедлил шаг, разглядывая один особенно необычный цветок. Он был цвета лунного света, с тонкими, полупрозрачными лепестками, которые изгибались в странных, закрученных спиралях. От него исходил лёгкий, холодный аромат, напоминающий о далёком севере. Хёнджин, заметив его заворожённость, остановился. — Лунная спираль, — произнёс он, следуя за взглядом Феликса. — Редкий вид. Растёт только в высокогорных долинах на востоке Эострии. Цветёт раз в несколько лет и только ночью. Считается, что его аромат приносит ясные сны. Феликс, не отрывая глаз от хрупкого творения, тихо сказал: — Он красивый. Такой… другой. Он даже не подумал о том, что говорит. Слова вырвались сами, простые и искренние, лишённые обычной язвительности или защиты. Хёнджин не ответил. Он лишь снова посмотрел на Феликса, потом на цветок, и что-то мелькнуло в его глазах — быстрая, неуловимая мысль. Беседа продолжилась, они обошли почти всю оранжерею, и Хёнджин, закончив рассказ о порядке свадебного пира, отпустил Феликса, пожелав спокойной ночи. Их прощание было таким же сдержанным, как и встреча. А на следующее утро, когда Феликс, измученный очередным сном, полным тревожных образов, с трудом открыл глаза, его взгляд упал на прикроватную тумбу. Там стояла невысокая, изящная ваза из молочно-белого фарфора. А в ней — несколько стеблей Лунной спирали. Их призрачные, закрученные лепестки дрожали от лёгкого сквозняка с балкона, наполняя комнату тем самым холодным, ясным ароматом, что напоминал о далёких горах и спокойных снах. Рядом не было записки. Никаких объяснений. Только цветы. Красивые, нежные, абсолютно немые, но говорящие громче любых слов. Феликс сел на кровати, уставившись на неожиданный подарок. Его сердце, всегда такое стойкое и яростное, на этот раз не билось в панике. Оно тихо, но настойчиво стучало о рёбра, наполняя грудь странным, тёплым смущением и чем-то ещё… чем-то, что было очень похоже на крошечную, запретную радость. Он протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев холодного, шелковистого лепестка, и почувствовал, как по его лицу растекается предательская улыбка, которую он не мог — да и не хотел скрыть.

🌊🌊🌊

Минхо, конечно, замечал. Он, знавший Феликса лучше, чем кто-либо другой в этом мире, не мог не видеть перемен. Как взгляд принца, обычно прямой и насмешливый, теперь скользил по коридорам, бегло выискивая в толпе слуг и придворных высокую, тёмную фигуру. Как он возвращался после их вечерних «бесед» — не просто красный от смущения, а какой-то… размягчённый. С глазами, чуть затуманенными далёкими мыслями, и с лёгкой, неуловимой улыбкой, тронувшей губы, когда он думал, что на него не смотрят. Он стал менее едким, более задумчивым. И Минхо, наблюдая за этим, чувствовал странную смесь тревоги и… надежды. Феликс продержался несколько дней после появления цветов. Он хранил молчание, как драгоценную, но опасную тайну. Но после очередной встречи — на этот раз в малой библиотеке, где Хёнджин подарил ему изящную брошь в виде ветки зимней вишни, сделанную из белого золота и крошечных рубинов, точно передающих цвет спелой ягоды, терпение лопнуло. Он ворвался в свои покои, где Минхо как раз раскладывал вечерний чай, схватил кувшин с водой, выпил залпом, а потом, поставив его с таким стуком, что чашки звякнули, обернулся к другу. — Я не понимаю! — выпалил он, и в его голосе звучала не ярость, а отчаянная, искренняя растерянность. — Зачем он это делает, Минхо? Зачем? Минхо, не моргнув глазом, поставил на место задрожавшую чашку. — Что именно «это», ваше высочество? — спросил он с подчёркнутой учтивостью, хотя уже знал ответ. — Всё! — Феликс развёл руками, и брошь на его груди сверкнула в свете ламп. — Цветы! Брошь! Эти… эти прогулки, эти разговоры! Зачем он возится со мной? Зачем тратит время? Он же император! У него куча дел, куча… куча любовников, наверное! Он мог бы просто отдать приказ, прислать ко мне какого-нибудь придворного евнуха с инструкциями, как себя вести в брачную ночь, и всё! Зачем… зачем он сам? Он говорил быстро, сбивчиво, его янтарные глаза горели смятением. Он снова потянулся к кувшину, но передумал, просто схватившись руками за край стола, будто ища опоры. — После свадьбы он наверняка забудет обо мне, — продолжал он, уже тише, с горечью. — У него появятся новые забавы, новые интересы. А я… я останусь в своих покоях с видом на море и с кучкой бесполезных подарков. Так зачем всё это сейчас? Зачем создавать эту… эту иллюзию? Минхо молчал, давая ему выговориться. Потом он медленно подошёл ближе и, глядя прямо в глаза своему взволнованному другу, задал вопрос, тихий и смертельно точный: — А что ты хочешь, Феликс? Чтобы он перестал? Чтобы эти встречи, эти подарки, это внимание прекратились? Или… — Минхо сделал крошечную, но многозначительную паузу, — ты хочешь, чтобы он не забыл о тебе после свадьбы? Вопрос повис в воздухе, и Феликс замер. Он смотрел на Минхо широко раскрытыми глазами, в которых отражался весь его внутренний хаос. Его рот приоткрылся, чтобы тут же выдать язвительный отпор, отрицание, привычную браваду… но слова застряли в горле. Потому что правда, холодная, ясная и ужасающая, поднялась из самых глубин его души, куда он даже боялся заглядывать. Он хотел. Он хотел, чтобы эти вечера не заканчивались. Хотел, чтобы этот низкий голос продолжал рассказывать ему о звёздах, о цветах, о чём угодно. Хотел видеть тот особенный, заинтересованный взгляд, направленный на него. Хотел, чтобы брошь на его груди была не просто подарком, а… напоминанием. Чтобы император, каким бы занятым и могущественным он ни был, не забыл. И это осознание ударило его с силой опрокидывающего урагана. Он отшатнулся от стола, будто его ударили. — Нет, — прошептал он, но это было не отрицание правды, а отчаянная попытка отвергнуть её. — Нет, это… это не так. Я же… я же говорил тебе. Я говорил, что никогда… что он со своими любовниками… что я… Он вспомнил свои собственные слова, произнесённые с ледяной уверенностью всего несколько недель назад, когда они копались в земле сада. Он говорил о роли инкубатора, о будущем забвении, о том, что его единственная задача — родить наследника, а потом его оставят в покое. Он говорил это с такой горькой, циничной убеждённостью. А теперь… теперь он стоял здесь, сжимая в потных ладонях край стола, с сердцем, рвущимся к человеку, которого он тогда так презирал и боялся, и с ужасом понимая, что стал заложником не только политического договора, но и своих собственных, внезапно оживших чувств. Минхо смотрел на него, и в его глазах не было ни осуждения, ни триумфа. Была лишь глубокая, понимающая грусть и тень собственной, ещё неразобранной тревоги, связанной с другим альфой в синем мундире. — Да, — тихо сказал Минхо. — Ты говорил. Но люди, Феликс, имеют дурную привычку меняться. Особенно когда на них обращают внимание. Особенно когда это внимание… искреннее. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как мир кружится вокруг. Он больше не мог отрицать. Предательское желание уже поселилось в его сердце, согревая его изнутри тем самым опасным, тёплым светом, который он так боялся впустить. Он боялся этой надежды. Боялся, что она разобьётся. Но заглушить её уже не мог.

🌊🌊🌊

Но Феликс, как бы ни рвалось его сердце навстречу этому опасному теплу, не мог себе этого позволить. Его разум, закалённый в ледяных водах нордландского цинизма, бил тревогу. Влюбиться в императора? В человека, чья жизнь была публичным достоянием, чьи чувства были ему недоступны? Это было не просто глупостью. Это было самоубийством. Он не должен был обрекать себя на дополнительные страдания. Его судьба и так была прописана — брак, долг, наследник, возможное забвение. Добавлять к этому муки неразделённой привязанности значило превратить свою золотую клетку в ад. Он видел, как его отец относился к его папе после того, как он родил трёх сыновей наследников — с холодной, почтительной отстранённостью. А Хёнджин был императором. У него была целая империя, чтобы забывать. Феликс был уверен, что Хёнджин забудет о нём. Эти вечера, подарки, внимание — всё это было частью игры по приручению дикого зверя. Или, в лучшем случае, мимолётным капризом, интересом к необычной игрушке. Мысль о том, что император мог испытывать к нему что-то настоящее, что-то большее, чем любопытство или политический расчёт, даже не приходила ему в голову. Это казалось таким же невероятным, как снег в пустыне Огненных Песков. Именно поэтому, когда наступил вечер очередной встречи, Феликс принял решение. Жестокое, отчаянное, но необходимое. Нужно было поставить точку. Прекратить эту опасную иллюзию. Вернуться к холодной, честной реальности сделки. Он приказал Минхо принести самый откровенный наряд из тех, что ему прислали после «нашествия моли». Тот, что он тогда мысленно приговорил к уничтожению, но в итоге оставил в самом дальнем углу шкафа. Наряд был из тончайшего чёрного шифона. Он состоял из шаровар, таких лёгких, что они колыхались при малейшем движении, и топа, который больше походил на сетку из серебряных нитей, чем на одежду. Он оставлял открытыми плечи, большую часть спины, живот и бока. Это был наряд соблазнителя. Или жертвы. Идеальный для того, чтобы напомнить и себе, и ему, о сути их союза. Минхо, одевая его, молчал. Его пальцы дрожали, застёгивая хлипкие застёжки. Он видел решимость в глазах друга и понимал, что это — акт отчаяния. — Ты уверен? — только и выдохнул он, когда закончил. — Абсолютно, — ответил Феликс, и его голос звучал ледяной сталью, которой не было в его дрожащих внутри коленях. Он посмотрел на себя в зеркало. Призрак в чёрном и серебре, хрупкий и вызывающий. Именно таким он и должен был быть. Не застенчивым юношей, краснеющим от комплиментов, а товаром по договору. — Сегодня мы выясним всё, что мне нужно знать. И на этом всё закончится. Он вышел в коридор, чувствуя, как ночной воздух ласкает его обнажённую кожу сквозь шифон. Каждый шаг отдавался в нём эхом собственной глупости, но он шёл вперёд, подняв голову. Его план был прост: заставить Хёнджина говорить о самом главном. О деталях, которых он так боялся. Выслушать всё, как приговор. И тогда… тогда, возможно, эта дурманящая надежда внутри него наконец умрёт, задавленная холодом фактов. А его сердце, очерствев, снова станет льдом, каким и должно быть у принца Королевства Зимнего Рассвета.

🌊🌊🌊

Феликс понимал, что его наряд вызовет реакцию. Он ждал насмешливого замечания, холодной оценки, возможно, даже лёгкого раздражения. Он был готов парировать, сохраняя ледяное выражение лица. Но он честно не ожидал, что император… замрёт. Хёнджин стоял в начале галереи, у высокой арки, обрамлённой вьющимися розами. Когда Феликс появился в поле его зрения, его рука, поправлявшая складку на рукаве, застыла на полпути. Его взгляд, обычно такой быстрый и контролируемый, упал на фигуру принца и… прилип. Он скользнул по обнажённым плечам, по серебряной сетке, лишь призрачно прикрывающей грудь, по открытым бокам, по чёрному шифону, струившемуся вокруг ног, как дым. На лице Хёнджина не было ни похоти, ни восхищения. Было чистое, немое изумление. И что-то ещё — тёмная, быстрая вспышка, промелькнувшая в глубине глаз, которую Феликс не сумел расшифровать, но от которой по его собственной коже побежали мурашки. Молчание затянулось. Феликс, под грузом этого пристального, тяжёлого взгляда, изо всех сил заставлял себя не сжиматься, не отворачиваться, не пытаться прикрыться руками. Жар поднимался к его лицу, но он гнал его прочь, стискивая зубы. Он стоял, выпрямив спину, позволяя себя разглядывать, как экспонат. Наконец Хёнджин откашлялся. Звук был глухим, неестественным. — Пройдёмся, — произнёс он, и его голос звучал чуть хриплее обычного. Он жестом указал вперёд, вдоль галереи, с видом на долину, где уже зажигались первые огоньки. — Луна сегодня… будет особенно яркая над озёрами. Он снова попытался увести разговор в нейтральное, безопасное русло. Как будто ничего не произошло. Как будто Феликс был одет в свой обычный, скромный наряд. И тут Феликс, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения, не выдержал. Он не позволит этому продолжаться. Не позволит снова утонуть в этом обманчиво-тёплом потоке слов о звёздах и цветах. — Ваше величество, — его собственный голос прозвучал резко, перебивая начало императорской речи. Феликс заставил себя не дрожать, вцепившись ногтями в ладони. — Я прошу вас… рассказать мне о деталях. Собственно, самой ночи. Есть ли какие-то обязательные… традиции? Ритуалы? Мне… мне не хотелось бы перетруждать вас, особенно сейчас, когда до свадьбы остаётся чуть больше недели. Лучше узнать всё заранее. Он выпалил это на одном дыхании, глядя куда-то в пространство над плечом Хёнджина. Каждое слово обжигало губы, но он говорил, пока не закончил. Наступила тишина, ещё более гнетущая, чем до этого. Хёнджин замер, повернувшись к нему. Его лицо, обычно такое непроницаемое, выражало теперь не изумление, а что-то вроде… разочарования? Досады? — Неужели, — медленно, растягивая слова, начал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни гнева, — Вам так не нравятся наши вечера, ваше высочество, что вы готовы разменять их на… сухое перечисление процедур? Вы торопите события. Этот вопрос, такой прямой и лишённый императорского пафоса, застал Феликса врасплох. Его маска холодной решимости дрогнула. Он почувствовал, как краска всё же пробивается на щёки, как дыхание сбивается. Он попытался сдержаться, но слова, которые он носил в себе всё это время, вырвались наружу, подгоняемые обидой, страхом и отчаянным желанием докопаться до правды. — Не притворяйтесь, — вырвалось у него, и голос его дрогнул, выдавая всё то смятение, что он пытался скрыть. — Не притворяйтесь, будто вам не всё равно на меня. Не притворяйтесь, будто эти… эти ухаживания что-то значат. Он сделал шаг вперёд, и чёрный шифон колыхнулся вокруг него, как грозовое облако. — Вы — император. Вы можете иметь кого угодно. А я — политический актив. Вы таким… таким наглым образом ухаживаете, задариваете подарками, заставляете… — он чуть не сказал «влюбляться», но вовремя остановился, — Заставляете думать, что я могу быть чем-то большим, чем просто инкубатор для вашего наследника! Но мы оба прекрасно понимаем, что после свадьбы всё это закончится! Так зачем тянуть? Зачем мучить? Лучше сразу сказать, как всё будет на самом деле! Он закончил, тяжело дыша, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Он сказал это. Выложил начистоту свои самые большие страхи, свою горечь, свою… свою раненую надежду. И тогда он увидел, как выражение на лице Хёнджина меняется медленно, но неотвратимо. Досада и разочарование уступают место чему-то иному. Его брови слегка сдвинулись, губы сжались в тонкую, жёсткую линию. В его тёмных глазах, всегда таких уверенных и контролируемых, вспыхнула настоящая, живая искра. И это была не ярость. Это было почти… оскорбление. — «Мучить», — повторил Хёнджин тихо, и в этом слове прозвучала такая холодная, сдержанная сила, что Феликс невольно отступил на шаг. — Вы называете это мучением, ваше высочество? Проводить время с вами? Дарить вам цветы, которые напоминают мне о ваших глазах? Рассказывать вам о моей стране, надеясь, что она когда-нибудь станет и вашей? Вы считаете это… наглым ухаживанием, рассчитанным на то, чтобы «закончиться»? Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли вплотную. Запах горького миндаля, густой и властный, обволок Феликса, но на этот раз в нём не было угрозы. Была какая-то иная, более опасная интенсивность. — Позвольте мне прояснить одну вещь, — продолжил Хёнджин, и каждое его слово падало, как отточенная глыба льда. — Я не притворяюсь. И после свадьбы ничего не «закончится». Разве что начнётся уже что-то другое, и если вы думаете, что я трачу своё время и внимание на то, чтобы потом «забыть»… то вы жестоко ошибаетесь. Не только в отношении меня. Но и, как мне кажется, в отношении самого себя. Феликс загнанно дышал, его грудь высоко вздымалась под серебряной сеткой, которая теперь казалась не защитой, а смехотворно хрупкой преградой. Слова императора, жёсткие, ясные, лишённые привычной двусмысленности, ударили в него с такой силой, что вышибли весь воздух из лёгких и все заранее подготовленные аргументы из головы. «Жестоко ошибаетесь». Эти слова звенели в его ушах, смешиваясь с гулом собственной крови. Он смотрел на Хёнджина. На эти тёмные, горящие сейчас незнакомым огнём глаза, на сжатые губы, на резкую линию скулы. Он видел не императора или владыку. Он видел мужчину. Альфу, который только что выставил напоказ свою уязвимость — уязвимость от того, что его мотивы были так грубо истолкованы. И в этом взгляде, в этой близости, в этом густом, опьяняющем воздухе между ними, что-то в Феликсе оборвалось. Разум, кричавший об опасности, о самосохранении, о ледяных стенах, замолчал. Заглушённый более древним, более сильным инстинктом. Инстинктом, который не терпел расстояния, не выносил недоговорённостей, требуя действия. Феликс, не отводя взгляда, медленно, будто во сне, приподнялся на носки. Его движения были неуверенными, и он не думал о последствиях. Не думал ни о чём, кроме того, чтобы стереть это выражение с лица Хёнджина. Чтобы проверить, настоящий ли этот огонь в его глазах. Чтобы… чтобы просто перестать чувствовать эту невыносимую пустоту неведения. Его губы, слегка приоткрытые от прерывистого дыхания, коснулись губ императора. Прикосновение было лёгким, неумелым и невинным. Мимолётное касание, больше похожее на вопрос, чем на действие. Хёнджин замер. На целую вечность, растянувшуюся в одно мгновение. Его тело стало каменным под ладонью Феликса, упёршейся ему в грудь. Казалось, даже воздух перестал двигаться. А потом… потом всё изменилось. Железная хватка обвила талию Феликса, притягивая его так близко, что шифон их одежд смешался воедино. Хёнджин не просто ответил на поцелуй. Его губы стали твёрже, увереннее, безжалостно лишая Феликса инициативы и дыхания. Феликс издал тихий, задыхающийся звук — не протеста, а чистого шока. Его пальцы вцепились в ткань халата императора, цепляясь за неё, как за спасительную соломинку в водовороте ощущений. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до жара, исходившего от тела Хёнджина, до густого, опьяняющего аромата миндаля, который теперь казался не враждебным, а… принадлежащим ему. Ему одному. Хёнджин целовал его жарко, влажно, без тени прежней сдержанности. Его язык настойчиво просил, а потом и требовал входа, и Феликс, оглушённый, потерявший всякую опору, позволил. Он отвечал несмело, неумело, больше вздохами и тихими, прерывистыми звуками, чем действием, но он отвечал. Его собственные губы учились движению, его пальцы все глубже впивались в ткань халата, притягивая альфу ещё ближе, будто пытаясь слиться воедино, чтобы этот водоворот не отпускал. Когда Хёнджин наконец оторвался, это было резко, как обрыв. Они остались стоять нос к носу, их дыхание смешалось в одном неровном, прерывистом ритме. Губы Феликса горели, опухшие и чувствительные, а в ушах стоял гул. Император не отпускал его. Его рука по-прежнему лежала на талии, пальцы впивались в обнажённую кожу сквозь шифон, оставляя метки, которые Феликс почувствует позже. Хёнджин смотрел на него, и в его тёмных глазах, обычно таких ясных, бушевала настоящая буря. — Я, — начал он, и его голос был низким, хриплым от только что пережитого, пробивающимся сквозь тяжёлое дыхание, — Не просто ухаживаю за тобой, Феликс. Он произнёс имя без титула, впервые. Оно прозвучало на его языке грубо, по-свойски, но от этого стало только реальнее. — Я не забавляюсь. Не веду какую-то игру, чтобы потом отложить тебя в сторону, как красивую безделушку. — его пальцы сжались сильнее, заставляя Феликса вздрогнуть. — Ты думал, что я отстану от тебя после свадьбы? Забуду? Займусь «более важными делами»? Он наклонился так близко, что его лоб почти коснулся лба Феликса. Его запах, густой и властный, заполнил собой всё пространство. — Ошибаешься. Не теперь. Не теперь, когда ты сам… — он прервался, и его взгляд скользнул по опухшим, покрасневшим губам Феликса, — Когда ты сам дал мне понять, что ты не просто обязанность. Не просто приложение к договору. Он отстранился на полшага, но его рука не ослабла. — Так что забудь свои глупые страхи о забвении. Забудь о любовниках, которых у меня нет, и о которых ты, видимо, наслушался глупых сплетен. Ты — мой жених. Скоро станешь моим супругом. И я не собираюсь «отставать» от того, кто принадлежит мне. Ни через неделю, ни через год, ни через десять лет. Понял? Это не было любовным признанием. Это был ультиматум. Заявление о праве собственности, произнесённое с такой грубой, первобытной уверенностью, что у Феликса перехватило дух. Но в этой грубости не было оскорбления. Была… честность. Жестокая, прямолинейная, но честность. Это было не «я могу тебя полюбить», а «ты мой, и я никуда не денусь». И странным образом, после всех этих недель неопределённости, страха и сладких намёков, именно эти слова, эти властные, не терпящие возражений утверждения, принесли Феликсу первое за долгое время чувство… безопасности. Опасной, огненной, но безопасности. Он не будет забыт. Его не бросят. Его… его хотят. По-настоящему. Он не нашёл слов в ответ. Он просто кивнул, коротко и резко, чувствуя, как по его щекам катятся две предательские, горячие слезы, которых он даже не заметил, пока они не упали на кожу его груди, остывая на раскалённой коже. Он не отводил взгляда от Хёнджина, позволяя ему видеть всё — и свой страх, и своё облегчение, и ту новую, робкую надежду, что начала пробиваться сквозь лёд его души, согретая жаром этого поцелуя и жёсткостью этих слов.