Император его сердца

Год спустя. Феликс налетел на Минхо, едва тот успел переступить порог личных покоев императора. Крепко обнимая друга, он рассмеялся — звонко, свободно, так, как умел только в его присутствии. Диадема на голове опасно качнулась, и Минхо пришлось ловко поддержать её, не размыкая объятий. — Только не говорите, что вы бежали через весь дворец, — пробормотал Минхо, чувствуя знакомый запах зимней вишни. — Его Величество в курсе, что его супруг носится по коридорам сломя голову? — Хёнджин на совете, — отмахнулся Феликс, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо другу. Его глаза сияли. — Говори. Как прошло? Как вы? Минхо, который за год в Меридионе научился держать лицо при любых обстоятельствах, всё же не смог сдержать слабую улыбку, тронувшую уголки губ. — Вы спрашиваете о медовом месяце так, будто не сами устроили эту свадьбу, — заметил он. — Я устроил не свадьбу, — поправил Феликс, наконец отпуская друга и жестом приглашая его к низкому дивану у балкона, где стоял кувшин с охлаждённым соком. — Я устроил справедливость. Вы с Джисоном смотрели друг на друга полгода так, что даже охрана начинала смущаться. Минхо фыркнул, но спорить не стал. Он опустился на диван, позволяя себе чуть расслабить плечи, и Феликс заметил, как ушла та лёгкая напряжённость, которая всегда была спутницей его друга при дворе. Заметил, как Минхо, сам того не осознавая, коснулся пальцами запястья — там, где под тонкой тканью рукава скрывался браслет, которого раньше не было. «Подарок Джисона», — подумал Феликс и почувствовал, как тепло разливается в груди. — Рассказывай, — потребовал он, усаживаясь напротив. — Всё. От первого дня до последнего. Минхо взял кубок, сделал глоток, и Феликс с изумлением увидел, как на скулах друга проступает едва заметный румянец. — Мы были в Серебряной Бухте, — начал Минхо тихо. — Джисон арендовал дом на самом берегу. Не дворец или официальную резиденцию, а… дом. — Дом? — переспросил Феликс, подаваясь вперёд. — Дом, — подтвердил Минхо. — С террасой, где волны разбивались прямо о камни внизу. И с кухней, которую он пытался использовать. Трижды. Феликс рассмеялся, представив главнокомандующего Южной империи, грозу врагов и страх всех подчинённых, с поварёшкой в руке. — Трижды? — После третьего раза мы договорились, что его зона ответственности — добывать еду, а моя — делать её съедобной, — усмехнулся Минхо. — Оказалось, Хан Джисон превосходно торгуется с рыбаками и совершенно не умеет отличать соль от сахара. — Я должен это запомнить, — немедленно объявил Феликс. — На случай, если он когда-нибудь меня разозлит. — Не смей, — Минхо бросил на него быстрый взгляд, и в этом взгляде было столько тёплой угрозы, что Феликс только рассмеялся снова. Он слушал, как Минхо рассказывает о рассветах над Серебряной Бухтой, которые они встречали на террасе, закутавшись в один плед. Слушал о том, как они бродили по узким улочкам прибрежного городка, где их никто не знал, и Джисон впервые за долгое время мог просто держать его за руку, не оглядываясь. Слушал о долгих разговорах ночью, когда волны шептали что-то внизу, а они лежали и делились тем, о чём молчали годами. — Он сказал, — голос Минхо стал тише, — Что понял, что я для него не просто… не просто тот, кого хочется защитить. Феликс замер. — Что? — Сказал, что впервые в жизни встретил человека, ради которого готов перестать быть главнокомандующим. Хотя бы на время. Хотя бы в том доме у моря. Минхо замолчал, глядя куда-то в сторону балкона, где за тонкими шторами угадывалось синее южное небо. Феликс смотрел на друга — на этого удивительного, верного, всегда державшего себя в руках омегу из Нордланда, который когда-то был единственным тёплым островком в ледяном дворце его детства. И видел сейчас на его лице то, чего никогда не видел раньше: спокойное, глубокое, ничем не замутнённое счастье. — Минхо, — тихо сказал Феликс. — Я так рад. Минхо перевёл на него взгляд, и улыбнулся — по-настоящему, без тени привычной сдержанности. — Знаю, — сказал он. — Это вы устроили. — Я уже сказал: я устроил справедливость, — повторил Феликс, но голос омеги дрогнул. Он вдруг остро, до рези в глазах, вспомнил тот день, когда стоял у окна в покоях императора, глядя, как Минхо и Джисон идут по саду, не решаясь приблизиться друг к другу ближе, чем позволял протокол. Вспомнил, как повернулся к Хёнджину, который разбирал бумаги за столом, и сказал: — Я хочу, чтобы они поженились. Не через год. Не тогда, когда будет удобно. Сейчас. Хёнджин тогда поднял на него глаза. В них не было удивления — только тёплая усмешка. — Ты уверен? Джисон — мой ближайший советник и командующий армией. Свадьба его и твоего придворного привлечёт много внимания. — Пусть привлекает, — ответил Феликс, чувствуя, как в груди разгорается знакомое северное упрямство. — Минхо не будет просто моей тенью всю жизнь. Он заслуживает большего. Хёнджин тогда отложил перо, встал, подошёл к нему и поцеловал в висок. — Тогда займусь этим завтра же, — сказал он просто. И занялся. Организовал церемонию, которая не уступала в пышности многим королевским торжествам. Нашёл время лично утвердить меню и список гостей. И, когда в день свадьбы Минхо шёл к алтарю, а Феликс смотрел на него из первого ряда, сжимая руку Хёнджина так сильно, что тот потом растирал пальцы — тогда он понял, что впервые с момента отплытия из Нордланда чувствует себя не чужим на этой земле. Потому что его дом — это не холодные залы, не ледяные фьорды и даже не этот солнечный дворец с его бесконечной роскошью. Его дом — это люди, которых он любит. — Ваше высочество? Он моргнул, возвращаясь в реальность. Минхо смотрел на него с лёгким беспокойством. — Всё хорошо, — сказал Феликс, улыбаясь. — Правда. Просто… думал о том, как всё изменилось. — В лучшую сторону, — твёрдо сказал Минхо. — В лучшую, — согласился Феликс. За дверью послышались шаги — уверенные, размеренные, принадлежащие человеку, который не привык ни перед кем отчитываться. Феликс узнал эту походку за год так же хорошо, как собственное дыхание. — Это Хёнджин, — сказал он, поднимаясь. — Совет закончился раньше. Минхо тоже встал, поправляя одежду. В мгновение ока его лицо приняло привычное бесстрастное выражение придворного, но глаза всё ещё светились тем теплом, что Феликс видел минуту назад. Дверь открылась, и на пороге появился император. Его взгляд сразу нашёл Феликса — так было всегда, с первой их встречи на причале, когда семнадцатилетний омега смотрел на него с вызовом и страхом. — Минхо, — Хёнджин кивнул главному придворному супруга, и в его тоне Феликс уловил нотку, означавшую, что он рад видеть друга мужа в добром здравии. — Ваше Величество, — Минхо поклонился. — Я только что вернулся и пришёл доложить о… — О том, как прошёл медовый месяц? — Хёнджин поднял бровь. — Джисон уже час рассказывал мне о рыбацких деревнях Серебряной Бухты. Я думал, он никогда не замолчит. Феликс прыснул, не в силах сдержаться. Минхо опустил глаза, но уголки его губ предательски дрогнули. — Могу я быть свободен, Ваше Величество? — спросил он. — Можешь, — Хёнджин сделал шаг в сторону, освобождая проход. — И, Минхо. Минхо поднял взгляд. — Рад, что всё прошло хорошо. Это было сказано просто, без пафоса, но Феликс знал своего мужа достаточно, чтобы услышать в этих словах искренность. Минхо, кажется, тоже — потому что его улыбка стала чуть шире, прежде чем он поклонился в последний раз и вышел. Как только дверь закрылась, Феликс подлетел к Хёнджину и уткнулся носом в его плечо, вдыхая знакомый запах миндаля. — Ты счастлив? — спросил император, обнимая его за талию. — Очень, — выдохнул Феликс, прикрывая глаза. — Я так за них переживал. Но теперь… кажется, всё будет хорошо. — Будет, — Хёнджин поцеловал его в макушку, осторожно поправляя съехавшую диадему. — Хотя Джисон теперь стал совершенно невыносим. Говорит только о Минхо, о доме у моря и о том, что хочет вернуться туда в следующем году. Феликс звонко рассмеялся, запрокидывая голову так, что диадема снова съехала набок, и крепче обнял мужа, зарываясь пальцами в складки его парадного плаща. — Значит, нам тоже нужно туда съездить, — сказал он, поднимая лицо и глядя на Хёнджина с той особенной, только для него предназначенной улыбкой. — Раз там так хорошо, что даже главнокомандующий забывает о докладах. Хёнджин приподнял бровь, но в глазах уже зажглось то тепло, которое Феликс научился распознавать лучше любых слов. — Ты предлагаешь императору сбежать из собственного дворца? — Предлагаю императору взять отпуск, — поправил Феликс, утыкаясь носом в изгиб шеи мужа и с наслаждением вдыхая миндальную горечь, ставшую за год самым родным запахом в мире. — Ты обещал мне море. Настоящее, не то, на которое можно только смотреть из окна. — Я обещал тебе много чего, — голос Хёнджина стал ниже, и руки на талии Феликса чуть заметно сжались. — И выполнил ещё далеко не всё. — Вот именно, — Феликс отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мужу в глаза, и Хёнджин в который раз поймал себя на мысли, что год назад этот взгляд был полон вызова и страха, а теперь в нём светилось что-то другое — тёплое, доверчивое, невозможное для того омеги, который когда-то стоял с кинжалом, зажатым в рукаве. — Значит, нужно составить список. И начать с Серебряной Бухты. — Список, — повторил Хёнджин задумчиво. — Ты хочешь, чтобы император Южных земель составлял списки желаний? — Я хочу, чтобы мой муж переставал работать по ночам и хотя бы иногда смотрел не на бумаги, а на закат. — Феликс коснулся пальцами лица Хёнджина, провёл по скуле, по тёмной линии брови. — Говорят, в Серебряной Бухте закаты розовые. Я никогда не видел розового заката. В голосе его прозвучало что-то от того прежнего Феликса — семнадцатилетнего принца с окраины мира, который никогда не видел тепла, не знал вкуса южных фруктов и не умел танцевать под чужую музыку. Хёнджин накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы. — Тогда придётся ехать, — сказал он просто. — Я распоряжусь, чтобы подготовили дом к концу лета. После всех церемоний. — К концу лета? — Феликс притворно нахмурился. — Это целых два месяца. — Мы можем поехать раньше, — Хёнджин наклонился ближе, и Феликс почувствовал его дыхание на своих губах. — Если ты перестанешь сбегать с уроков этикета. Мастер Цай снова жаловался. — Мастер Цай может идти в Ледяные Пустоши собирать морошку, — фыркнул Феликс, но его смех утонул в поцелуе, когда альфа наклонился и захватил его губы своими. Когда они отстранились, диадема окончательно съехала на затылок, и Хёнджин, вздохнув с таким видом, будто это было величайшее испытание его терпения, аккуратно снял её и отложил на ближайший столик. — Так лучше, — удовлетворённо сказал Феликс, встряхивая светлыми волосами. — Ненавижу эту штуку. — Она тебе к лицу. — Мне к лицу только ты, — парировал Феликс и тут же покраснел, потому что за год так и не научился говорить подобные вещи без смущения. Хёнджин смотрел на него — на раскрасневшиеся скулы, на светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на тёмные глаза, в которых отражалось южное солнце, льющееся из высоких окон. Смотрел и думал о том, как год назад этот мальчик сжимал в кармане кинжал, готовый скорее умереть, чем сдаться. Как стоял на банкете с прямой спиной и ледяным взглядом, отказываясь танцевать под чужую музыку. Как сбрасывал из окна ненавистные наряды, чтобы доказать, что его не сломить. А теперь он стоял в императорских покоях, без диадемы, с растрёпанными волосами и предлагал сбежать к морю, потому что хотел увидеть розовый закат. — Феликс, — позвал Хёнджин. — Ммм? — Я люблю тебя. Эти слова, сказанные тихо, без тени пафоса, повисли в воздухе, наполненном солнечной пылью. Феликс замер, и на мгновение Хёнджину показалось, что он снова видит того растерянного омегу из храма, который только учился верить. Но Феликс улыбнулся — той улыбкой, которая начиналась в уголках глаз и медленно растекалась по всему лицу, делая его похожим на рассвет над фьордами, о которых он когда-то рассказывал долгими южными ночами. — Я знаю, — сказал он, привставая на носки и обвивая руками шею мужа. — Я тебя тоже. Они стояли так посреди залитых солнцем покоев, и за окнами шумел сад, и где-то в коридорах дворца раздавались шаги придворных, и жизнь продолжалась — со своими церемониями, докладами, уроками этикета и бесконечными советами. Но здесь, в этом коконе из рук и дыхания, было только море, которое ещё только предстояло увидеть. Розовые закаты. И лето, которое, кажется, будет длиться вечно. — К концу лета, — прошептал Феликс ему в губы. — К концу лета, — согласился Хёнджин. И поцеловал его снова.

☀️☀️☀️

Июль выдался на редкость жарким — к ужасу Феликса, который даже год спустя не мог привыкнуть к вечному теплу Южной империи. Тут даже зимой, как выяснилось, было тепло! Снег, о котором он иногда рассказывал Хёнджину вечерами, здесь видели разве что на старинных гравюрах, привезённых купцами из Нордланда. Сейчас, стоя у окна в своих покоях, Феликс чувствовал, как солнце плавит воздух за стеклом, превращая сад в марево из зелени и золота. Он ненавидел эту жару. Ненавидел лёгкие ткани, которые не спасали, а только напоминали о том, насколько он чужой на этой земле. Ненавидел то, как липко прилипают волосы к шее, и как кружится голова от духоты, и как хочется обратно — на север, где ветер пахнет льдом и соснами. Но сейчас омегу это волновало в последнюю очередь. Позади него на низком столике стоял нетронутый завтрак. Чай давно перестал парить, фрукты завяли на тарелке, и только кувшин с водой ещё хранил капли испарины на боках. Феликс смотрел на своё отражение в тёмном стекле — бледное, с резкими скулами, с глазами, в которых потух тот самый огонь, что так восхищал Хёнджина в первый год их брака. Неделю назад закончилась очередная течка. Три дня лихорадочного жара, три дня в объятиях мужа, три дня надежды, которая с каждым разом становилась всё тяжелее, всё острее. А потом — тишина. Пустота. И визит лекаря, чьё лицо Феликс научился читать раньше, чем тот открывал рот. — Ничего, Ваше Высочество, — сказал старик, пряча глаза. — Всё в порядке. «Всё в порядке» значило «снова нет». «Всё в порядке» значило, что его тело, его проклятое северное тело, которое никогда не могло привыкнуть к этой жаре, не могло сделать единственное, что от него требовалось. Феликс сжал пальцами край подоконника, чувствуя, как мрамор холодит кожу. Он старался быть сильным. Он старался не показывать слабости, не позволять отчаянию просочиться наружу, не превращаться в того истеричного, сломленного омегу, которого все, наверное, ждали от него с самого начала. Но он ведь не был слепым. И не был глухим. Слова доносились отовсюду, как жужжание мух, от которых невозможно отмахнуться. Они шелестели в коридорах, когда слуги думали, что он не слышит. Они шептались в гостиных, когда придворные склонялись друг к другу с веерами у лиц. Они звенели в бокалах на приёмах, когда аристократы провожали его взглядами, полными сочувствия или злорадства — Феликс так и не научился различать. «Говорят, у него проблемы...» «Северные омеги вообще плохо приживаются на юге...» «Императору нужен наследник. Долго ли он будет ждать?» «Говорят, император уже присматривается к другим...» Последнее было самым страшным. Не потому, что Феликс верил в это — он знал Хёнджина. Знал его руки, его дыхание, его взгляд, когда тот смотрел только на него. Знал слова, сказанные в храме, и обещания, данные в брачную ночь. Но страх — он не слушает доводов рассудка. Он живёт в глубине, в том месте, где поселился ещё в Нордланде, когда отец сказал: «Поедешь ты». Он питается неуверенностью, разрастается в темноте, и никакие поцелуи, никакие клятвы не могут заставить его замолчать навсегда. А что, если слуги правы? Что, если он и правда не подходит? Что, если Хёнджин однажды проснётся и поймёт, что ошибся? Что этот дерзкий, неудобный омега с ледяным сердцем, который не может согреться даже в его объятиях, не может дать ему главного — будущего? Что, если любви недостаточно? Феликс почувствовал, как горло сжимается, и понял, что сейчас сорвётся. Сейчас сломается. Позволит этим дурацким, слабым, ненужным слезам скатиться по щекам, и тогда всё — он станет именно тем, кем его хотят видеть: жалким, сломленным, бесполезным. Нет. Он резко развернулся, намереваясь позвать Минхо, попросить его принести что-нибудь, отвлечь, спасти от самого себя. И в этом порывистом движении рука задела край столика. Кувшин с водой качнулся, покачнулся — и полетел вниз. Феликс замер, глядя, как вода расплёскивается в воздухе серебряными брызгами, как кувшин падает на пол, и знает, что сейчас, когда керамика разобьётся вдребезги, он разобьётся вместе с ней. Что этот звон станет тем самым звуком, который выпустит наружу всё, что он так тщательно прятал. Но в последний момент чьи-то руки перехватили кувшин. Вода хлынула на пальцы, на рукава, на пол, но кувшин остался цел — его удерживали тонкие, но сильные пальцы, которые Феликс знал лучше собственных. — Держи, — Минхо аккуратно поставил сосуд обратно на столик и повернулся к другу. На его лице не было ни капли удивления — только спокойное, выдержанное понимание, которое он носил в себе с Нордланда. — Я думал, ты разобьёшь что-нибудь раньше. Феликс смотрел на него, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком, перед глазами всё плыло, и он ненавидел себя за эту слабость так сильно, что хотелось кричать. — Минхо, я... — Не надо, — Минхо взял его за плечи, мягко развернул и усадил на диван, сам опускаясь рядом. — Сиди. Не двигайся. Дыши. Феликс послушно сделал вдох — и тут же выдохнул, потому что грудь сдавило ещё сильнее. — Я слышал, — сказал Минхо, не глядя на него, глядя куда-то в сторону, где за окнами продолжалось безжалостное лето. — О том, что говорят. — Весь дворец говорит, — голос Феликса прозвучал глухо, чужо. — И они правы, Минхо. Прошёл год. Год, а я... — он сцепил пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Лекари говорят, что я здоров. Что нет никаких причин, но это ничего не меняет. Я не могу дать ему наследника. Я бесполезен. — Не смей, — Минхо резко повернулся, и в его глазах Феликс увидел то, чего не видел раньше — настоящий, неподдельный гнев. — Не смей так говорить. — Это правда, — Феликс сжал зубы, отказываясь плакать. — Ты слышишь их. Все слышат. «Проблемный омега», «бесплодный», «северная сухоцветка» — о, это особенно изящно, да? — голос его дрогнул, поехал, и он не смог его удержать. — А что, если они правы? Что, если он... если он устанет ждать? Если найдёт кого-то другого, нормального, южного, который сможет... — Феликс, — Минхо перебил его, и в этом одном слове было столько силы, что омега замолчал, глядя на друга широко раскрытыми глазами. — Посмотри на меня. Феликс посмотрел. — Ты помнишь, что ты сделал в первые же дни во дворце? — спросил Минхо. — Когда император прислал те наряды? — Я выбросил их из окна, — прошептал Феликс. — Ты выбросил их из окна, — кивнул Минхо. — Прямо к ногам императора. А знаешь, что он сделал? — Он прислал мне лук. — Он прислал тебе лук, — повторил Минхо. — Потому что узнал, что ты любишь стрелять. Потому что хотел, чтобы ты был счастлив. Не потому, что ты мог родить ему наследника. А потому, что ты — это ты. — Но это было тогда, — Феликс опустил голову. — Всё было проще. — Ничего не изменилось, — голос Минхо стал тише, мягче. — Я вижу, как он смотрит на тебя, Феликс. Каждый день. Каждый раз, когда вы входите в зал, когда танцуете, когда просто сидите рядом. Ты для него — не инкубатор. Ты — его муж. Его пара. И никто, слышишь? — он коснулся подбородка Феликса, заставляя поднять лицо. — Никто не сможет занять твоё место. Даже если придворные будут трещать до скончания веков. Феликс смотрел на друга — на его тёмные, серьёзные глаза, на тонкие губы, сжатые в решительную линию, на следы воды на рукавах, оставленные спасённым кувшином. И чувствовал, как внутри него что-то понемногу отпускает. Не полностью — страх не уходит за одну минуту, даже за один день. Но становится меньше. Слабее. Отступает перед чем-то тёплым, что приносят с собой люди, которые никогда не дадут ему упасть. — Я просто... — Феликс запнулся, и всё-таки одна слеза скатилась по щеке. — Я так хочу дать ему то, что он заслуживает. Он столько для меня сделал, а я... — Ты даёшь ему самое главное, — Минхо осторожно вытер слезу кончиком пальца. — Себя. Всего себя, со всей своей северной гордостью и упрямством. И поверь мне, он не променяет это ни на каких южных омег с идеальными бёдрами. Феликс выдавил смешок — слабый, дрожащий, но всё же смешок. — Откуда ты знаешь про идеальные бёдра? — Джисон иногда слишком много пьёт на приёмах, — сухо ответил Минхо, и Феликс рассмеялся уже громче, запрокидывая голову, чувствуя, как напряжение наконец-то начинает уходить из плеч. Они сидели так — два северных омеги в сердце южной империи, среди жары и шёпота, среди золота и интриг. Сидели и молчали, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. — Минхо, — тихо сказал Феликс через несколько минут. — Ммм? — Спасибо. За кувшин. Минхо повернул голову, и на его лице появилась та редкая, тёплая улыбка, которую он позволял себе только рядом с Феликсом. — Я просто не хотел убирать осколки, — сказал он. — В такую жару лень даже палец о палец ударить. Феликс фыркнул, толкнул его плечом, и в этом лёгком, почти детском жесте вернулось что-то от того семнадцатилетнего принца, который только начинал свой путь на юге. — Иди уже, — сказал он, улыбаясь. — Твой Джисон, наверное, обыскался. — А твой император скоро освободится с совета, — ответил Минхо, поднимаясь. — Умойся. Выглядишь так, будто тебя выловили из фьорда. — Минхо! — Я серьёзно. И надень что-нибудь посветлее. Ты в чёрном совсем как призрак. Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. В проёме, с тёмными волосами, падающими на плечи, он казался существом из другого мира — того самого, северного, где ветер поёт о вечных льдах и несбывшихся надеждах. — Феликс, — сказал он. — Наследник будет. Я знаю. Просто дайте себе время. Дверь закрылась, и Феликс остался один. Он сидел, глядя на кувшин с водой, который больше не казался ему угрозой, на мокрое пятно на полу, на солнечные блики, танцующие на стенах. Он подумал о Хёнджине — о его тёмных глазах, о запахе миндаля, о том, как тот каждое утро поправляет ему диадему, даже зная, что через час Феликс её снимет. О том, как император отодвигает бумаги, когда он входит, и смотрит только на него, всегда только на него. «Никто не сможет занять твоё место». Может быть, Минхо прав. Может быть, всё, что нужно — это время. И вера. И немного смелости, чтобы не слушать тех, кто шепчет за спиной. Феликс поднялся, подошёл к умывальнику и плеснул в лицо холодной водой. Потом ещё раз. И ещё. Вода стекала по щекам, смешиваясь с остатками слёз, и он смотрел на своё отражение в гладкой поверхности. — Ты — Феликс, — сказал он себе тихо, как заклинание. — Ты выбросил наряды императора из окна. Ты украл у него кинжал из-под носа. Ты не боялся смотреть ему в глаза, когда все вокруг дрожали. Ты можешь это пережить. Отражение смотрело на него с вызовом, и в этом взгляде Феликс наконец узнал себя. Он вытер лицо, расправил плечи и пошёл переодеваться — в светлое, как и советовал Минхо. Потому что он не собирался сдаваться. Не сегодня. Не завтра. Никогда.

☀️☀️☀️

Хёнджин вернулся в покои через час — и Феликс сразу же заметил задумчивость альфы. Это было не то напряжение, с которым император обычно входил после долгих споров с советниками, и не та лёгкая усталость, что оседала на его плечах к вечеру. Это было что-то другое — сосредоточенное, просчитывающее, словно он уже сейчас, на пороге личных покоев, раскладывал в голове какие-то невидимые фигуры на шахматной доске. Феликс лежал на кровати, отложив книгу в сторону, и наблюдал, как муж сбрасывает парадный плащ на спинку кресла, как расправляет плечи, как подходит ближе. Светлые ткани его одежды, которые Феликс надел по совету Минхо, струились по постели, и он сам невольно отметил, что в них действительно чувствует себя легче — словно белый цвет отражал не только солнечные лучи, но и часть тревог. — Ты сегодня рано, — сказал Феликс, когда Хёнджин опустился на край кровати. Рука альфы привычно легла ему на щиколотку поверх одеяла — жест собственнический, успокаивающий, ставший за год таким же естественным, как дыхание. — Совет закончился быстрее обычного, — Хёнджин провёл пальцем по выступающей косточке, и на его губах появилась тень улыбки. — Ты переоделся. Светлое тебе идёт. Феликс почувствовал, как к щекам приливает тепло, и мысленно поблагодарил Минхо за совет. — Минхо сказал, что в чёрном я похож на призрака, — признался он. — А так, может быть, хоть немного сольюсь с вашим вечным летом. — Не надо сливаться, — Хёнджин сжал его лодыжку чуть крепче, и в этом движении было что-то от того самого первого года — когда Феликс только учился понимать, что за внешней властностью императора скрывается нечто гораздо более хрупкое. — Мне нравится, когда ты выделяешься. Они помолчали. Феликс смотрел на мужа, и в который раз ловил себя на мысли, что до сих пор не может привыкнуть к тому, как этот человек умеет быть разным. На троне — ледяной, неприступный, заставляющий трепетать целые королевства. Здесь, рядом с ним — мягкий, нежный, позволяющий себе просто сидеть и держать его за ногу, как обычный муж, вернувшийся после работы. Но задумчивость никуда не делась. Она осталась в складке между бровей, в том, как Хёнджин слегка прикусил нижнюю губу, размышляя о чём-то своём. — Что-то случилось? — спросил Феликс, приподнимаясь на локтях. — На совете? Хёнджин поднял на него глаза, и этот взгляд Феликс научился читать безошибочно — взгляд человека, взвешивающего, стоит ли говорить правду, чтобы не тревожить лишний раз. — Через неделю прибывает король Эребии, — сказал император наконец. — Бан Чан. С небольшой делегацией. Феликс моргнул. Эребия — Побережье Заката, королевство долгих ночей и вечных сумерек. Одна из четырёх великих держав Великого Квадрата, с которой у Меридиона были... непростые отношения. Не враждебные, нет — но и дружескими их назвать было нельзя. — Король Бан? — переспросил он, садясь полностью, подтягивая колени к груди. — Тот самый? Я слышал о нём. Говорят, он взошёл на трон совсем молодым, после того как... — После того как его отец и старшие братья погибли во время шторма в Ледяном океане, — закончил Хёнджин. — Да. Ему было двадцать, когда он принял корону. Сейчас ему двадцать пять, и за пять лет он превратил Эребию из раздробленного королевства в одного из ключевых игроков на восточных торговых путях. В голосе императора прозвучало уважение, которым он редко одаривал других правителей. Феликс вдруг остро осознал, что это, должно быть, не просто очередной дипломатический визит. Это что-то большее. — Какие договоры? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, заинтересованно, без тени тех переживаний, что ещё несколько часов назад разрывали его изнутри. Хёнджин посмотрел на него с лёгким удивлением — и с одобрением. Феликс заметил это, и где-то в груди шевельнулось тёплое, гордое чувство. Год назад он бы и не подумал спрашивать о политике. Год назад он вообще не хотел ничего знать об этом мире, куда его бросили против воли. А теперь — теперь он был мужем императора, и от него зависело больше, чем просто умение красиво танцевать и не ронять диадему. — Торговые соглашения, — ответил Хёнджин, проводя рукой по волосам. — Эребия контролирует западные морские пути. Мы хотим получить доступ к их портам для наших купцов, а они — снижение пошлин на южные товары. Кроме того, речь идёт о военном союзе. Северные границы становятся всё более беспокойными, и мне нужен союзник, которому можно доверять. — Северные границы? — Феликс насторожился. Север для него был не просто направлением на карте. Север был домом. — Что происходит на Озёрном Краю? — Пока ничего серьёзного, — Хёнджин накрыл его руку своей, словно успокаивая. — Разведка докладывает о передвижениях кочевых племён, но до открытого конфликта далеко. Я просто хочу быть готовым. Феликс кивнул, хотя внутри всё сжалось. Он не думал о Нордланде — сознательно не думал, потому что стоило начать, и сердце разрывалось на части. Его отец, который отправил его на юг как ненужную замену. Его старший брат, Ухёк, который теперь, наверное, готовится войти на престол. Его страна, которую он любил всей душой, даже зная, что она никогда не полюбит его в ответ. Но сейчас было не время для этого. Сейчас нужно было думать о другом. — Значит, через неделю приезжает король Эребии, — сказал Феликс, возвращая себе контроль над голосом. — Нужно будет организовать приём. Банкет, конечно. И, наверное, охоту? Говорят, в Эребии любят охоту. Хёнджин медленно улыбнулся. — Ты знаешь про охоту в Эребии? — Я знаю много чего, — фыркнул Феликс, чувствуя, как к нему возвращается привычная дерзость. — Я не просто так провёл месяц перед отъездом, заучивая карту Великого Квадрата и особенности всех четырёх государств. Минхо заставлял меня повторять, пока я не начинал бормотать названия горных хребтов во сне. — И что же ты знаешь об Эребии? — Хёнджин подался вперёд, опираясь локтями на кровать, и теперь его лицо было совсем близко. Запах миндаля стал сильнее, и Феликс на мгновение прикрыл глаза, позволяя ему окутать себя. — Эребия — Побережье Заката, — произнёс он, как заученный урок. — Долгие ночи, умеренные дни. Производят лучшие вина и астрономические инструменты, а ещё верят, что судьбы людей написаны в звёздах. Основные ресурсы — рыба, древесина и драгоценные металлы. Королевская семья известна тем, что... — он запнулся, вспоминая. — Что они альбиносы? Все, кто носит корону, имеют светлые волосы и бледную кожу, почти как у нас на севере, но по другой причине. Говорят, это дар богов. — Проклятие, скорее, — поправил Хёнджин, и в его голосе послышалась странная нотка. — В Эребии верят, что светлые волосы правящей династии — это знак того, что они принадлежат ночи. Что они должны править в темноте, потому что свет для них губителен. — Звучит мрачно, — признал Феликс. — Но интересно. — Король Бан не производит мрачного впечатления, насколько я знаю, — Хёнджин откинулся назад, и напряжение на его лице немного спало. — Наши послы описывают его как... обаятельного. Умеющего расположить к себе. Но за этой улыбкой скрывается острый ум и железная воля. Без этого он бы не удержал трон. Феликс слушал и думал о том, что через неделю ему придётся быть идеальным. Улыбаться, танцевать, вести светские беседы, поддерживать образ безупречной императорской четы. И никто — ни Хёнджин, ни придворные, ни этот загадочный король из страны вечных сумерек — не должны увидеть, что происходит у него внутри. Он не мог сейчас раскисать. Не мог позволить себе погружаться в пучину отчаяния из-за того, что его тело отказывалось делать то, что от него ждут. Не тогда, когда муж нуждался в нём как в опоре. Как в партнёре. Как в том, кто стоит рядом на политической арене и не даёт врагам заметить слабость. — Я подготовлюсь, — сказал Феликс, расправляя плечи. — Встреча должна пройти безупречно. Хёнджин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и на мгновение Феликсу показалось, что император видит больше, чем он хочет показывать. Что его проницательные тёмные глаза замечают покрасневшие веки, которые Феликс так старательно скрывал за книгой. Что он чувствует напряжение, которое не прошло до конца, несмотря на разговор с Минхо. Но Хёнджин ничего не сказал. Он просто наклонился и поцеловал Феликса в лоб — мягко, бережно, как что-то бесконечно ценное. — Ты у меня удивительный, — прошептал он, и от этого шёпота по спине пробежали мурашки. — Знаешь это? Феликс прикрыл глаза, чувствуя, как горло сжимается от подступивших слёз — совсем не тех, что были раньше. Не от отчаяния. От чего-то другого. От того, что его видят. Что его ценят. Что, возможно, он и правда не только бесполезный сосуд для наследника, но что-то большее. — Постараюсь не подвести, — сказал он, улыбаясь, и только по дрогнувшему голосу можно было понять, чего ему стоит эта улыбка. — Ты никогда не подводишь, — ответил Хёнджин, и в этих словах не было лести. Только правда. Такая же простая и твёрдая, как стены Солнечного дворца. Они лежали так — император и его северный супруг, — и за окнами шумел сад, и где-то в небе кричали птицы, и приближалось что-то новое, что-то, что могло изменить расстановку сил в Великом Квадрате. Но здесь, в этой комнате, время замерло, позволяя Феликсу просто дышать. Просто быть. Просто чувствовать, как рука мужа гладит его по спине, успокаивая, обещая, что всё будет хорошо. Феликс откинулся на подушки, позволяя себе расслабиться — хотя бы на несколько часов. До завтра. До приготовлений. До того момента, когда нужно будет снова надеть маску. Но сейчас — сейчас можно было просто лежать рядом с человеком, который выбрал его. Который смотрел на него так, будто он был целым миром. — Хёнджин? — тихо позвал он. — Ммм? — Что мне надеть на приём? Чтобы не выглядеть призраком, но и не сливаться с вашими южными красками? Хёнджин задумался на мгновение, потом его губы тронула усмешка. — Синее, — сказал он. — Цвет ночного неба. Ты будешь напоминать им о доме. Феликс улыбнулся — и в этой улыбке впервые за долгое время не было боли. — Синее, — повторил он. — Хорошо. Он закрыл глаза и позволил себе представить, как через неделю будет идти по залу в синем, как северное небо, костюме, и все будут смотреть на него — и никто не узнает, что внутри него живёт страх, который он пока не может победить. Но, может быть, и не нужно побеждать сразу. Может быть, достаточно просто не дать ему уничтожить себя. Рядом дышал Хёнджин, пахло миндалём и солнцем, и Феликс вдруг подумал, что, возможно, всё и правда будет хорошо. Не сейчас. Но когда-нибудь. Он только попросил себя подождать.

☀️☀️☀️

Колокола ударили ровно в полдень. Феликс сидел на своём троне — слева от Хёнджина, чуть ниже, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от мужа. Это место было ему всё ещё непривычно: не потому, что он не привык к положению императорского супруга, а потому, что само понятие трона для него, выросшего в Нордланде, где у мужа короля не было никаких привилегий, казалось чем-то излишним. Но он сидел прямо, расправив плечи, и синий костюм, расшитый серебряной нитью, струился по его фигуре, как ночное небо над фьордами. Знать строилась с двух сторон от ковровой дорожки, тянущейся от главного входа к трону. Феликс смотрел на их лица — надменные, любопытные, оценивающие — и чувствовал, как где-то в груди закипает знакомое северное упрямство. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Он не сломается. Не сегодня. Рядом, чуть позади, стоял Минхо. Феликс чувствовал его присутствие, и это придавало сил. А ещё дальше, в первом ряду среди военачальников, застыл Джисон в парадной форме главнокомандующего. Их взгляды на мгновение встретились, и Феликс заметил, как Минхо чуть заметно расслабил плечи. Так, значит, всё хорошо. И это тоже грело. Колокола затихли, и в наступившей тишине раздался голос церемониймейстера: — Его Величество Бан Чан, король Эребии, и его делегация! Двери распахнулись. Феликс ожидал увидеть короля из страны вечных сумерек — и, пожалуй, всё же не был готов. Король Бан двигался по ковровой дорожке с лёгкостью, которая плохо вязалась с его высоким ростом и мощным сложением. Светлые, почти белые волосы были стянуты в низкий хвост, открывая лицо с резкими скулами и тёплыми карими глазами, которые смотрели на мир с какой-то спокойной, уверенной доброжелательностью. Он улыбался — не дежурной улыбкой дипломата, а по-настоящему, словно и правда был рад оказаться здесь. «Обаятельный», — вспомнил Феликс слова Хёнджина. Да, это слово подходило идеально. Король был одет в тёмно-серый костюм с серебряной вышивкой, повторявшей узоры звёздного неба — дань традициям Эребии, где ночь считалась временем силы. На плечи был наброшен плащ глубокого синего цвета, почти чёрного, и Феликс невольно отметил, что их одежды сегодня перекликаются: ночь и небо, тьма и свет, встречающиеся в сумерках. Но не только король привлёк его внимание. За альфой, сохраняя почтительную дистанцию, следовала делегация — человек двадцать, не больше. Послы, советники, военные — Феликс бегло оценивал их, отмечая про себя, кто есть кто, как учил его когда-то Минхо. Но потом его взгляд зацепился за нечто, заставившее внутренне напрячься. Омеги. Их было четверо. Они шли в задних рядах делегации, но Феликс заметил их сразу — по лёгким тканям одежд, по более изящным силуэтам, по тому, как они держались чуть в стороне от альф и бет, составлявших основу свиты. Все четверо были одеты в светлые тона — кремовый, пыльно-розовый, серебристый, нежно-голубой, — и на фоне тёмных костюмов остальных членов делегации казались яркими цветами на сером камне. Они были молоды, красивы, и явно принадлежали к знатным родам — Феликс видел это по вышивке на воротниках, по изящным украшениям в волосах, по той особенной, воспитанной с детства грации, с которой они ступали по мраморному полу. Феликс почувствовал, как внутри него что-то неприятно кольнуло. Он не был наивен. Он знал, как работают дипломатические визиты. Договоры скреплялись не только подписями, но и браками. А Эребия, судя по всему, привезла с собой не просто делегацию, но и возможные партии для южной знати. Может быть, даже для самого императорского дома. Рука на подлокотнике трона чуть заметно дрогнула, и Феликс заставил себя не сжимать пальцы, не показывать ничего. Он был императорским супругом. Он был здесь не для того, чтобы ревновать или бояться. Он был здесь, чтобы поддержать мужа и показать, что Меридион — единая, сильная держава. Хёнджин начал приветственную речь. Голос императора звучал ровно и властно, разливаясь по огромному залу, заставляя смолкнуть даже самые громкие шептуны. Он говорил о дружбе между государствами, о процветании, которое принесёт новый союз, о том, что двери Солнечного дворца всегда открыты для дорогих гостей. Феликс слушал краем уха, большая часть его внимания была прикована к делегации, которая замерла в почтительном молчании в десяти шагах от трона. Он изучал лица омег. Трое из них смотрели на Хёнджина с тем выражением, которое Феликс слишком хорошо научился распознавать за год при южном дворе: оценивающим, просчитывающим, скрывающим за вежливыми улыбками холодный расчёт. А вот четвёртый… четвёртый смотрел на короля. Феликс заметил это почти случайно. Омега в нежно-голубом — самый молодой из всех, с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в сложную причёску, и глазами, которые, казалось, могли видеть сквозь стены. Он смотрел на своего короля с таким выражением, что у Феликса перехватило дыхание. Это был не взгляд подданного на правителя. Это было что-то личное. И такое же испуганное, как у самого Феликса год назад. Интересно. — ...и я уверен, что дни, которые наш дорогой гость проведёт в Меридионе, станут началом новой эры в отношениях наших стран, — закончил Хёнджин, и зал разразился вежливыми аплодисментами. Король Бан сделал шаг вперёд, и его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — разнёсся по залу: — Ваше Величество, император Хван Хёнджин, я благодарю вас за тёплый приём. Южная империя славится своим гостеприимством, и я рад убедиться в этом лично, — он слегка склонил голову, и его взгляд на мгновение скользнул в сторону Феликса. — И, конечно, я приветствую императорского супруга. Говорят, вы принесли в Меридион ветер с севера. Должен сказать, в такой жаре это кажется особенно приятным. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок от неожиданности. Король Эребии обращался к нему напрямую, и в его словах не было ни насмешки, ни снисходительности, только спокойное, искреннее уважение. — Ваше Величество, — ответил Феликс, наклоняя голову в ответ, — Я рад приветствовать вас в Меридионе. Надеюсь, наше лето не покажется вам слишком жарким после Эребийских сумерек. Король улыбнулся — шире, теплее, и в этой улыбке промелькнуло что-то мальчишеское, неожиданное для короля, который, по словам Хёнджина, обладал железной волей. — О, я бывал в пустыне Огненных Песков, — сказал он. — Меридионское лето — это цветочки по сравнению с тем, что творится на границе с Эострией. Лёгкий смех прокатился по залу. Напряжение, висевшее в воздухе, чуть спало. Хёнджин поднялся с трона, и Феликс сделал то же самое — синхронно, как они отрабатывали на репетициях. Вместе они спустились по ступеням, и Хёнджин протянул руку для рукопожатия. — Добро пожаловать, ваше величество, — сказал император, и впервые за сегодняшний день Феликс услышал в его голосе не просто официальную вежливость, но что-то более личное. — Мы много слышали о вас. — Взаимно, — Чан пожал руку Хёнджина, затем повернулся к Феликсу. — Императорский супруг, — он взял руку Феликса и, к удивлению последнего, не поцеловал, как требовал протокол, а просто сжал в ладонях, глядя прямо в глаза. — Ваш брак уже год служит примером для всех нас. Феликс моргнул, не зная, что ответить. Он не ожидал такого прямого обращения, такой… человечности от короля, которого видел впервые. — Я просто был собой, Ваше Величество, — сказал он, и это было правдой. Чан рассмеялся — громко, заразительно. — Отличный ответ, — сказал он, отпуская руку. — Отличный. Хёнджин, стоявший рядом, чуть заметно усмехнулся — той усмешкой, которую Феликс видел только в самые редкие моменты. Он положил руку на поясницу Феликса — жест собственнический, но не грубый, скорее утверждающий: этот человек — мой. — Позвольте представить вам мою делегацию, — сказал король, делая шаг в сторону. — Мои советники, послы, военачальники… Он начал перечислять, и Феликс слушал, запоминая имена, но большая часть его внимания была прикована к четвёрке омег, которые стояли чуть поодаль, терпеливо дожидаясь своей очереди. Когда Чан дошёл до них, его голос чуть изменился — стал мягче, осторожнее. — А это наши… гости, — сказал он, и Феликс уловил в этом слове странную нотку. — Представители знатнейших родов Эребии, пожелавшие сопровождать меня в этом путешествии. Один за другим омеги делали шаг вперёд, кланялись, произносили положенные слова приветствия. Феликс кивал, улыбался, чувствуя, как внутри нарастает глухое, незнакомое ему доселе чувство. Это была не ревность. Или, может быть, всё-таки ревность, но не та, что он испытывал, когда увидел Хёнджина с ювелиром в саду. Это было что-то более сложное. Более горькое. Потому что он знал, зачем привозят красивых омег на дипломатические встречи. Знал, как легко заключаются союзы через брачные договоры. Знал, что его собственное положение — результат такого же договора, пусть и превратившегося в нечто большее. А теперь, когда он не мог дать Хёнджину наследника, когда слухи ползли по дворцу, как змеи по песку, теперь в Меридион приезжают омеги из другой страны. Молодые. Красивые. Знатные. Те, кто, возможно, смогут сделать то, что не удаётся ему. — Ваше Высочество? — тихий голос вырвал его из раздумий. Феликс моргнул и увидел перед собой омегу в нежно-голубом, ближе, чем Феликс ожидал, и теперь он мог разглядеть его лицо: глаза, в которых застыла какая-то странная, напряжённая покорность, тонкие черты, почти детские губы. — Прошу прощения, — сказал омега, и голос дрогнул, — Я не хотел вас отвлекать. Я просто… я хотел сказать, что ваша одежда прекрасна. Цвет ночного неба — это… это наш цвет. В Эребии его носят только члены королевской семьи. Феликс замер. Он посмотрел на свой синий костюм, на серебряную вышивку, которую выбрал сам, не зная о таком нюансе. Потом перевёл взгляд на Чана — тот что-то говорил Хёнджину, но краем глаза, кажется, наблюдал за этой сценой. — Я не знал, — честно сказал Феликс. — Я просто… хотел напомнить о доме. Омега в голубом посмотрел на него с таким выражением, которое Феликс не смог сразу расшифровать. Восхищение? Зависть? Тоску? — Вы напомнили о доме, — тихо сказал омега. — Даже не зная. Это… это прекрасно. Он поклонился и быстро отошёл, сливаясь с остальными членами делегации. Феликс смотрел ему вслед, чувствуя, как что-то шевелится в груди — не страх, не ревность, а странное, необъяснимое предчувствие. — Ты в порядке? — голос Хёнджина прозвучал совсем рядом. Феликс поднял голову и встретился с тёмными глазами мужа. В них было беспокойство, которое он так старался не показывать на людях. — Да, — сказал Феликс, улыбаясь той улыбкой, которую отрепетировал за год. — Всё хорошо. Хёнджин посмотрел на него мгновение, потом его взгляд скользнул туда, где только что стоял омега в голубом, и Феликс увидел, как брови императора чуть заметно сдвинулись. — Пойдём, — сказал Хёнджин, кладя руку ему на спину. — Нам нужно поприветствовать остальных гостей. Феликс кивнул и пошёл рядом, чувствуя на себе взгляды знати, шепотки, любопытство. И ещё — взгляд омеги в голубом, который, как ему казалось, чувствовал спиной. Он не знал, что означал этот взгляд. Не знал, что привело этих омег в Меридион. Не знал, какую роль им суждено сыграть в его истории. Но одно он знал точно: он не сдастся. Не сегодня. Не завтра. И никакие красивые омеги из-за моря не заставят его отказаться от того, что он завоевал с таким трудом. Он — императорский супруг. Он — Феликс из Нордланда. И он ещё покажет этому миру, на что способен северный ветер. Даже если внутри всё сжимается от страха. Даже если сердце кровоточит от невысказанной боли. Даже если он не может дать мужу наследника. Он даст ему нечто большее. Верность. Силу. Любовь, которая не меркнет ни в жару, ни в холод. И никто — ни южные омеги, ни западные красавцы — не сможет этого отнять.

☀️☀️☀️

Феликс в последний раз окинул взглядом своё отражение в высоком зеркале и невольно замер. Алый топ был сшит из тончайшего шёлка, который струился по его телу, как пламя, облегая грудь и открывая плечи — непривычно, вызывающе, так, как никогда не позволили бы в Нордланде. Широкие шаровары из того же материала, расшитые золотыми нитями, мягко спадали к щиколоткам, оставляя открытыми ступни в изящных сандалиях. Золотые украшения — тонкие цепи на бёдрах, массивный браслет на запястье, — придавали наряду ту самую южную роскошь, к которой Феликс, казалось, никогда не привыкнет. Но больше всего его внимание привлекала новая диадема. Белое золото, изящные ветви, переплетающиеся в сложный узор, и три крупных сапфира в центре — цвета ночного неба, о котором говорил король Эребии. Хёнджин подарил её днём, надел сам, пальцами поправляя каждый завиток, и сказал: «Пусть знают, чей ты». Феликс тогда фыркнул, скрывая смущение, но сейчас, глядя на себя в зеркало, не мог отрицать очевидного. Как бы ни были чужды ему эти открытые, вызывающие наряды, он выглядел в них потрясающе. Золото оттеняло бледную кожу, делая её похожей на лунный свет. Алый цвет, который на юге носили как символ страсти и власти, преображал его — из вечно мёрзнущего северного принца в нечто опасное, прекрасное и невозможное. И сапфиры, эти синие камни, смотрели на мир с вызовом, достойным истинного императорского супруга. — Ты готов? — голос Хёнджина раздался от двери. Феликс обернулся и увидел мужа, застывшего на пороге. Император был в чёрном — строгий костюм с золотым шитьём, подчёркивающий ширину плеч и властную стать. Но взгляд его был прикован не к собственному отражению. Он смотрел на Феликса, и в тёмных глазах горело пламя, от которого у омеги каждый раз перехватывало дыхание. — Ты… — Хёнджин сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Ты невыносим. — В каком смысле? — Феликс приподнял бровь, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку. — В прямом. — Хёнджин подошёл вплотную, обхватил его за талию, притягивая к себе. Запах миндаля стал острее, плотнее, и Феликс прикрыл глаза, позволяя ему окутать себя. — Я не смогу весь вечер смотреть на тебя и делать вид, что хочу говорить с кем-то ещё. — Придётся постараться, Ваше Величество, — прошептал Феликс, открывая глаза и глядя на мужа из-под ресниц. — У нас гости. — Гости могут подождать. Поцелуй был коротким, но жарким — таким, от которого по спине бегут мурашки, а в груди разгорается знакомый, сладкий огонь. Хёнджин отстранился первым, удерживая Феликса за подбородок, и провёл большим пальцем по его нижней губе. — Нам пора, — сказал он с лёгкой досадой. — Пора, — кивнул Феликс. Когда они наконец вышли из покоев — Феликс с раскрасневшимися скулами, Хёнджин с едва заметной улыбкой, от которой у придворных, ждавших в коридоре, округлились глаза, — Минхо, ожидавший у дверей, только покачал головой. — Мы опоздаем, — сказал он сухо, но в его голосе слышалась скрытая усмешка. — Император не может опоздать, — невозмутимо ответил Хёнджин. — Он прибывает тогда, когда считает нужным. Феликс фыркнул и, проходя мимо друга, шепнул: — Минхо, у тебя пятно на щеке. Минхо машинально поднёс руку к щеке, понял, что это шутка, и бросил в спину Феликса взгляд, полный наигранного возмущения. Джисон, стоящий чуть поодаль, деликатно отвернулся, но его плечи тряслись от беззвучного смеха. Тронный зал преобразился. Днём он казался величественным и строгим — мрамор, золото, высокие колонны, уходящие в потолок, расписанный сценами из истории Меридиона. Теперь же воздух дрожал от тысяч свечей, отражавшихся в полированном полу, и запахов цветов, которыми были украшены колонны и стены. Музыканты расположились на балконе, и тихие, тягучие мелодии плыли над залом, создавая атмосферу праздника и лёгкой, щемящей тоски — той самой, что бывает только на летних балах, когда ночи коротки, а счастье кажется таким близким и таким хрупким одновременно. Когда императорская чета вошла в зал, все взгляды обратились к ним. Феликс шёл рядом с Хёнджином, чувствуя, как алый шёлк струится при каждом шаге, как сапфиры в диадеме ловят свет свечей, как золотые цепи на бёдрах тихо позвякивают в такт музыке. Он знал, как выглядит. Знал, что все смотрят. Знал, что о нём говорят. И ему было всё равно. Потому что рядом шёл Хёнджин, и его рука лежала на пояснице Феликса — уверенно, собственнически, не оставляя сомнений в том, кто является императорским супругом и чьё место — по правую руку от трона. Бал начался с традиционного приветствия. Хёнджин произнёс короткую речь, Чан ответил — так же тепло и открыто, как утром, и Феликс заметил, что король Эребии тоже сменил наряд: тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой делал его похожим на ночное небо, на котором вот-вот зажгутся звёзды. А потом заиграла музыка, и Хёнджин, не спрашивая разрешения, не следуя протоколу, протянул Феликсу руку. — Могу я пригласить императорского супруга на танец? — Можете, — Феликс вложил пальцы в его ладонь и почувствовал, как их сжали — крепко, надёжно. — Но только если вы не будете наступать мне на ноги. — Это было один раз. — Этого хватило на всю жизнь. Хёнджин усмехнулся и вывел его в центр зала. Они танцевали. Сначала медленный танец, который они разучивали год назад, когда Феликс ещё путал шаги и злился на каждое прикосновение. Теперь его тело помнило ритм лучше, чем он сам. Он двигался в руках мужа, как пламя на ветру — гибко, свободно, подчиняясь только музыке и притяжению тёмных глаз, которые не отпускали его ни на мгновение. Потом танец сменился другим — более быстрым, и Феликс почувствовал, как в груди разгорается азарт. Он кружился, смеялся, запрокидывал голову, и алый шёлк взлетал вокруг него, как языки пламени, и золотые цепи звенели, и сапфиры в диадеме сверкали, и весь мир сузился до музыки, до тепла рук Хёнджина, до его запаха, до улыбки, которую император дарил только ему. — Ты сегодня счастлив, — сказал Хёнджин, когда они остановились перевести дыхание. — Я сегодня танцую, — ответил Феликс, улыбаясь так широко, что глаза превратились в щёлочки. — Это одно и то же. Они танцевали весь вечер. Феликс потерял счёт танцам — быстрым и медленным, торжественным и игривым. Они кружились с Хёнджином, и с Джисоном, когда Минхо наконец согласился выйти в круг, и даже с Чаном — один раз, когда король Эребии учтиво поклонился и сказал: «Я должен хотя бы раз потанцевать с самым красивым омегой на этом балу». Феликс рассмеялся, бросил взгляд на Хёнджина — тот, кажется, был не в восторге, но кивнул, — и позволил увести себя. Король Эребии танцевал хорошо. Это был первый удивлённый вывод, который сделал Феликс, когда Чан, мягко, но уверенно, повёл его в танце. Не так, как Хёнджин — с той собственнической, обжигающей страстью, от которой у омеги подкашивались колени. Иначе. Спокойно, бережно, словно он танцевал с чем-то хрупким и ценным, что боялся разбить. Феликс поймал себя на мысли, что ему не хочется защищаться. Не хочется колоть, язвить, доказывать свою силу. С Чаном было легко. С ним можно было просто двигаться в такт музыке, не думая о придворных взглядах, не просчитывая каждый шаг, не боясь показаться слабым. — Вы улыбаетесь, — заметил Бан Чан, и в его голосе прозвучало искреннее удовольствие. — Вы хорошо танцуете, — ответил Феликс, не скрывая улыбки. — Это заслуга партнёра. — О, я слышал, что императорский супруг обладает острым языком, — Бан Чан усмехнулся. — Но сейчас вы удивительно добры. — Возможно, я просто устал быть колючим, — Феликс пожал плечами, и золотые цепи на его бёдрах тихо звякнули. — Сегодня хороший вечер. И танец хороший. Зачем портить его острыми словами? Чан посмотрел на него с интересом — тёплым, внимательным, без той холодной оценки, которой так часто награждали Феликса придворные. — Знаете, — сказал король, слегка наклоняясь к его уху, чтобы перекричать музыку, — Когда мне сказали, что император Меридиона взял в мужья северного принца, я ожидал увидеть кого-то… сломленного. Запуганного. Вы же знаете, как у нас любят говорить о северянах. — Что же говорят? — Что они холодны, как лёд. Что их сердца не греет ни одно пламя. Что они не умеют улыбаться. — И вы разочарованы? — Напротив. — Чан отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Вы самый удивительный человек, которого я встретил за последние годы. И я прекрасно понимаю, почему император смотрит на вас так, будто вы — единственное солнце в его небе. Феликс моргнул, сбитый с толку такой прямотой. Он привык к дипломатическим намёкам, к скользким комплиментам, за которыми скрывается холодный расчёт. Но в словах короля не чувствовалось ни того, ни другого. Только искренность. — Вы… очень откровенны, — сказал он наконец. — У нас в Эребии ценят правду, — просто ответил король. — Особенно когда речь идёт о прекрасном. Музыка закончилась, и Чан, поклонившись, выпустил его руки. Феликс ответил на поклон и уже собрался вернуться к Хёнджину, когда краем глаза уловил знакомый тёмный силуэт у трона. Он поднял голову — и замер. Хёнджин стоял на верхней ступени, опираясь рукой о подлокотник трона, и смотрел на них. Его взгляд был спокоен, лицо непроницаемо — и именно это пугало больше всего. Потому что Феликс научился читать мужа. Он знал, что за этой каменной маской скрывается нечто такое, от чего у него самого по спине бежали мурашки. Феликс усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло — не страх, нет, а то опасное, пьянящее удовольствие от того, что этот невероятный, властный альфа ревнует его, и даже не пытается этого скрыть. — Мне кажется, — прошептал он, подходя к мужу и вставая на носочки, чтобы дотянуться до уха, — Ты сейчас испепелишь короля взглядом. Хёнджин повернул голову, и его тёмные глаза встретились с глазами Феликса. В них действительно горело пламя, которое появлялось только тогда, когда император терял контроль над своей вечной невозмутимостью. — Он слишком близко к тебе наклонялся, — сказал Хёнджин, и голос его был низким, почти рычащим. — Он говорил комплименты, — Феликс улыбнулся, намеренно дразня. — Очень красивые. — Я убью его. — Ты не убьёшь главного гостя на балу, — рассмеялся Феликс. — Это будет верхом дипломатического провала. — Пусть будет провал. — Хёнджин. — Феликс коснулся его руки, сжал пальцы, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из мускулов. — Я здесь. С тобой. И никуда не уйду. Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул — тяжело, как после долгого боя — и притянул Феликса к себе, утыкаясь носом в его волосы. — Ты невыносим, — повторил он своё любимое, и Феликс почувствовал, как губы мужа растягиваются в улыбку. — Знаю. Они стояли так, на виду у всего зала, и Феликсу было всё равно, кто на них смотрит и что шепчет. Ему было тепло и спокойно в этих руках, и запах миндаля окутывал его, как самое надёжное в мире одеяло. Вечер был в самом разгаре. Музыка лилась, бокалы звенели, гости смеялись и кружились в танцах, и казалось, что этот праздник будет длиться вечно. Феликс, отойдя от Хёнджина, который наконец согласился отпустить его и заняться другими гостями, взял с подноса бокал с охлаждённым соком и отошёл к окну, чтобы перевести дух. Весёлый, шумный, переполненный людьми зал вдруг показался ему слишком тесным. Или, может быть, дело было не в зале, а в нём самом — в той лёгкой усталости, которая опускалась на плечи после часа танцев, и в той странной, щемящей мысли, что не давала покоя весь вечер. Он вспомнил утро. Вспомнил делегацию, четырёх омег, которые стояли чуть поодаль от остальных, и взгляд того, самого молодого, — не на Хёнджина, а на своего короля. И сейчас, когда зал шумел и смеялся, Феликс вдруг остро захотел увидеть этого омегу снова. Поговорить с ним. Понять, что скрывается за его большими глазами, в которых застыла такая знакомая, такая родная тоска. Он оглядел зал. Омег из Эребии были нетрудно заметить — их светлые наряды выделялись на фоне тёмных костюмов и пёстрых нарядов южной знати. Трое из них кружились в танце с местными аристократами, вежливо улыбаясь и поддерживая светскую беседу. Четвёртого нигде не было. Феликс нахмурился, обводя взглядом зал во второй раз. Потом — в третий. Ни у колонн, ни у столов с угощениями, ни в кругу танцующих. Только когда он почти отчаялся найти, его взгляд зацепился за серебристый силуэт у дальнего окна — там, где за тяжелыми портьерами начиналась полутьма, и свет свечей почти не достигал. Омега стоял один, прислонившись плечом к косяку, и смотрел в тёмное небо. В его позе было что-то такое, от чего у Феликса сжалось сердце. Он знал эту позу. Сам стоял так много раз — в Нордланде, глядя на ледяные звёзды, и здесь, в первые месяцы, когда ещё не научился находить тепло в южном небе. Феликс поставил бокал на поднос и направился к окну. Он подошёл не сразу, давая омеге время заметить его приближение. Но тот, кажется, был слишком погружён в свои мысли, чтобы следить за залом. Он вздрогнул только тогда, когда Феликс оказался совсем рядом, и резко обернулся. — Ваше Высочество, — глаза его расширились, и он быстро склонился в поклоне. — Я не заметил… — Не нужно, — мягко перебил Феликс, останавливая его жестом. — Можно просто Феликс. Если вы не против. Омега поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление. Они были большими, тёмными, почти чёрными в полумраке у окна, и в них Феликс снова увидел то же самое, что и утром — странную смесь покорности и глубокой, тщательно скрываемой боли. — Я Чонин, — сказал омега тихо. — Ян Чонин. — Чонин, — повторил Феликс, кивая. — Вы сегодня не танцуете? Чонин покачал головой, и слабая улыбка тронула его губы — вежливая, отстранённая. — Я не очень люблю танцевать, — сказал он. — Особенно с теми, кого не выбирал. Феликс почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Он знал этот ответ. Знал слишком хорошо. — Я тоже не любил танцевать, — сказал он, опираясь плечом о косяк напротив и глядя на Чонина. — Год назад, когда приехал сюда, я ненавидел каждый танец, каждое прикосновение, каждую улыбку, которую приходилось дарить чужим людям. Чонин смотрел на него с вниманием, которое бывает только у тех, кто ищет в чужих словах отражение своей боли. — А теперь? — спросил он, и голос его дрогнул. — А теперь я танцую весь вечер и не могу остановиться, — Феликс улыбнулся, но в улыбке этой была грусть. — Просто… иногда нужно время, чтобы понять, что танец может быть в радость. Если, конечно, танцевать с тем, кого выбрал сам. Чонин опустил глаза. Пальцы его, лежащие на подоконнике, чуть заметно дрогнули. — Вы счастливы, Ваше… — он запнулся. — Феликс? Вопрос был прямым. Без намёков, без дипломатии. И Феликс понял, что этот омега не умеет притворяться — или устал притворяться. — Да, — сказал он просто. — Счастлив. Несмотря на всё, что было в начале. Несмотря на то, что иногда бывает тяжело. Я счастлив. Чонин поднял на него взгляд, и в этом взгляде было что-то, что заставило Феликса замереть. Зависть? Тоска? Или, может быть, надежда — робкая, испуганная, которую он сам носил в себе год назад? — Вы похожи на него, — вдруг сказал Чонин, и голос его стал совсем тихим. — На кого? — На моего короля, — Чонин снова посмотрел в окно, туда, где над садом поднимались тёмные силуэты кипарисов, и в свете факелов его профиль казался вырезанным из слоновой кости. — Он тоже всегда говорит правду. Даже когда это больно. Даже когда это невыгодно. Он считает, что ложь разъедает душу. Феликс молчал, давая Чонину возможность продолжить. И тот продолжил — тихо, почти шёпотом, словно боялся, что слова услышит кто-то ещё. — Я вырос при дворе. Мой отец был послом, и я с детства знал, что меня выдадут замуж. Это никогда не было секретом. Мой дом… мы небогаты, но знатны. Наша кровь чиста, а родословная безупречна. И я всегда знал, что стану товаром. Красивой вещью, которую можно выгодно продать. — Но вы не хотите этого, — тихо сказал Феликс. Это был не вопрос. Чонин усмехнулся — горько, по-взрослому, не так, как улыбаются восемнадцатилетние. — Разве это имеет значение? — спросил он. — Я омега из знатного рода. Мои желания — последнее, что учитывается при заключении брака. Феликс вспомнил себя. Семнадцатилетнего, стоящего перед отцом, который холодно сообщил ему, что он поедет на юг вместо погибшего брата. Вспомнил, как сжимал кулаки, чтобы не закричать, не разрыдаться, не броситься к ногам с мольбой. Вспомнил, как Минхо обнимал его той ночью, и как он ненавидел весь мир за то, что с ним поступают как с вещью. — Я знаю, что вы чувствуете, — сказал он. — Потому что сам был на вашем месте. Чонин посмотрел на него с новым выражением — недоверие, смешанное с надеждой. — Но вы… — Меня тоже отправили сюда, как товар, — перебил Феликс. — Я приехал сюда, ненавидя всё — жару, этот дворец, императора, даже самого себя. Я прятал кинжал в рукаве и был готов скорее умереть, чем сдаться. Чонин слушал, затаив дыхание. В его глазах отражался свет свечей, и в этом свете Феликс видел своё прошлое — такое близкое, такое болезненное. — Что изменилось? — прошептал Чонин. Феликс улыбнулся — не той отрепетированной улыбкой, которую носил на балах, а настоящей, той, что появлялась только при мысли о Хёнджине. — Он, — сказал он просто. — Император. Он не стал обращаться со мной как с вещью. Он увидел во мне человека. Он… он подарил мне лук, когда узнал, что я люблю стрелять. Он танцевал со мной, даже когда я наступал ему на ноги. Он пришёл за мной в храм, когда я думал, что он меня предал. Он… он любит меня. Чонин смотрел на него, и на его лице медленно проступало то, что Феликс так хорошо знал по себе — страх поверить. — Но так не бывает, — сказал Чонин, и голос его дрожал. — Это сказка. Нас учат, что брак — это долг, а не чувства. Что альфы не ищут в омегах душу, только тело и кровь для наследников. Что если ты полюбишь, то только сделаешь больнее себе. — Нас учат многому, — Феликс шагнул ближе, и в его голосе зазвучала северная сталь, которая помогала ему выживать в первые дни. — Но это не значит, что всё это правда. Я не знаю, что ждёт вас, Чонин. Я не знаю, сможете ли вы быть с тем, кого любите. Но я знаю одно: вы — не вещь. Вы — человек. И вы имеете право на своё счастье, даже если весь мир говорит обратное. — А если меня выдадут замуж здесь? — Чонин посмотрел на зал, где продолжался бал, на южных аристократов, которые уже поглядывали в их сторону, оценивающе, просчитывающе. — Если меня продадут, как продают скот на рынке? Что тогда? Что мне делать с моим правом на счастье? Феликс проследил за его взглядом. Он видел этих людей — богатых, властных, привыкших покупать всё, что пожелают. Видел их алчные взгляды, устремлённые на молодых омег. И чувствовал, как в груди поднимается знакомая, ледяная ярость. — Тогда, — сказал он, и голос его стал твёрже, — Приходите ко мне. Я — императорский супруг. У меня есть власть. Не такая, как у Хёнджина, но достаточно, чтобы защитить того, кто нуждается в защите. И если вы не захотите этого брака — я сделаю всё, чтобы он не состоялся. Чонин смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них больше не было пугающей пустоты — в них разгорался свет. Слабый, робкий, но настоящий. — Вы… вы правда так сделаете? — прошептал он. — Я даю вам слово, — Феликс коснулся его плеча. — Но я должен спросить… вы любите его? Вашего короля? Чонин вздрогнул, и на его бледных щеках появился слабый румянец. Он снова посмотрел в окно, туда, где в глубине сада мелькнул тёмно-синий камзол — Бан Чан вышел на террасу, оставив шумный зал, и стоял там, глядя на звёзды. — Люблю, — выдохнул Чонин, и в этом слове было столько боли, столько надежды, столько отчаянной, запретной правды, что у Феликса перехватило дыхание. — Я люблю его с детства. С тех пор, как он взял меня за руку на похоронах моего отца и сказал, что я не один. Он… он научил меня читать звёзды. Он говорил, что в них написана судьба каждого. И я верил, что наша судьба — быть вместе. Но теперь… Голос его сорвался. Он замолчал, сжимая пальцы на подоконнике так сильно, что побелели костяшки. — Но теперь он король, — продолжил Феликс за него. — А вы — омега из знатного рода, которого можно выгодно выдать замуж. И он не может выбрать вас, потому что это будет выглядеть как слабость. Как нарушение долга. Чонин кивнул, и Феликс увидел, как по его щеке скатилась слеза — быстрая, украдкой вытертая тыльной стороной ладони. — Он сказал мне перед отъездом, — прошептал Чонин, — Что хочет, чтобы я был счастлив. Что бы ни случилось. Что если я найду кого-то, кто сможет дать мне больше, чем он… он отпустит меня. С улыбкой. — его голос дрогнул. — Но я не хочу никого другого. Я хочу только его. Феликс смотрел на этого юного омегу, стоящего в полумраке у окна, и видел в нём себя. Себя, который год назад сжимал в рукаве кинжал, потому что боялся потерять себя. Себя, который плакал в объятиях Минхо, потому что мир был жесток и несправедлив. Себя, который не верил, что может быть счастлив. — Чонин, — сказал он, и голос его был твёрд, как северный лёд, и тёпел, как южное солнце. — Я не знаю, что решит ваш дом. Я не знаю, какие договоры подпишут здесь. Но я обещаю вам: пока я жив, никто не выдаст вас замуж против вашей воли. И если ваш король любит вас так же, как вы любите его… то я сделаю всё, чтобы вы были вместе. Чонин поднял на него глаза — мокрые, красные, но в них больше не было пустоты. В них горел тот самый огонь, который Феликс носил в себе год назад. Огонь надежды. — Почему вы это делаете? — прошептал он. — Вы меня совсем не знаете. Феликс улыбнулся — мягко, тепло, и в этой улыбке было всё, что он пережил за последний год. Вся боль, все слёзы, вся радость. — Потому что никто не сделал этого для меня, — сказал он. — И потому что я не хочу, чтобы кто-то проходил через то же, что прошёл я. Особенно когда на кону — любовь. Чонин смотрел на него долгим взглядом, и Феликс видел, как постепенно меняется его лицо — уходит застывшая маска покорности, появляется что-то живое, настоящее. — Спасибо, — прошептал Чонин. — Спасибо вам. — Не за что, — Феликс убрал руку, чувствуя, что между ними возникло особенное, хрупкое доверие, которое бывает только у тех, кто прошёл через одну боль. — А теперь, — он посмотрел на зал, где Хёнджин, кажется, начинал терять терпение, наблюдая за их разговором, — Мне нужно возвращаться к мужу. Но мы ещё поговорим, хорошо? Чонин кивнул, и в его глазах зажглась робкая, неуверенная улыбка. — Хорошо, — сказал он. — Я буду ждать. Феликс уже сделал шаг в сторону зала, когда голос Чонина остановил его: — Феликс? Он обернулся. — Вы сказали, что император подарил вам лук, — Чонин смотрел на него с новым выражением — не тоской, не надеждой, а чем-то вроде… решимости. — Я тоже умею стрелять. Мой папа научил меня, когда я был маленьким. Он говорил, что омега должен уметь защищать себя сам, потому что рядом не всегда окажется альфа. Феликс улыбнулся — широко, искренне. — Тогда мы обязательно должны устроить соревнование, — сказал он. — Покажем, на что способны омеги. — Покажем, — Чонин улыбнулся в ответ, и в этой улыбке наконец-то исчезла тень боли. — Мы не сдаёмся. — Не сдаёмся, — повторил Феликс и пошёл обратно к мужу, чувствуя, как на душе становится легко и спокойно. Хёнджин встретил его на полпути, обхватив за талию и притянув к себе. — Долгий разговор, — заметил он, и в его голосе не было ревности, только любопытство. — Нашёл друга, — сказал Феликс, прижимаясь к его плечу. — Он похож на меня. Хёнджин посмотрел в сторону окна, где Чонин всё ещё стоял, глядя на звёзды. Потом перевёл взгляд на Феликса. — И что ты ему сказал? — Что он не один, — Феликс поднял голову и встретился с тёмными глазами мужа. — Что я помогу, если понадобится. Хёнджин молчал мгновение, а потом поцеловал его в лоб — мягко, бережно, как что-то бесконечно ценное. — Ты и правда невыносим, — прошептал он. — Но я тебя за это и люблю. Оркестр заиграл новый танец, и они снова закружились в вихре музыки и света, и алый шёлк летел за Феликсом, как пламя, и сапфиры в диадеме сверкали, и где-то у окна стоял восемнадцатилетний омега, который впервые за долгое время смотрел не вниз, а вверх — на звёзды, которые, может быть, всё-таки не были такими чужими.

☀️☀️☀️

Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить спальню золотистым светом, но Феликс не спешил открывать глаза. Он лежал на животе, раскинувшись на простынях, светлые волосы рассыпались по подушке беспорядочным облаком, а одеяло сползло куда-то к ногам, открывая спину утреннему теплу. Где-то в глубине сознания он слышал щебет птиц за окном, чувствовал запах цветущего жасмина, доносившийся с балкона, и ощущал присутствие мужа — совсем рядом, справа, там, где матрас чуть прогибался под весом другого тела. Хёнджин, кажется, уже давно не спал. Феликс чувствовал его взгляд, даже не открывая глаз, — этот тёплый, тяжёлый взгляд, от которого по спине бежали мурашки. Император всегда просыпался рано, привычка, выработанная годами управления империей, и Феликс так и не смог его переучить, хотя честно пытался. — Я знаю, что ты не спишь, — раздался низкий голос, в котором слышалась усмешка. Феликс не ответил. Вместо этого он лениво потянулся, выгибая спину, и, не открывая глаз, нащупал ногой мужа. Голая ступня ткнулась в бедро альфы, скользнула выше, нащупывая тёплую кожу, и замерла, довольная. — Ты сегодня особенно наглый, — заметил Хёнджин, но ногу не убрал. Наоборот, его ладонь легла на щиколотку, пальцы сомкнулись вокруг косточки, поглаживая большим пальцем. — Я сегодня особенно уставший, — пробормотал Феликс, наконец приоткрывая один глаз. В щёлочку он видел мужа — тот сидел, прислонившись спиной к изголовью кровати, в расстёгнутой рубашке, с волосами, ещё не убранными в привычную императорскую причёску. Таким Хёнджин бывал только здесь, в их покоях, — мягче, проще, не защищённый броней власти. — Вчера был бал. Я танцевал почти каждый танец. — Ты сам хотел танцевать каждый танец, — напомнил Хёнджин, и его пальцы продолжали лениво гладить ногу. — Я передумал. — Феликс закрыл глаз и ткнулся носом в подушку. — Скажи, что ничего не будет. Скажи, что мы будем весь день лежать в кровати и есть фрукты. — Не скажу. — Ты жесток. Хёнджин усмехнулся, и Феликс почувствовал, как его рука скользнула выше — от щиколотки к икре, от икры к колену. Это было успокаивающее, ленивое движение, от которого хотелось мурлыкать, как сытому коту. — У нас планы, — сказал император. — У нас всегда планы, — Феликс наконец открыл оба глаза и перевернулся на спину, чтобы видеть мужа. Светлые волосы разметались по подушке, и он лениво откинул чёлку со лба. — Какие на этот раз? Хёнджин смотрел на него — на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на припухшие после сна губы, на голые плечи, выглядывающие из-под рубашки. В его глазах зажглось тепло, от которого у омеги каждый раз перехватывало дыхание. — Если ты будешь так на меня смотреть, — лениво протянул Феликс, приподнимая бровь, — Мы точно никуда не уедем. — Это плохо? — Это заманчиво, — Феликс потянулся, чувствуя, как хрустят кости, — Но ты же сам сказал, что у нас планы. Хёнджин вздохнул — тяжело, с сожалением — и его рука вернулась на безопасное расстояние, поглаживая уже не бедро, а просто лежащую рядом ладонь Феликса. — Сегодня и завтра переговоры, — сказал он, возвращаясь к делу. — Основные. Его величество и я будем обсуждать торговые соглашения и военный союз. Это займёт большую часть дня. Феликс кивнул, чувствуя, как в голове просыпается привычная для императорского супруга собранность. — Мне быть там? — Нет, — Хёнджин покачал головой. — Это закрытая встреча. Только я, король, наши советники. Ты сможешь отдохнуть. — Отдохнуть, — повторил Феликс с таким выражением, будто это слово было ему незнакомо. — Отдохнуть, — подтвердил Хёнджин, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которая появлялась только тогда, когда он думал о благополучии Феликса. — Ты вчера много танцевал. И вообще… последнее время ты слишком много на себя берёшь. Феликс почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Он знал, о чём говорит муж. О бесконечных церемониях, о приёмах, о необходимости быть идеальным каждый день. И о том, что Феликс старался не показывать усталости, но Хёнджин, кажется, всё равно замечал. — Я в порядке, — сказал он, сжимая пальцы мужа. — Правда. — Знаю, — Хёнджин поднёс его руку к губам и поцеловал кончики пальцев. — Но отдых тебе не помешает. — А после переговоров? — Феликс приподнялся на локтях, чувствуя, как простыня сползает с плеч. — Что потом? Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — предвкушение? — от чего Феликс сразу насторожился и заинтересовался одновременно. — После переговоров, — сказал император, отпуская его руку и откидываясь на спинку кровати, — Мы устраиваем охоту. — Охоту? — Феликс сел полностью, и простыня окончательно сползла к талии, открывая бледную кожу, всё ещё хранящую следы вчерашнего вечера. Но сейчас он не думал об этом. — На несколько дней? — На три, — кивнул Хёнджин. — Может, на четыре, если погода позволит. В заповедных лесах к северу от дворца. Там водится дичь, и места достаточно, чтобы развернуться. Феликс почувствовал, как внутри разгорается знакомый азарт. Охота. Не бесконечные церемонии и приёмы, не вынужденные улыбки и придворные интриги, а настоящая охота. Лес. Свобода. Возможность наконец-то взять в руки лук и не думать о том, как это выглядит со стороны. — Я еду, — сказал он, и в его голосе прозвучала решимость, от которой Хёнджин улыбнулся шире. — Я и не сомневался. — А кто ещё? — Феликс уже мысленно перебирал, что взять с собой, какой лук лучше подойдёт для южного леса, сколько стрел. — Король, конечно, будет. Его свита? — Часть. Те, кто умеет охотиться. И наша знать — человек десять-пятнадцать. — Хёнджин наблюдал за ним с тем выражением, которое появлялось только тогда, когда Феликс забывал о протоколе и становился самим собой — живым, увлечённым, настоящим. — Твой друг Чонин, кстати, тоже едет. Феликс замер. — Чонин? — Он сам попросился, — Хёнджин пожал плечами, но в его глазах мелькнула усмешка. — Его величество сказал, что Чонин — отличный стрелок. Феликс почувствовал, как улыбка расползается по лицу. Он вспомнил вчерашний разговор у окна, вспомнил, как Чонин сказал: «Я тоже умею стрелять». Вспомнил, как они обещали устроить соревнование. — Значит, у нас будет соревнование, — сказал он, и в голосе его прозвучал вызов. — Только не перестреляй гостей, — сухо заметил Хёнджин. — Дипломатический скандал нам ни к чему. — Я буду аккуратен, — Феликс усмехнулся, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение. — Обещаю. Он откинулся на подушки, глядя в потолок, расписанный сценами из древних мифов. Три дня в лесу. Свобода. Возможность забыть о диадемах, о тяжелых нарядах, о придворных шепотках. Возможность просто быть собой — Феликсом из Нордланда, который умеет стрелять лучше многих альф, который не боится холода и не привык сдаваться. — Хёнджин? — тихо позвал он. — Ммм? — А в тех лесах… там есть олени? — Феликс повернул голову, глядя на мужа. В его глазах было что-то детское, почти наивное — то, что он позволял себе только здесь, в этих покоях, только с ним. — В Нордланде я часто охотился на них. Они быстрые, но глупые. Их легко обмануть. Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде было столько тепла, что у Феликса перехватило дыхание. — Не знаю про оленей, — сказал император, наклоняясь и убирая прядь волос с его лица. — Но я уверен, что ты найдёшь себе достойную цель. Феликс улыбнулся — той улыбкой, от которой у Хёнджина каждый раз переставало работать сердце. — Обязательно найду, — сказал он. — И выиграю. — В этом я не сомневаюсь. Они лежали так, глядя друг на друга, и солнечный свет струился по кровати, делая её похожей на золотое облако. Где-то в саду пели птицы, где-то в коридорах дворца уже начиналась обычная суета, но здесь, в этой комнате, время текло медленно, позволяя им просто быть вместе. — А Минхо едет? — спросил Феликс, вспомнив о друге. — Едет, — кивнул Хёнджин. — Джисон уже готовит снаряжение. Говорят, они с Минхо тоже собираются устроить соревнование. — Минхо не умеет стрелять из лука, — удивился Феликс. — Зато умеет обращаться с ножами, — усмехнулся Хёнджин. — Джисон сказал, что это будет метание в цель. Феликс представил друга, сосредоточенно целящегося в мишень, и невольно улыбнулся. Минхо был не из тех, кто любит показывать свои умения, но Феликс знал: в метании ножей ему нет равных. Ещё в Нордланде, когда они были детьми, Минхо мог попасть в яблоко с двадцати шагов, и ни один учитель не мог его превзойти. — Тогда у нас будет настоящий турнир, — сказал Феликс, чувствуя, как азарт разгорается в груди. — Север против Юга и Запада. Омеги против альф. — Звучит опасно, — заметил Хёнджин, но в его голосе не было страха — только восхищение. — Ты уверен, что хочешь объявить войну? — Это не война, — Феликс приподнялся и поцеловал мужа в уголок губ. — Это справедливое соревнование. И мы победим. — Мы? — Северяне, — Феликс улыбнулся, и в этой улыбке было столько уверенности, что Хёнджин невольно рассмеялся. — Минхо и я. Мы покажем Эребийцам, на что способны омеги с севера. — Я буду болеть за тебя, — сказал Хёнджин, обхватывая его за талию и притягивая ближе. — Только за меня? — Только за тебя, — подтвердил император, и у Феликса по спине побежали мурашки. — Остальных пусть поддерживает кто-то другой. Феликс рассмеялся и уткнулся носом в плечо мужа, вдыхая знакомый запах миндаля. Три дня в лесу. Три дня свободы. Три дня, когда он сможет быть не просто императорским супругом, а самим собой. — Когда выезжаем? — спросил он, уже мысленно перебирая вещи. — Послезавтра, на рассвете, — ответил Хёнджин. — Так что у тебя есть время подготовиться. — Мне много времени не нужно, — Феликс отстранился и посмотрел мужу в глаза. — Лук, стрелы, удобная одежда. И всё. — Ты не возьмёшь слуг? — удивился Хёнджин. — Зачем? — Феликс пожал плечами. — Я не привык, чтобы за мной прислуживали. В Нордланде мы сами разбивали лагерь, разводили костёр, и готовили еду. Хёнджин посмотрел на него с новым выражением — в котором смешались восхищение и лёгкая тревога. — Ты хочешь сказать, что мой муж собирается жить в лесу как простой охотник? — Я хочу сказать, — Феликс поправил его, — Что твой муж собирается показать всем, что он не только умеет носить диадему, но и способен выжить в лесу. Если, конечно, ты не против. Хёнджин молчал мгновение, а потом его лицо расплылось в улыбке. — Я не против, — сказал он, притягивая Феликса к себе и целуя в макушку. — Я вообще никогда не против, когда ты показываешь всем, какой ты удивительный. — Тогда договорились, — Феликс устроился поудобнее, чувствуя, как тепло тела мужа согревает его лучше любого одеяла. — Послезавтра на рассвете. — Послезавтра на рассвете, — повторил Хёнджин, и в его голосе было обещание. Они лежали так, и солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотым светом, и где-то в саду пели птицы, и где-то вдалеке уже начинался новый день. Но здесь, в этой комнате, было только они двое — император и его северный супруг, — и впереди у них было целое лето. — Хёнджин? — снова позвал Феликс, уже почти засыпая. — Ммм? — Я рад, что ты рассказал мне про охоту. — Почему? — Потому что, — Феликс зевнул, прижимаясь ближе, — Я уже представил, как мы идём по лесу, и ты пытаешься попасть в цель, а я делаю это лучше. — Наглец, — усмехнулся Хёнджин, но рука его только крепче обняла мужа. — Северный наглец, — поправил Феликс, и в его голосе слышалась улыбка. — Запомни. Он закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его тёплой волной. Послезавтра. Лес. Свобода. А сегодня можно просто лежать в объятиях мужа и ни о чём не думать. И где-то на краю сознания, прежде чем провалиться в сон, он подумал о Чонине — о том, как тот будет стоять с луком в руках, целясь в мишень, и как в его глазах наконец-то зажжётся тот самый огонь, который Феликс видел в себе год назад. «Мы покажем им, — подумал он, засыпая. — Мы покажем всем». А Хёнджин сидел, обнимая спящего мужа, и смотрел, как солнечный свет играет на его светлых волосах, и думал о том, что этот человек — самое ценное, что есть в его жизни. И что он сделает всё, чтобы этот огонь никогда не погас.

☀️☀️☀️

Феликс окончательно проснулся только ближе к обеду. Солнце уже стояло высоко, заливая спальню ярким, почти ослепительным светом, и омега несколько раз моргнул, прежде чем окончательно пришёл в себя. Он лежал, глядя на пустую половину кровати — Хёнджин, должно быть, ушёл ещё несколько часов назад, оставив после себя только едва уловимый запах миндаля, смешанный с утренней свежестью. На подушке мужа лежала записка. Феликс потянулся за ней, лениво разворачивая листок, и на знакомом твёрдом почерке прочитал: «Не жди к обеду. Переговоры затянутся. Хёнджин». Феликс усмехнулся, откладывая записку в сторону. Коротко, ёмко, без лишних слов — как всё, что делал император. И всё же омега не мог не заметить маленькую приписку в самом низу, сделанную почти неразборчиво: «Отдыхай». — Поздно, — пробормотал Феликс, потягиваясь в кровати и чувствуя, как приятно ноют мышцы после вчерашних танцев. Он нагло пропустил завтрак — не специально, просто не услышал, как слуги заходили в спальню. И сейчас, глядя на высокое солнце за окном, он не испытывал ни малейшего сожаления. В конце концов, императорский супруг имел право иногда побыть ленивым. Когда он наконец выбрался из постели, умылся и оделся в лёгкий костюм небесно-голубого цвета, в гостиной его уже ждал Минхо. Друг сидел на диване, перед ним остывал чай, а на лице застыло то самое выражение, которое Феликс называл «беспокойство наседки». — Ты пропустил завтрак, — сказал Минхо, окидывая его взглядом. — Я заметил, — Феликс улыбнулся, чувствуя себя немного виноватым под этим пронзительным взглядом. — Я просто… устал после вчерашнего. Минхо ничего не сказал, но его взгляд задержался на лице друга чуть дольше обычного. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — наконец произнёс друг. — Спасибо, — Феликс поправил воротник и повернулся к другу. — Раз Хёнджин занят на переговорах, я хочу погулять. Пойдём в сад? Минхо кивнул, поднимаясь с дивана, и в его глазах мелькнуло облегчение, как будто он только и ждал, когда друг захочет выйти на воздух. — Идём, — сказал он. — Там сейчас цветут поздние розы. Должно быть красиво. Они вышли из покоев и направились в сторону дворцового сада, где когда-то Феликс увидел императора с ювелиром и едва не разбил себе сердце. Сейчас эти воспоминания казались далёкими, почти нереальными — словно всё это случилось не с ним, а с кем-то другим. Сад встретил их волной ароматов. Поздние розы действительно цвели, распуская свои тяжёлые бутоны навстречу солнцу, и воздух был наполнен сладким, чуть терпким запахом, который кружил голову. Феликс шёл по гравийным дорожкам, вдыхая этот аромат, и чувствовал, как напряжение последних дней постепенно отпускает его. Они свернули к беседке, увитой плющом, и Феликс уже хотел предложить Минхо присесть, когда заметил, что беседка не пуста. Четверо омег в светлых одеждах сидели за столиком, и их тихие голоса доносились до дорожки. Феликс узнал их сразу — делегация из Эребии. Чонин в нежно-голубом, который он носил в день приезда, сидел с краю и слушал, что говорят остальные. Его лицо было спокойным, но Феликс заметил, как пальцы омеги сжимают край стола. Остальные трое были в более ярких нарядах — кремовом, серебристом, пыльно-розовом, — и они что-то обсуждали, склонившись друг к другу. Когда Феликс и Минхо приблизились, разговор стих, и все взгляды обратились к ним. Все четверо омег поднялись и поклонились Феликсу с безупречной грацией, которая выдавала в них воспитанников знатнейших домов Эребии. Феликс ответил лёгким наклоном головы, чувствуя на себе взгляды — оценивающие, изучающие, но холодные. — Ваше Высочество, позвольте представиться, — первым заговорил омега в кремовом, высокий, с острыми чертами лица и внимательными глазами, в которых застыла вежливая пустота. — Чон Хёнсок из дома Чон. Он говорил с лёгким акцентом, который Феликс не сразу распознал, и его поклон был безупречен — ровно настолько глубок, насколько требовал протокол, и ни на дюйм больше. — Ким Сынкван из дома Ким, — представился омега в серебристом, и его улыбка была столь же безупречна, сколь и пуста. Он был ниже Хёнсока, с круглым лицом и мягкими чертами, которые делали его похожей на фарфоровую куклу. — Чхве Джонхан из дома Чхве, — последним произнёс омега в пыльно-розовом, и его голос был низким, почти томным. Из всех четверых он выглядел самым расслабленным, прислонившись плечом к колонне беседки, но Феликс заметил, как его глаза — тёмные, глубокие — скользнули по нему с ног до головы, оценивая каждую деталь. Чонин, стоявший чуть в стороне, представился последним, хотя Феликс уже знал его имя. В нежно-голубом, с лёгким румянцем на щеках, он выглядел самым юным из всех — и самым уязвимым. — Рад познакомиться, — сказал Феликс, сохраняя на лице ту самую вежливую улыбку, которую оттачивал год при южном дворе. — Надеюсь, вы хорошо устроились? — О, да, Ваше Высочество, — ответил Хёнсок, и в его голосе послышалась нотка, которую Феликс не смог сразу определить. — Дворец великолепен. Южная империя славится своим гостеприимством. — И своей красотой, — добавил Сынкван, и его взгляд скользнул по наряду Феликса, задержавшись на вышивке. — Вы сегодня в голубом. Цвет неба. — Или моря, — заметил Джонхан, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Говорят, на севере небо совсем другое. Серое. Феликс почувствовал, как за его спиной напрягся Минхо. — На севере небо бывает разным, — спокойно ответил Феликс, не позволяя себе раздражаться. — Как и везде. — Конечно, конечно, — Хёнсок кивнул, и его улыбка стала ещё шире. — Простите наше любопытство. Мы так мало знаем о Нордланде. Такая закрытая страна… такие закрытые люди. В его словах не было ничего оскорбительного, но Феликс чувствовал подтекст — оценивающий, будто его изучали, словно он был не человеком, а диковинкой, выставленной напоказ. — Садитесь, Ваше Высочество, — предложил Сынкван, указывая на свободное место у столика. — Вы, должно быть, устали после вчерашнего бала. Феликс заметил, как Чонин чуть заметно покачал головой — предостерегающе, но Феликс уже принял решение. Он не позволит этим омегам думать, что его можно запугать или заставить отступить. — Спасибо, — сказал он, опускаясь на скамью. Минхо занял место рядом, и его присутствие придавало сил. Чонин сел напротив, и Феликс поймал его взгляд — в тёмных глазах омеги читалось беспокойство, смешанное с чем-то ещё. Стыдом? Сожалением? — Как вам наш сад? — спросил Феликс, обращаясь ко всем, но глядя на Чонина. — Минхо сказал, что сейчас цветут поздние розы. — Он прекрасен, — ответил Хёнсок, и его голос звучал так, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Южная природа удивительна. Столько красок, столько жизни. — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то. — Должно быть, это непривычно для того, кто вырос среди снегов. Феликс почувствовал, как внутри поднимается знакомая ледяная волна, что помогала ему выживать в первые дни на юге. — Привыкнуть можно ко всему, — сказал он, и его голос был ровным, почти равнодушным. — Даже к красоте. Сынкван тихо рассмеялся — мелодично, наигранно. — Вы так говорите, словно красота — это бремя, Ваше Высочество. — Красота — это ответственность, — ответил Феликс, и его взгляд скользнул по их лицам. — Как и всё, что нам даётся от рождения. Джонхан поднял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то вроде интереса. — Мудрые слова, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Или, может быть, Феликсу просто показалось. Разговор перешёл на другие темы — погоду, предстоящую охоту, достопримечательности Меридиона. Феликс отвечал вежливо, но односложно, чувствуя, как атмосфера вокруг становится всё более напряжённой. Минхо рядом молчал, но его присутствие было как скала, о которую разбивались все попытки задеть друга. Они пробыли в компании эребийских омег недолго — может быть, полчаса, не больше. Но Феликсу эти полчаса показались вечностью. Когда он поднялся, чтобы попрощаться, Чонин вскочил следом, слишком резко, слишком порывисто. — Ваше Высочество, — сказал он, и в его голосе послышалась мольба, — Может быть, вы останетесь? Мы так мало говорили… — В другой раз, — Феликс улыбнулся ему — той настоящей, тёплой улыбкой, которую Чонин уже видел вчера. — Мне нужно подготовиться к охоте. Он поклонился остальным — вежливо, но сухо — и вышел из беседки, чувствуя спиной провожающие взгляды. Минхо шёл рядом, и они успели отойти достаточно далеко, когда ветер донёс до них обрывки разговора. — …видели его лицо? Такое бледное, будто он никогда не видел солнца… — …говорят, северные омеги вообще не приспособлены к чужому климату… — …а вы слышали? Говорят, у них до сих пор нет наследника. Целый год, и ничего… — …бесплодный, наверное. Что ещё можно ожидать от такого хилого… — …тише, он может услышать… Феликс остановился. Он стоял на дорожке, залитой солнечным светом, и чувствовал, как слова впиваются в спину, как иглы, — тонкие, острые, ядовитые. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки, заставляя себя не оборачиваться. Не показывать. Не давать им удовольствия видеть, как они попали в цель. Минхо шагнул вперёд, и на его лице появилось то выражение, которое Феликс видел только в самые опасные моменты — холодное, ледяное, и обещающее смерть. — Я вернусь, — сказал он тихо, и в его голосе звенела сталь. — Не надо, — Феликс схватил его за руку, чувствуя, как дрожат пальцы. — Не надо, Минхо. Они того не стоят. — Они говорят о вас… — Я знаю, что они говорят. — Феликс поднял голову и посмотрел другу в глаза. В его собственных глазах стояли слёзы. От бессильной, кипящей злости. — Я слышу это каждый день. Каждый день, Минхо. — Но они не имеют права… — Они имеют право говорить всё, что хотят, — голос Феликса дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Это не запрещено. А если я сейчас вернусь и устрою скандал, они получат то, чего хотят. Доказательство, что я слаб. Что я не контролирую себя. Что я не достоин… Он не договорил. Из беседки донёсся другой голос — тихий, но твёрдый, как удар хлыста. — Замолчите. Феликс обернулся. Чонин стоял на пороге беседки, и его лицо, ещё минуту назад такое мягкое, юное, теперь было белым, как бумага. Он смотрел на своих соотечественников с таким выражением, которое Феликс не мог описать — гнев? Презрение? Отвращение? — Чонин, мы просто… — начал Хёнсок. — Я сказал: замолчите, — повторил Чонин, и в его голосе вдруг проступило что-то, чего Феликс не ожидал услышать от этого хрупкого, испуганного омеги. Сталь. — Вы говорите о том, чего не знаете. О том, чего не смеете знать. — Мы только повторили то, что говорят при дворе, — вступился Сынкван, и его голос был обиженным. — Это не секрет… — Это сплетни, — отрезал Чонин. — Грязные, мерзкие сплетни, которые вы подхватили, как мухи, летящие на падаль. И вы осмеливаетесь повторять их здесь? В его саду? Глядя в его лицо? Джонхан, который до этого молчал, поднял руки в примирительном жесте. — Чонин, успокойся. Мы не хотели… — Вы не хотели? — Чонин шагнул вперёд, и теперь его голос звучал так, что даже Феликс, стоящий в отдалении, почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Вы сидите в его саду, под его розами, дышите его воздухом, и вы смеете говорить, что он бесплоден? Что он хилый? Что он не достоин? Он говорил, и каждое его слово было как удар. Феликс смотрел на него и не узнавал. Вчерашний испуганный омега, плакавший у окна, исчез. На его месте стоял кто-то другой — сильный, яростный, готовый сражаться. — Вы знаете, кто он? — Чонин обвёл их взглядом, и в этом взгляде было столько презрения, что Хёнсок опустил глаза. — Он — тот, кто пришёл в чужую страну, один, без защиты, без надежды. Тот, кто не сломался, когда его пытались сломать. Тот, кто завоевал сердце самого могущественного человека этой страны. И вы, ничтожные, жалкие сплетники, смеете обсуждать его? — Чонин, достаточно, — мягко сказал Джонхан, но в его голосе не было прежней расслабленности. — Достаточно? — Чонин усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, взрослое. — Да, достаточно. Достаточно того, что я вообще с вами разговариваю. Он повернулся к Феликсу, и его лицо вмиг изменилось — исчезла сталь, исчез гнев. Остался только тот юный омега, который вчера плакал у окна, глядя на чужие звёзды. — Ваше Высочество, — сказал он, и в его голосе слышалась дрожь. — Простите их. Они глупцы. Они не понимают, что говорят. Феликс смотрел на Чонина, и в груди разливалось странное, тёплое чувство. Не обида, не гнев — благодарность. Чистая, искренняя благодарность. — Не нужно извиняться, — сказал он, и его голос был ровным, хотя внутри всё ещё дрожало. — Я уже привык. — Не нужно привыкать, — Чонин шагнул к нему, и его глаза горели. — Не нужно привыкать к тому, что недостойно человеческого уха. Вы — императорский супруг. И вы не должны слушать тех, кто не стоит даже вашей тени. Феликс посмотрел на него долгим взглядом. В глазах Чонина он видел себя — себя годичной давности, такого же испуганного, такого же одинокого. И он видел там кое-что ещё. Решимость. Ту самую, которая помогла ему выжить. — Спасибо, — сказал Феликс тихо, чтобы слышал только Чонин. — Спасибо тебе. — Не за что, — прошептал он. — Вы показали мне, что можно быть сильным. Я просто… возвращаю долг. Минхо, стоявший рядом, молчал, но Феликс чувствовал его одобрение — тёплое, молчаливое, как всегда. — Пойдём, — сказал Феликс, беря друга под руку. — Нам правда нужно готовиться к охоте. Они пошли по дорожке, оставляя за спиной беседку и её обитателей. Феликс не оборачивался — не хотел видеть лиц тех, кто говорил о нём гадости. Но он запомнил другое. Запомнил Чонина, стоящего на пороге, маленького, хрупкого — и такого сильного, что это захватывало дух. — Он хороший, — тихо сказал Минхо, когда они отошли достаточно далеко. — Кто? — Чонин. — Минхо посмотрел на друга, и в его глазах было что-то вроде уважения. — У него есть стержень. Не у всех омег из знатных домов есть стержень. Феликс улыбнулся — впервые за сегодняшний день искренне. — Знаю, — сказал он. — Я заметил. Они шли по саду, и солнце светило им в спины, и розы благоухали, и где-то далеко, в беседке, Чонин, наверное, всё ещё стоял, глядя им вслед. — Минхо, — сказал Феликс, когда они почти дошли до дворца. — Да? — Ты знаешь, почему я не обернулся? — Почему? — Потому что я хочу запомнить его не там, — Феликс посмотрел на небо, яркое, южное, чужое — и уже почти родное. — А на охоте. С луком в руках. Когда он покажет всем, на что способен. Минхо промолчал, но его рука легла на плечо Феликса — тёплая, надёжная, как всегда. — Вы тоже хороший, — сказал он тихо. Феликс рассмеялся. — Знаю, — сказал он. — Мне уже говорили. Они вошли в прохладную тень дворца, и где-то за их спинами сад продолжал цвести, и розы тянулись к солнцу, не зная, что говорят о них те, кто сидит в тени беседки. И Феликс впервые за долгое время чувствовал, что у него есть не только муж, не только Минхо. У него есть друг. Маленький, хрупкий, испуганный — и бесконечно сильный. Ян Чонин. И он сделает всё, чтобы этот друг не пропал. Не сломался. Не стал таким, как те, кто шепчет за спиной. — Мы покажем им, — прошептал Феликс, и Минхо, услышав, только кивнул. — Покажем, — согласился он. А в саду, в беседке, увитой плющом, Чонин стоял и смотрел, как двое омег уходят по дорожке, и думал о том, что в этом мире есть не только ложь и боль. Есть ещё что-то. Надежда. Свет. И человек, который протянул ему руку, когда он уже готов был упасть. «Я не подведу тебя, — подумал Чонин, и его пальцы сжались в кулаки. — Я не подведу». А где-то в другом конце дворца император Хван Хёнджин подписывал договоры с королём Эребии и ждал, когда сможет вернуться к мужу, который, наверное, уже не спит и, наверное, снова что-то задумал. И он улыбался, думая о нём, — и никто из присутствующих не понимал, почему самый грозный правитель юга вдруг стал таким мягким. Потому что дома его ждал свет. Самый яркий свет во всей империи.

☀️☀️☀️

Ужин в честь эребийской делегации был назначен на закат. Феликс сидел по правую руку от Хёнджина, как императорский супруг на своём законном месте, и чувствовал, как внутри него сталкиваются три разных течения, три разных чувства, каждое из которых тянуло в свою сторону. Первое — физическое, смутное, тянущее где-то внизу живота. Ближе к вечеру его начало подташнивать, и он списал это на усталость после бессонной ночи и долгой прогулки по саду. «Просто переволновался, — сказал он себе, отодвигая бокал с вином и делая глоток воды. — Послезавтра охота, свежий воздух, и всё пройдёт». Второе — холодное, колючее, заставляющее спину непроизвольно выпрямляться, а плечи — расправляться. Омеги Эребии сидели за отдельным столом, чуть поодаль от главного, но достаточно близко, чтобы Феликс мог видеть их лица. Чонин, бледный и сосредоточенный, почти не прикасался к еде. Сынкван и Джонхан о чём-то перешёптывались, то и дело бросая взгляды в сторону императорской четы. А Хёнсок… Хёнсок сидел с таким видом, будто этот ужин был устроен специально для него. Он поправлял причёску, кокетливо опускал ресницы, говорил тихим, вкрадчивым голосом, и каждое его движение было выверено, отточено, рассчитано на то, чтобы привлечь внимание. И он привлекал его. Не у Хёнджина — император, казалось, вообще не замечал ничего, кроме бумаг, которые успел прихватить с переговоров, и редких реплик Чана, сидевшего напротив. Но другие — придворные, советники, военачальники — поглядывали на эребийского омегу с интересом. И Феликс чувствовал этот интерес кожей, затылком, каждой клеткой своего напряжённого тела. «Я спокойно мог бы пожаловаться Хёнджину, — подумал Феликс, наблюдая, как Хёнсок в очередной раз поправляет воротник, открывая изящную линию шеи. — И он бы что-то сделал. Я знаю, что он бы что-то сделал». Он действительно знал. Хёнджин не раз доказывал, что готов ради него на многое — отменить приём, выслать неугодного придворного, даже, если потребуется, поставить на уши весь дипломатический корпус. Феликс мог бы сказать: «Мне не нравится, как этот омега на тебя смотрит», — и Хёнджин, не раздумывая, убрал бы Хёнсока с глаз долой. Но он молчал. Потому что понимал, что сейчас на кону не его уязвлённое самолюбие. Сейчас решалась судьба договора, который мог изменить баланс сил во всём Великом Квадрате. Торговые пути, военный союз, защита северных границ — всё это зависело от того, как пройдут эти дни. И если присутствие трёх надменных омег было ценой за мир и союз, Феликс был готов заплатить эту цену. Он молчал. Улыбался. Кивал, когда кто-то обращался к нему. Делал вид, что не замечает взглядов, которые бросают на него, сравнивая с сияющим, безупречным Хёнсоком. Но третье чувство, самое горькое, самое постыдное, не давало покоя. Ревность. Она была глупой. Она была недостойной. Она была той самой слабостью, которую Феликс так старательно прятал от всех. Но она была. Феликс заметил это не сразу. Сначала он просто наблюдал, как Хёнсок обходит столы, здороваясь с гостями, как его голос — низкий, тягучий — разносится по залу, как он смеётся над чьими-то шутками, слишком громко, слишком приторно. Всё это было частью дипломатии, игрой, в которую играли все. Но потом Хёнсок подошёл к императорскому столу. — Ваше Величество, — произнёс он, и в его голосе было столько почтения и восхищения, что у Феликса свело скулы. — Я хотел поблагодарить вас лично. Приём, который вы оказали нашей делегации, превзошёл все ожидания. Говорят, что Южная империя славится своим гостеприимством, но я и представить не мог… — Это не только моя заслуга, — сухо ответил Хёнджин, даже не поднимая головы от бумаг. — Мой супруг приложил немало усилий. Феликс почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — тепло. Но Хёнсок, казалось, не услышал слов императора. Или сделал вид, что не услышал. — Конечно, конечно, — он склонил голову, и в этом поклоне было что-то откровенно кокетливое. — Но именно вы, Ваше Величество, создаёте атмосферу. Это ваш дворец, ваша империя. Мы все чувствуем себя здесь… особенными. Он говорил и говорил, и каждое его слово было пропитано той сладкой, липкой лестью, от которой у Феликса сводило зубы. Хёнсок расспрашивал о политике, о традициях Меридиона, о планах на охоту, и всё это подавалось под соусом искреннего интереса, который Феликс чувствовал фальшивым, как дешёвые бусы. Хёнджин отвечал скупо. Односложно. Иногда вообще не отвечал, давая знак, что разговор окончен. Но Хёнсок, казалось, не замечал этого — или, что было вероятнее, делал вид, что не замечает. Он стоял рядом с императором, чуть ближе, чем позволял протокол, и его запах — сладкий, приторный, какой-то искусственный — смешивался с запахом миндаля, который Феликс считал своим. И это было невыносимо. Феликс смотрел на них — на своего мужа, который даже не поднял глаз на назойливого омегу, и на Хёнсока, который улыбался так, будто уже победил, — и чувствовал, как внутри закипает что-то горячее, неконтролируемое. Ему хотелось встать, подойти, встать между ними, напомнить всем, кто здесь императорский супруг. Ему хотелось схватить Хёнсока за его идеально уложенные волосы и вышвырнуть из зала. Ему хотелось кричать, топать ногами, разбить что-нибудь — как в тот день, когда он сбросил из окна ненавистные наряды. Но он сидел. Сидел и улыбался. Сидел и молчал. Сидел и чувствовал, как ревность разъедает его изнутри, как кислота, как яд. Рядом, на втором ряду, сидел Минхо. Он не вмешивался, но Феликс чувствовал его взгляд — внимательный и тревожный. Минхо видел всё. Минхо всегда видел всё. Когда Хёнсок наконец отошёл — удостоив Феликса лишь коротким, почти пренебрежительным кивком, — императорский супруг выдохнул, не замечая, что задерживал дыхание. Хёнджин поднял взгляд на мужа, и Феликс почувствовал всю тяжесть этого внимания — пристального, изучающего, не терпящего полуправды. — Ты очень бледный, — сказал император, и его голос, ещё минуту назад сухой и отстранённый, вдруг стал мягче, теплее. Он отложил бумаги, поворачиваясь к Феликсу всем телом. — Что-то случилось? Феликс заставил себя улыбнуться, чувствуя, как мышцы лица не слушаются, как улыбка выходит натянутой, фальшивой. — Всё в порядке, — сказал он, и голос его прозвучал слабее, чем хотелось бы. — Просто… немного нездоровится. Наверное, переволновался после вчерашнего. И сегодняшняя прогулка… солнце было слишком ярким. Он говорил и знал, что звучит неубедительно. Хёнджин умел видеть сквозь него — всегда умел, с первого дня. Но сейчас, на виду у всего зала, среди гостей и придворных, император не мог устроить допрос. Не мог требовать правды, которая, возможно, оказалась бы слишком личной, слишком болезненной. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Хёнджин, и в его голосе не было вопроса. — Иди в покои. Я приду, как только смогу. Феликс кивнул, чувствуя, как внутри разливается облегчение от того, что можно уйти от этого зала, от этих взглядов, от этого сладкого, приторного запаха, который всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с миндалём. — Я, наверное, прилягу, — сказал он, поднимаясь. — Не хочу мешать переговорам. Хёнджин тоже встал — порывисто, не по протоколу, и его рука легла на плечо Феликса, задержавшись там чуть дольше, чем позволял этикет. — Ты никогда не мешаешь, — сказал он тихо, чтобы слышал только Феликс. — Никогда. Запомни. Феликс поднял на него глаза и в который раз утонул в этой темноте — тёплой, родной, обещающей защиту. Ему хотелось сказать что-то важное. Сказать, как он зол. Как ему больно. Как он боится, что этот идеальный, вышколенный омега с приторным запахом отнимет у него то, что стало смыслом его жизни. Но он не сказал ничего. Только кивнул, принимая поцелуй в лоб — короткий, едва заметный, но такой родной, что у Феликса перехватило дыхание. — Я скоро приду, — пообещал Хёнджин, и в этом обещании была сила, способная сдвинуть горы. Феликс развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как взгляды придворных приклеиваются к его спине. Он шёл прямо, держа спину так, как учили в Нордланде, — непоколебимо, гордо, словно под ногами был не мрамор, а вечные льды, и он был не уставшим, больным омегой, а наследником древнего рода, который не кланяется ни ветрам, ни судьбе. У дверей его уже ждал Минхо. Друг не сказал ни слова, только взял его под руку — осторожно, почти незаметно, — и повёл в коридор. И только когда тяжёлые двери зала закрылись за ними, отрезая шум, музыку, запахи, Феликс позволил себе выдохнуть. Выдохнуть и почувствовать, как ноги становятся ватными, как темнеет в глазах, как тошнота подкатывает к горлу новой, острой волной. — Вы сейчас упадёте, — голос Минхо был ровным, но Феликс чувствовал под этой ровностью панику. — Обопритесь на меня. — Я в порядке, — прошептал Феликс, но послушно перекинул руку через плечо друга. — Просто… голова закружилась. — Вы бледный, как полотно, — Минхо вёл его по коридору, и его шаги были быстрыми, но осторожными. — Что случилось? Что он сказал? — Ничего, — Феликс попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ничего не случилось. Просто… этот омега. Хёнсок. Он… Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что признаться в ревности было так же стыдно, как признаться в слабости. А он уже и так был слаб. Слишком слаб. — Я видел, — тихо сказал Минхо, и в его голосе не было осуждения. Только понимание. — Весь вечер крутился вокруг императора, как мотылёк вокруг свечи. — Хёнджин даже не смотрел на него, — сказал Феликс, и эти слова вырвались сами собой, как защита, как мольба. — Он… он говорил про меня. Сказал, что я приложил усилия к приёму. Сказал это ему прямо в лицо. — Я слышал, — кивнул Минхо, и в его голосе появилась тёплая нотка. — Весь зал слышал. — Но он всё равно стоял там, — голос Феликса дрогнул. — Стоял и улыбался. И пахло от него… пахло так, что… — Хватит, — вдруг сказал Минхо, и Феликс удивлённо поднял на него глаза. Друг смотрел прямо перед собой, и его лицо было непроницаемым, как стена. — Вы — императорский супруг. Вы — Феликс из Нордланда. И вы ревнуете мужа к какому-то надушенному павлину, который даже не умеет правильно кланяться? — Минхо… — Вы выбросили наряды императора из окна, — продолжал Минхо, и голос его становился твёрже. — Вы украли у него собственный кинжал из-под носа. Вы заставил его прийти за вами в храм. И теперь вы боитесь, что какой-то омега с фальшивой улыбкой может что-то у вас отнять? Феликс молчал, чувствуя, как слова друга входят в него, как иглы, — болезненно, но целительно. — Он не отнимет, — сказал Минхо, и в его голосе была уверенность, которую Феликс хотел бы иметь сам. — Никогда. Ты для него — всё. И если ты этого до сих пор не понял, значит, ты глупее, чем я думал. Феликс хотел возразить, но вместо этого рассмеялся — слабо, надрывно, но всё же искренне. — Ты умеешь говорить приятные вещи, — сказал он, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — Я умею говорить правду, — парировал Минхо, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Это другое. Они дошли до покоев, и Минхо впустил Феликса внутрь, подвёл к кровати и усадил на край, сам опускаясь рядом. — Тебе нужно лечь, — сказал он, окидывая друга оценивающим взглядом. — И поесть. Ты почти ничего не ел за ужином. — Не хотелось, — признался Феликс, чувствуя, как новая волна тошноты подкатывает к горлу. Он откинулся на подушки, прикрывая глаза. — Минхо… что со мной? Я никогда раньше… — Может быть, ты просто устал, — голос Минхо стал мягче. — Последние дни были тяжёлыми. Бал, приём, эти… переживания. И скоро охота. Тебе нужно набраться сил. Феликс кивнул, не открывая глаз. Он чувствовал, как усталость разливается по телу, тяжёлая, липкая, не дающая пошевелиться. Где-то в глубине живота продолжало ныть, тупо, настойчиво, и он машинально положил руку на это место, как делал всегда, когда чувствовал боль. — Я посижу с тобой, — сказал Минхо, и Феликс почувствовал, как его рука — тёплая, надёжная — накрывает его ладонь. — До прихода императора. — Не нужно, — прошептал Феликс, но руку не убрал. — Ты тоже устал. — Я посижу, — повторил Минхо, и в его голосе была сталь, которая помогала Феликсу выживать в первые дни на юге. — А теперь спи. Я разбужу тебя, когда он придёт. Феликс хотел возразить, но слова уже путались, мысли расплывались, и он проваливался в сон — глубокий, тёмный, без сновидений. Последнее, что он почувствовал, — как Минхо поправляет одеяло, укутывая его плечи, и как где-то далеко, в коридоре, раздаются шаги. Шаги, которые он узнал бы из тысячи. Хёнджин. И на губах Феликса замерла улыбка — слабая, сонная, но настоящая. Потому что, несмотря на ревность, несмотря на боль, несмотря на глупые, пустые слова, которые шептали за спиной, он знал: этот человек вернётся. Всегда возвращается. Всегда. А Минхо сидел рядом, держа его за руку, и смотрел на спящего друга с выражением, которое никто не видел, и думал о том, что сделает всё, чтобы этот свет не погас. Даже если для этого придётся уничтожить всех, кто пытается его затмить.

☀️☀️☀️

Тетива привычно скользнула под пальцами, и Феликс выпустил стрелу. Она рассекла воздух с тихим, певучим свистом и вонзилась прямо в сердце мишени — туда, где деревянное яблочко было выкрашено в алый цвет. Идеальный выстрел. Тридцатый за сегодня. Феликс опустил лук, чувствуя, как дрожат руки после долгой стрельбы, но удовлетворения не было. Не было того привычного азарта, который всегда охватывал его, когда тетива касалась щеки, а взгляд находил цель. Сегодня он стрелял механически, раз за разом, словно пытался заглушить что-то внутри. Или забыть. Омеге было куда лучше, чем вчера. Тошнота отступила, голова прояснилась, и он наконец смог нормально позавтракать, чем вызвал облегчённый вздох Минхо. Но настроение не вернулось. Оно осталось там, вчера, в зале, где пахло миндалём и приторной сладостью чужого омеги. Переговоры с Эребией продолжались сегодня. Хёнджин исчез ещё ранним утром, когда Феликс спал, оставив на подушке короткую записку: «Вернусь к вечеру. Отдыхай». Феликс читал эти слова снова и снова, чувствуя, как внутри закипает глухое, беспомощное раздражение. Не на Хёнджина — он понимал, что работа императора не терпит отлагательств. На себя. На свою глупую, детскую обиду от того, что муж не рядом. Но сегодня Феликс не хотел ни с кем делиться этой слабостью. Он даже попросил Минхо оставить его одного, когда друг пришёл с утра, обеспокоенно оглядывая его с ног до головы. — Ты уверен? — спросил Минхо, и в его голосе слышалось беспокойство, которое Феликс так ценил и так ненавидел одновременно. — Уверен, — ответил он, натягивая лёгкую куртку для стрельбы. — Мне нужно побыть одному. Подумать. Минхо не стал спорить. Он только кивнул и сказал: «Я буду в библиотеке. Если понадоблюсь — ты знаешь, где меня искать». И ушёл, оставив Феликса наедине с луком, стрелами и мишенями. Северный сад встретил его тишиной. Это было самое дальнее место в дворцовом парке, куда редко заглядывали придворные. Здесь не было пышных клумб и аккуратных беседок — только старые деревья, густая трава и деревянные мишени. Хёнджин велел оборудовать здесь стрельбище, и Феликс приходил сюда всякий раз, когда нужно было выдохнуть, успокоиться, вспомнить, кто он есть. Сегодня это почему-то не помогало. Он снова натянул тетиву, целясь в очередную мишень. Стрела ушла ровно, войдя в дерево чуть выше сердца — тоже хороший выстрел, но Феликс поморщился. Рука дрогнула. Он слишком сильно сжал тетиву, слишком резко отпустил. Всё из-за дурацкой мысли, которая не давала покоя: «Что, если сегодня Хёнсок снова будет там? Что, если он снова подойдёт к Хёнджину? Что, если…» — Ваше Высочество, какой приятный сюрприз. Феликс вздрогнул и обернулся, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна раздражения. Хёнсок стоял в десяти шагах от него, на дорожке, ведущей к стрельбищу. Он был одет в безупречный костюм нежно-кремового цвета, волосы уложены в сложную причёску, а на запястьях поблёскивали браслеты. Выглядел он так, словно собрался на светский раут, а не бродил по дальним уголкам сада. На его лице сияла улыбка — сладкая, приторная, от которой у Феликса сводило зубы. — Хёнсок, — Феликс заставил себя говорить ровно, хотя внутри всё сжалось. — Вы здесь… один? Без сопровождения? — О, я люблю гулять в одиночестве, — Хёнсок сделал шаг вперёд, и его взгляд скользнул по луку в руках Феликса, по мишеням, утыканным стрелами, по всему его виду — растрёпанному, непарадному, не соответствующему статусу императорского супруга. В этом взгляде читалось то самое, от чего Феликс вчера сжимал кулаки под столом. Превосходство. Оценка. Приговор. — Не ожидал застать вас здесь. Говорят, вы готовитесь к завтрашней охоте? — Готовлюсь, — коротко ответил Феликс, опуская лук. Он не собирался продолжать разговор, но и уходить первым не хотел — это было бы похоже на бегство. — Вы удивительно… увлечены, — Хёнсок подошёл ближе, рассматривая мишени. Его пальцы — тонкие, ухоженные — коснулись древка одной из стрел, торчащей из дерева. — Все в яблочко. Впечатляет. — Я люблю стрелять, — Феликс не стал убирать лук, оставляя его на виду. Пусть видит. Пусть знает. — Да, я слышал, — Хёнсок повернулся к нему, и его улыбка стала ещё шире. — Говорят, император подарил вам этот лук в знак… чего? Уважения? Любви? — он сделал паузу, и в его голосе зазвучала сладкая, ядовитая нотка, от которой у Феликса похолодело внутри. — Или, может быть, он просто хотел, чтобы вы чем-то заняли себя? Пока он занят… другими делами. Феликс почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он знал, что Хёнсок провоцирует его. Знал, что лучший ответ — молчание или ледяная вежливость, которой его учили. Но вчерашняя ревность, сегодняшняя тоска и глухое раздражение от того, что Хёнджин снова не рядом, — всё это смешалось в один ядовитый коктейль, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Мои дела не должны вас беспокоить, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем хотелось. — Как и то, чем занят император. — О, я и не беспокоюсь, — Хёнсок рассмеялся — тихо, мелодично, как колокольчик. — Просто… мне интересно. Все вокруг говорят о том, какой счастливый брак у императора. Как он смотрит на своего супруга, как он… заботлив. Но я смотрю и вижу другое. — И что же вы видите? — Феликс сжал лук так сильно, что побелели костяшки. Хёнсок шагнул ближе. Вблизи его запах — сладкий, приторный, какой-то искусственный — ударил в нос, и Феликса снова замутило. — Я вижу омегу, который не может дать наследника, — сказал Хёнсок, и его голос был всё так же сладок, но в глазах застыл лёд. — Омегу, который чахнет в чужой стране, не согретый даже собственным мужем. Омегу, которого… жалеют. Феликс замер. Слова впивались в него, как стрелы, что торчали из мишеней, — остро, глубоко, в самое сердце. — Вы не знаете, о чём говорите, — выдавил он, чувствуя, как дрожит голос. — Не знаю? — Хёнсок наклонил голову, и его улыбка стала почти сочувственной. — Я знаю, что императору нужен наследник. Что его советники давно поговаривают об этом. Что ваш отец уже не раз отправлял письма с требованием… разобраться в ситуации, — он сделал паузу, давая словам осесть. — А я, в отличие от вас, могу дать то, что нужно империи. Я здоров, я молод, я из знатного рода. И я не… — он скользнул взглядом по фигуре Феликса, — не выгляжу так, будто меня вот-вот сдует ветром. Феликс молчал. Он стоял, глядя на Хёнсока, и чувствовал, как внутри всё горит — гнев, боль, унижение, желание вцепиться в эти идеально уложенные волосы и рвать, пока не останется ничего. Но он молчал. Потому что если заговорит, то сорвётся. А если сорвётся — Хёнсок победит. — Вы даже не можете ответить, — Хёнсок усмехнулся, и в его глазах мелькнуло торжество. — Что ж, Ваше Высочество, удачи вам на охоте. Надеюсь, вы хотя бы там покажете себя. — он развернулся, собираясь уходить, но на последнем шаге остановился и бросил через плечо: — Ах да. Сегодня император освободится раньше. Я слышал, Его величество предложил показать ему наш эребийский чай. Говорят, это очень… интимная церемония. Всего одна чашка. Для самых близких. И ушёл. Феликс смотрел ему вслед, чувствуя, как мир вокруг теряет краски, как звуки становятся глухими, далёкими. Его руки дрожали — от напряжения, от гнева, от того, что он изо всех сил сжимал лук, чтобы не броситься вдогонку. Когда Хёнсок скрылся за деревьями, Феликс медленно опустился на траву, прислонившись спиной к дереву. Лук выпал из рук, и он смотрел на него, не видя. «Я знаю, что императору нужен наследник». «Я, в отличие от вас, могу дать то, что нужно империи». «Церемония для самых близких». Слова кружились в голове, как осиный рой, жаля, жаля, жаля. Феликс обхватил колени руками и уткнулся в них лицом, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он не знал, сколько просидел так. Минуту. Десять. Час. Время потеряло смысл, растворилось в боли, которая разливалась по телу, заполняя каждую клетку. Где-то вдалеке щебетали птицы. Где-то ветер шелестел листвой. А он сидел под старым дубом в саду, и учился дышать заново.

☀️☀️☀️

Хёнсок явно знал своё дело. Феликс убедился в этом в тот же день, когда, вернувшись в покои, попытался заняться хоть чем-то, чтобы отвлечься. Он перебирал стрелы, проверял тетиву, раскладывал вещи для завтрашней охоты, но руки дрожали, мысли путались, и в голове снова и снова звучал этот сладкий, ядовитый голос. «Омегу, которого… жалеют». Он сжал древко стрелы так сильно, что пальцы побелели. К обеду он нашёл Минхо в библиотеке. Друг поднял голову от свитка, и его лицо, обычно спокойное, стало тревожным. — Что случилось? — спросил он, откладывая чтение. — Ничего, — отрезал Феликс, чувствуя, как внутри закипает злость. — Абсолютно ничего. Минхо не поверил — Феликс видел это по его глазам. Но не стал допытываться, только кивнул и сказал: — Хорошо. Тогда, может быть, пообедаем? — Не хочу. Феликс развернулся и ушёл, оставив друга в библиотеке. Он знал, что поступает глупо. Знал, что Минхо не заслужил такого обращения, но внутри было столько всего, что он не мог выплеснуть, не мог объяснить, не мог даже назвать — и эта тяжесть искала выход, любой выход. Вернувшись в покои, он попытался заняться вещами. Разложил на кровати одежду для охоты — удобные штаны, лёгкую рубаху, высокие сапоги. Достал лук, проверил тетиву, пересчитал стрелы. Положил рядом колчан, перчатки, небольшой нож для разделки добычи. Всё это он делал молча, сосредоточенно, надеясь, что работа успокоит мысли. Но они не успокаивались. Они кружились, кружились, кружились, как тот самый осиный рой, жаля снова и снова. «Я, в отличие от вас, могу дать то, что нужно империи». Феликс швырнул на кровать перчатки, чувствуя, как злость поднимается к горлу. В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге появился молодой слуга — один из тех, кого приставили к императорским покоям. — Ваше Высочество, — начал он робко, — Я принёс… — Вон! — Феликс даже не смотрел в его сторону. Голос его прозвучал резко, грубо, так, как он никогда не позволял себе говорить с прислугой. Слуга замер, побледнев. — Я сказал, вон! — Феликс схватил первую попавшуюся вещь — это оказалась книга, лежащая на столике у кровати, и швырнул её в сторону двери. Книга ударилась о косяк и упала на пол, раскрывшись где-то в середине. Слуга исчез мгновенно, и Феликс остался один. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на закрытую дверь. В голове постепенно прояснялось, и стыд начинал заполнять то место, где только что была злость. — Что я делаю? — прошептал он, опускаясь на край кровати. — Что я… что я делаю? Он закрыл лицо руками, чувствуя, как горячие слёзы — снова слёзы — жгут веки. Он не имел права срываться на слугах. Не имел права кричать, швыряться вещами, вести себя как капризный ребёнок. Он — императорский супруг. Он должен быть выше этого. Должен контролировать себя. Должен… Но он не мог. Он просто не мог. Феликс сидел так, пока не услышал шаги в коридоре. Другие шаги — не слуги. Уверенные, тяжёлые, знакомые до дрожи. Хёнджин. Он вскочил, вытер лицо рукавом, огляделся. Книга всё ещё валялась на полу, вещи были разбросаны по кровати, а он сам, наверное, выглядел так, что любой, кто увидит, сразу поймёт — здесь что-то не так. Дверь открылась, и император вошёл. Хёнджин был в том же парадном костюме, в котором ушёл утром, но рукава были закатаны, а на лице застыло выражение, которое Феликс научился распознавать за год — усталость после долгих переговоров, смешанная с чем-то ещё. Беспокойством. — Мне доложили, — сказал он, закрывая за собой дверь, — Что ты швырнул книгу в слугу. Феликс отвернулся, делая вид, что поправляет вещи на кровати. — Он вошёл без стука. — Он вошёл с докладом, как это делают все слуги. — Значит, я был не в настроении. — Феликс, — голос императора был спокойным, но в нём чувствовалась сталь, которая не терпела возражений. — Посмотри на меня. Феликс замер, сжимая в руках рубаху. Он не хотел смотреть. Не хотел, чтобы Хёнджин видел его красные глаза, его дрожащие губы, его слабость. Не хотел объяснять, что случилось, потому что объяснить значило признаться в ревности, в страхе, в том, что он — императорский супруг, который должен быть выше сплетен — сломался под тяжестью чужих слов. — Я просто устал, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра охота, нужно собрать вещи. — Ты уже собрал вещи. — Я проверяю, не забыл ли что. — Феликс. Руки Хёнджина легли ему на плечи — тёплые, тяжёлые, и Феликс почувствовал, как по телу пробегает дрожь. Ему хотелось отстраниться, вырваться и убежать, но вместо этого он замер, чувствуя, как сила императора передаётся ему, как тепло разливается по спине, согревая замёрзшее нутро. — Что случилось? — спросил Хёнджин, и его голос стал мягче, тише. — Мне сказали, ты был в саду. Ты видел кого-то? Феликс молчал. Он сжимал куртку в руках, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения. — Феликс, — Хёнджин развернул его к себе, и теперь они стояли лицом к лицу. Тёмные глаза императора вглядывались в него, пытаясь прочитать то, что Феликс так старательно прятал. — Ты плакал. — Нет. — Твои глаза красные. — Я просто… устал. Я сказал уже. — Ты врёшь. Феликс дёрнулся, пытаясь высвободиться, но руки Хёнджина держали крепко — не больно, но надёжно, не давая сбежать. — Отпусти, — сказал он, и голос его дрогнул. — Не отпущу, пока не скажешь. — Хёнджин… — Кто тебя обидел? — в голосе императора появилась та самая нотка, от которой у придворных подкашивались колени. — Назови имя. — Никто меня не обижал, — Феликс дёрнулся снова, чувствуя, как паника поднимается в груди. — Просто оставь меня, хорошо? Я сам разберусь. — Ты разберёшься? — Хёнджин приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то — боль? Разочарование? — Ты швыряешь книги в слуг, сидишь в саду неизвестно сколько, плачешь, а потом говоришь, что сам разберёшься? — Я не плакал! — Феликс. — Я сказал, оставь меня! — он рванулся, вырываясь из рук мужа, и отступил на шаг, тяжело дыша. — Ты не понимаешь. Ты никогда не поймёшь. Хёнджин смотрел на него — и в этом взгляде было столько всего, что Феликс не мог выдержать. Боль. Беспокойство. Любовь. Та самая любовь, которая делала его уязвимым, которая заставляла его сердце биться быстрее, а мысли — путаться. — Тогда объясни, — тихо сказал император, делая шаг вперёд. — Объясни, чтобы я понял. Феликс отступил ещё на шаг, уперевшись спиной в стену. Хёнджин подходил медленно, как к дикому зверьку, которого боялся спугнуть, и от этого в груди разливалось что-то горячее. — Не подходи, — прошептал Феликс, но голос не слушался. — Я всегда буду подходить, — Хёнджин оказался совсем рядом, его руки легли на стену по обе стороны от головы Феликса, замыкая в ловушку. — Всегда. Ты это знаешь. Феликс смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как запах миндаля заполняет лёгкие, как сердце колотится где-то в горле, как всё внутри кричит от боли и желания одновременно. — Хёнджин, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё — мольба, отчаяние, любовь. — Я здесь, — ответил император, и его лицо было так близко, что Феликс видел каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждую частичку той бездонной темноты, в которую он падал каждый день. И Феликс сдался. Он схватил Хёнджина за воротник, рванул на себя и поцеловал — жёстко, отчаянно, так, как умеют целовать только те, кто боится потерять. В этом поцелуе была вся его боль, вся его ревность, весь его страх, вся его любовь — такая огромная, что не помещалась в груди. Хёнджин ответил сразу — не спрашивая, не сомневаясь. Его руки обхватили Феликса, прижимая к стене, и он целовал так же жадно, так же отчаянно, словно тоже боялся, что если отпустит — всё рухнет. Феликс рвал завязки на рубашке императора, путаясь в ткани, злясь на каждую лишнюю секунду. Хёнджин помогал — стянул через голову, отбросил куда-то в сторону, и его руки скользнули под одежду Феликса, сдирая её с плеч. — Кровать, — выдохнул Феликс между поцелуями, и в этом слове было приказание, мольба и обещание одновременно. — Кровать, — согласился Хёнджин, и они двинулись туда, не размыкая губ, спотыкаясь о разбросанные вещи, о сапоги, о книгу, которая всё ещё валялась на полу. Феликс толкнул мужа на постель, и Хёнджин упал на спину, глядя на него снизу вверх с таким выражением, от которого у омеги перехватывало дыхание. В тёмных глазах горело пламя — то самое, которое появлялось только здесь, только для него. — Ты… — начал император, но Феликс не дал ему закончить. Он навис сверху, целуя снова, проводя руками по груди, по животу, срывая остатки одежды. Он хотел чувствовать. Хотел забыть. Хотел, чтобы этот человек — только он — стёр все ядовитые слова, все сомнения, всю боль. — Ни о чём не спрашивай сегодня, — прошептал Феликс ему в губы, и голос его дрожал. — Просто… будь со мной. Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде была боль — за него, за то, что кто-то посмел причинить ему боль. Но была и любовь. И обещание. — Я всегда с тобой, — сказал он, и его руки легли на спину Феликса, притягивая ближе. — Всегда. Феликс снова поцеловал альфу — глубоко, жадно, с той отчаянной страстью, которая не оставляла места для мыслей. Его язык скользнул в рот Хёнджина, и он почувствовал, как руки мужа сжимаются на его талии, как пальцы впиваются в кожу, оставляя следы, которые он будет носить с гордостью. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Хёнджину — эти тёмные, горячие глаза, в которых отражался весь мир. И опустился ниже, садясь прямо на бедра альфы, чувствуя, как твёрдый член упирается ему в бедро через ткань, которая ещё разделяла их. Феликс дёрнул бёдрами, прижимаясь теснее, и услышал, как Хёнджин выдохнул — низко, с рычанием, от которого по спине побежали мурашки. — Ты сводишь меня с ума, — прохрипел император, и его руки скользнули по спине Феликса, сдирая остатки одежды, и вот Феликс уже сидел на нём обнажённый, пока бледная кожа светилась в полумраке спальни, а на груди и шее уже алели следы от поцелуев. Хёнджин перевернул его одним плавным движением, и теперь Феликс лежал на спине, глядя, как император избавляется от последних одежд. — Хёнджин, — выдохнул Феликс, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как всё тело горит в ожидании. Император навис над ним, целуя снова — медленно, глубоко, изучающе. Его ладонь скользнула по животу Феликса, спустилась ниже, ниже, и когда пальцы коснулись входа, омега выгнулся дугой, сдерживая стон. Хёнджин замер. — Ты уже… — его голос сорвался, и в этом сорвавшемся голосе было столько удивления, что у Феликса перехватило дыхание. Он кивнул, не в силах говорить. Его тело было готово — откликалось на запах миндаля, на тепло рук, на близость того, кто стал его миром. Смазка выступила сама, без подготовки, и когда палец Хёнджина осторожно коснулся входа, он вошёл без сопротивления. Феликс застонал — громко, не стесняясь. В этом звуке была вся его боль, его любовь и его отчаянная потребность быть ближе, быть частью этого человека. — Ещё, — прошептал он, и его голос дрожал. — Пожалуйста. Хёнджин посмотрел на него и что-то в его взгляде изменилось. Исчезла осторожность, исчез контроль. Осталась только страсть — такая же огромная, такая же всепоглощающая, как у Феликса. Второй палец вошёл следом, растягивая, подготавливая, но Феликс не хотел ждать. Он опустил руку, сжал запястье мужа, заставляя остановиться. — Хватит, — выдохнул он, глядя в глаза Хёнджина. — Я хочу тебя. Сейчас. И, не дожидаясь ответа, он приподнялся, насаживаясь на пальцы, чувствуя, как они скользят глубже, как его тело принимает их без сопротивления, с жадностью, которая должна была бы пугать, но пугала только тем, что этого всё равно было мало. — Феликс… — голос Хёнджина стал низким, почти рычащим, и его свободная рука легла на бедро омеги, сжимая, почти до боли. — Ты… ты не представляешь, что со мной делаешь. — Представляю, — Феликс двигался на его пальцах, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как всё тело превращается в одну точку, одну искру, готовую вспыхнуть. — Потому что ты делаешь со мной то же самое. Он приподнялся, ловя губы Хёнджина в новом поцелуе, и когда их языки встретились, когда дыхание смешалось в одно, он понял — всё остальное не важно. Ни сплетни, ни взгляды, ни слова, сказанные чужими, ничтожными людьми. Есть только это. Только он. Только они. Пальцы Хёнджина двигались внутри него, медленно, глубоко, и Феликс стонал в его рот, чувствуя, как мир сужается до этой комнаты, до этой постели, до этого мгновения, которое длится вечность. — Хёнджин, — прошептал он, когда отстранился, чтобы вдохнуть. — Пожалуйста. Я больше не могу ждать. Император посмотрел на него — на растрёпанные светлые волосы, на раскрасневшиеся скулы, на губы, припухшие от поцелуев, на глаза, в которых горел огонь, — и кивнул. — Не жди, — сказал он, и в его голосе было обещание. Он убрал пальцы, и Феликс замер на мгновение, чувствуя пустоту, которая тут же потребовала заполнения. Феликс застонал, почувствовав член между бедер — горячий, твёрдый, пульсирующий в такт сердцебиению, которое, казалось, гремело на весь мир. Он толкнулся навстречу, когда Хёнджин вошёл в него, и мир взорвался тысячей искр. Хёнджин вошёл медленно — настолько медленно, что Феликс чувствовал каждый дюйм, каждое движение. Пальцы альфы сжали его бедра, удерживая на месте, не позволяя нетерпению взять верх. — Тише, — выдохнул император, и голос его был низким, хриплым, срывающимся. — Тише, мой хороший. Но Феликс не мог быть тише. Он изогнулся, приподнимая бёдра, принимая глубже, и из его горла вырвался стон — долгий, отчаянный, полный той самой боли и любви, которые он копил в себе весь день. — Двигайся, — прошептал он, вцепившись в плечи Хёнджина. — Пожалуйста. Я не выдержу, если ты будешь медлить. Хёнджин посмотрел на него — на влажные глаза, на прикушенную губу, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, — и что-то в его взгляде сломалось. Исчезла последняя осторожность, последний барьер. Он начал двигаться. Сначала медленно — глубокие, размеренные толчки, от которых Феликс выгибался дугой, хватая ртом воздух. Но это было не то. Недостаточно. Слишком мягко, слишком бережно, слишком… контролируемо. — Сильнее, — выдохнул Феликс, впиваясь ногтями в спину мужа. — Хёнджин, пожалуйста, сильнее. И император послушался. Темп изменился — стал быстрее и жёстче. Хёнджин двигался так, словно боялся, что если остановится, то потеряет его. Словно хотел запечатлеть себя в каждой клетке этого тела, в каждом вздохе, в каждом стоне. Феликс кричал. Не стесняясь, не сдерживаясь, позволяя звукам вырываться наружу. Он чувствовал, как с каждым толчком исчезают ядовитые слова, как испаряются сомнения, как тает боль, копившаяся внутри долгими месяцами. Рука Хёнджина скользнула между их телами, находя его член. Пальцы сомкнулись, двигаясь в такт толчкам, и Феликс вскрикнул, чувствуя, как мир начинает рушиться и собираться заново одновременно. — Хёнджин… я… я сейчас… — Я знаю, — голос императора был хриплым, сбивчивым, но в нём зазвучала властная нотка, от которой у Феликса подкашивались колени. — Кончай. Я хочу чувствовать тебя. Этих слов оказалось достаточно. Феликс выгнулся, вцепившись в плечи мужа, и кончил — с таким криком, словно выпустил на волю всё, что держал в себе годами. Он сжался вокруг Хёнджина и почувствовал, как альфа толкается в него ещё несколько раз, прежде чем кончить следом, с рычанием, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Они лежали так, тяжело дыша, сплетённые в одно целое. Запах миндаля и зимней вишни смешался в единый, ни на что не похожий аромат, и Феликс вдруг подумал, что, наверное, именно так пахнет дом. Хёнджин первым нарушил молчание. — Я не знаю, что случилось сегодня, — сказал он тихо, не поднимая головы. Его губы двигались у самой шеи Феликса, и каждое слово отдавалось теплом. — Я не знаю, кто тебя обидел и что сказал. Но я хочу, чтобы ты знал. Он приподнялся, опираясь на локти, и посмотрел Феликсу в глаза — серьёзно, без тени улыбки. — Ты — моя жизнь. Моя империя. Моё всё. И никто — слышишь, никто — не может занять твоё место. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Феликс смотрел на него, чувствуя, как слёзы — уже другие, не злые, — подступают к глазам. — Я знаю, — прошептал он, проводя пальцами по лицу мужа. — Я просто… иногда забываю. — Тогда я буду напоминать, — Хёнджин поймал его руку и поцеловал ладонь. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, если понадобится. Феликс рассмеялся — слабо, но искренне. — Это будет утомительно. — Я император, — усмехнулся Хёнджин, и в его глазах зажглось знакомое, тёплое пламя. — Я справлюсь. Они лежали так, глядя друг на друга, и за окном шумела гроза — первая за долгое время, и дождь барабанил по стеклу, смывая пыль с листьев и дорожек. А в этой комнате было тихо и спокойно, и Феликс чувствовал, как постепенно отпускает напряжение, как уходит боль, как тают страхи, оставляя место чему-то новому. Чему-то светлому. — Хёнджин? — позвал он, уже проваливаясь в сон. — Ммм? — Завтра охота. Я хочу выиграть. — Ты выиграешь, — ответил император, укутывая его одеялом. — Ты всегда выигрываешь. — Даже если Чонин будет стрелять лучше? — Даже если Чонин будет стрелять лучше, — повторил Хёнджин, и в его голосе слышалась улыбка. — Потому что ты — мой. А я не проигрываю. Феликс хотел возразить, но сон уже накрывал его тёплой волной, унося в страну, где не было сплетен, не было боли, не было чужих, ядовитых слов. Только он и Хёнджин. Только их запахи, смешанные в один. Только их сердца, бьющиеся в унисон. — Я люблю тебя, — прошептал он, уже не уверенный, что его слышат. — Я тебя тоже, — ответил голос, и сильные руки прижали его ближе, защищая от всего мира.

☀️☀️☀️

Феликс жадно пил воду, чувствуя, как она стекает по подбородку, капает на грудь, на рубашку, которую он наспех натянул, проснувшись от очередного приступа тошноты. Он сидел на прохладном полу балкона, прислонившись спиной к каменной балюстраде, и пытался дышать ровно, глубоко, как учил его когда-то лекарь в Нордланде. — Медленнее, — голос Минхо звучал рядом, обеспокоенный, но ровный. Его рука лежала на плече Феликса, придерживая, не давая упасть, и эта поддержка была единственным, что удерживало омегу от того, чтобы сползти на прохладные плиты и остаться там, навсегда. — Не глотайте так быстро. Маленькими глотками. — Я в порядке, — выдохнул Феликс, отрываясь от кувшина и вытирая губы тыльной стороной ладони. Голос его звучал хрипло, слабо, и он сам слышал, насколько неубедительно это звучит. Минхо ничего не сказал, только сжал плечо чуть крепче. В комнате, за тонкой занавеской, отделяющей балкон от спальни, Феликс слышал голос Хёнджина — низкий, напряжённый, разговаривающий с кем-то из прислуги. Император проснулся раньше, чем обычно, почувствовав, как муж выскользнул из постели. И теперь, наверное, требовал объяснений. — Я сказал ему, что вам просто нужно отдохнуть, — тихо произнёс Минхо, словно прочитав его мысли. — Что это усталость. Что вы справитесь. Феликс кивнул, чувствуя благодарность, такую острую, что она почти перекрывала тошноту. Минхо всегда знал, когда нужно промолчать, когда солгать, когда прикрыть. Знал, что Феликс не хочет, чтобы его слабость становилась причиной отмены охоты — этой единственной возможности вырваться из дворца, из духоты, из круговорота придворных интриг. Шаги за занавеской стихли, и через мгновение Хёнджин появился на балконе. На нём была только рубаха и штаны, волосы ещё не убраны, и на лице — то выражение, которое Феликс видел редко: растерянность, смешанная с тревогой. — Я отменю охоту, — сказал он. — Если тебе плохо, мы останемся. Феликс поднял на него глаза. Взгляд императора был тяжёлым, обеспокоенным, и в нём читалось то самое, от чего у омеги каждый раз перехватывало дыхание — любовь, которая не знала границ. Но именно поэтому он не мог позволить ей стать причиной новых пересудов. — Не нужно, — Феликс сделал усилие, поднимаясь на ноги, и только рука Минхо, вовремя подхватившая под локоть, удержала его от того, чтобы снова опуститься на пол. — Мне уже лучше. Правда. — Ты бледный, — Хёнджин шагнул ближе, и его ладонь легла на щёку Феликса. — Ты бледный, и ты дрожишь. — Это от воды, — Феликс улыбнулся, чувствуя, как губы не слушаются. — Я просто переволновался перед охотой. Ты же знаешь, как я люблю соревнования. Хёнджин смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах боролись желание уступить и желание защитить, и Феликс видел эту борьбу, чувствуя её каждой клеткой. — Если тебе станет хуже, мы вернёмся, — сказал наконец император, и это был компромисс. — В тот же момент. Я не буду ждать. — Хорошо, — Феликс кивнул, чувствуя, как внутри разливается облегчение. — Если мне станет хуже, мы вернёмся. Он знал, что не вернётся. Знал, что продержится. Потому что не мог подвести. Не мог дать повод тем, кто ждал его падения, торжествовать. Не мог позволить Хёнсоку — этому сладкому, ядовитому омеге — думать, что он сломал его. Через час они уже сидели в каретах. Феликс занял место у окна, вдохнув утреннюю прохладу, которая пахла лесом, мокрой листвой и свободой. Минхо сидел напротив, и его лицо было спокойным, но Феликс знал друга слишком хорошо, чтобы не заметить напряжения в скулах, в том, как он сжимал край сиденья. — Всё хорошо, — тихо сказал Феликс, когда карета тронулась, и колёса застучали по булыжной мостовой, вывозя их за пределы дворца. — Знаю, — ответил Минхо, и его голос был ровным, но взгляд — острым, внимательным, следящим за каждым движением друга. Рядом, в соседней карете, ехали эребийские омеги. Феликс видел их силуэты через занавески — Хёнсок, поправляющий причёску, Сынкван и Джонхан, о чём-то перешёптывающиеся, и Чонин — бледный, напряжённый, сжимающий в руках футляр с луком, который был почти такого же роста, как он сам. Чонин поймал его взгляд и улыбнулся — слабо, но искренне. Феликс улыбнулся в ответ. Дорога заняла не больше часа, лес встретил их прохладой и тенью, такими желанными после душного, раскалённого дворца. Кареты остановились на поляне, которая была подготовлена для их прибытия — идеально ровный зелёный ковёр, расчищенный от веток и камней, и шатры, разбитые полукругом вокруг большого костровища. Феликс вышел из кареты и замер, вдыхая полной грудью. Воздух здесь был другим — не тем, спёртым, пропитанным чужими запахами и чужими взглядами. Свежим. Чистым. Пахнущим мхом, хвоей и землёй. — Нравится? — голос Хёнджина раздался за спиной, и Феликс почувствовал, как руки мужа легли ему на плечи. — Очень, — выдохнул он, прикрывая глаза. — Как в Нордланде. Почти. — Здесь нет снега, — заметил император, и в его голосе слышалась усмешка. — И холода, — Феликс открыл глаза и обернулся, глядя на мужа снизу вверх. — Но воздух… воздух такой же. Живой. — Ты сегодня счастлив, — заметил император. — Я сегодня свободен, — ответил Феликс, и в его голосе зазвучала северная сталь, от которой Хёнджин улыбнулся шире. Они стояли так, глядя друг на друга, и за их спинами разворачивалась суета — слуги разгружали кареты, раскладывали вещи, готовили костёр. Где-то смеялись омеги, где-то Джисон отдавал приказы воинам, сопровождавшим делегацию. А они стояли, и мир вокруг них сужался до этого леса, до этого воздуха, до этого мгновения. — Феликс, — тихо позвал Хёнджин. — Ммм? — Если тебе станет плохо… — Я скажу, — перебил Феликс, и в его голосе не было раздражения, только благодарность. — Обещаю. Но сейчас мне хорошо. Правда. Хёнджин кивнул, и его рука сжала плечо Феликса чуть крепче, прежде чем отпустить. — Тогда идём, — сказал он, кивая в сторону шатров. — Нужно выбрать лучший. Для императорской четы. — А есть не лучшие? — усмехнулся Феликс, идя рядом. — Есть те, которые ближе к лесу, — Хёнджин взял его под руку, и это было так естественно, так правильно, что Феликс даже не подумал смотреть, кто на них смотрит. — Я подумал, тебе понравится. — Мне нравится всё, что связано с лесом, — ответил Феликс, и это было правдой. Их шатёр стоял на отшибе, у самой кромки леса. Полотнища были из плотной, но лёгкой ткани цвета лесной зелени, а внутри — просторно, чисто, и пахло деревом и травами. Феликс вошёл внутрь, огляделся, и почувствовал, как на душе становится спокойно. — Хорошо, — сказал он, оборачиваясь к Хёнджину. — Очень хорошо. Император стоял у входа, прислонившись плечом к деревянному столбу, и смотрел на него с той улыбкой, которую Феликс видел только в самые редкие, самые личные моменты. — Я приказал обустроить стрельбище, — сказал Хёнджин, не меняя позы, но в его голосе появилась особая нотка, которая появлялась только тогда, когда он делал что-то, что, по его мнению, должно было порадовать Феликса. — Для твоих соревнований с Чонином. Феликс замер, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он уже и забыл, что говорил о стрельбище вчера, в суете сборов, но Хёнджин запомнил. Хёнджин всегда запоминал. — Ты… — начал он, но слова застряли в горле, потому что благодарность была слишком большой, чтобы уместиться в обычные фразы. — Я хочу, чтобы ты наслаждался охотой, — сказал император, и его голос стал мягче. — Чтобы у тебя было то, что напоминает о доме. Чтобы ты был счастлив. Феликс шагнул к нему, сокращая расстояние, и посмотрел снизу вверх — так, как умел смотреть только на него, только в эти редкие, драгоценные мгновения наедине. — Я уже счастлив, — сказал он, и это было правдой. Хёнджин наклонился, касаясь губами его лба, и этот поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Феликс чувствовал его всем телом, всем сердцем. — Тогда идём, — сказал император, отстраняясь. — Покажу, что я приготовил. Стрельбище было устроено на небольшой поляне в глубине леса, в пяти минутах ходьбы от основного лагеря. Мишени — деревянные щиты, обтянутые тканью, с нарисованными яблочками, стояли в ряд, на разном расстоянии. Феликс заметил, что самые дальние были расположены так, как он любил — с ветром, с перепадом высоты, с настоящим вызовом для стрелка. — Кто делал? — спросил он, не скрывая восхищения. — Джисон, — ответил Хёнджин. — Он сказал, что это будет достойно северных лучников. — Передай ему спасибо, — Феликс повернулся к мужу, и его глаза блестели. — Сегодня я выиграю. — Уверен? Чонин, говорят, очень хорош. — Тогда я выиграю с честью, — поправился Феликс, и Хёнджин рассмеялся.

☀️☀️☀️

Первый день охоты выдался солнечным, но не жарким — лес дарил прохладу и тень, и Феликс чувствовал себя так, словно вернулся домой. Альфы ушли в лес — Хёнджин, Чан, Джисон и несколько военачальников с обеих сторон. Феликс видел, как они уходили — высокие, сильные, с луками и копьями, и чувствовал лёгкий укол зависти. Ему хотелось быть там, с ними, в гуще леса, выслеживать дичь, чувствовать азарт погони. Но сегодня был день омег. И, если честно, он тоже обещал быть хорошим. Часть делегации обосновалась за столами, расставленными под большим тентом. Слуги разносили прохладные напитки, фрукты, лёгкие закуски, и воздух был наполнен смехом и неторопливыми разговорами. Феликс бросил взгляд в их сторону — Хёнсок уже занял самое удобное место, окружённый Сынкваном и Джонханом, и что-то оживлённо обсуждал, то и дело поглядывая в сторону леса, где скрылись альфы. Феликс отвернулся. Сегодня он не позволит этому человеку испортить себе день. — Идём? — голос Чонина раздался рядом, и Феликс увидел его — с луком в руке, с колчаном за спиной, с глазами, которые горели тем самым огнём, который он видел в себе год назад. — Идём, — ответил Феликс, беря свой лук. Минхо последовал за ними, но без оружия — он сказал, что будет судьёй, хотя Феликс подозревал, что друг просто хочет поберечь силы для завтрашнего метания ножей. Они провели на стрельбище несколько часов. Чонин оказался на редкость метким стрелком. Его стрелы ложились в яблочко с пугающей точностью, и Феликс смотрел на него и не верил, что этот хрупкий, испуганный омега, который плакал у окна, мог быть таким сосредоточенным, таким сильным, таким… свободным. — Где ты учился? — спросил Феликс, опуская лук после очередного выстрела. — Отец учил, — ответил Чонин, и его голос был ровным, но Феликс заметил, как дрогнули его пальцы на тетиве. — Он говорил, что омега должен уметь защищать себя сам. Что не всегда рядом окажется альфа. — Мой учитель говорил то же самое, — Феликс улыбнулся, вспоминая. — Только он добавлял: «Особенно если этот альфа — идиот». Чонин рассмеялся — звонко, искренне, впервые за всё время, и Феликс почувствовал, как между ними рушится последняя стена. — Мой так и не сказал, — признался Чонин, вытирая слезы смеха. — Но я думаю, он хотел. Они стреляли наперегонки, и Минхо считал очки, и воздух звенел от свиста стрел и смеха, и Феликс чувствовал, как уходит напряжение последних дней, как тает боль, как возвращается что-то, что он думал, потерял навсегда. — Ты хорош, — сказал он Чонину, когда они устроили перерыв, сидя на траве у опушки. — Вы лучше, — ответил Чонин, и в его глазах не было зависти — только восхищение и какая-то тёплая, детская гордость. — Я видел, как вы стреляете. Вы… вы как ветер. Быстрый и свободный. — Это потому что я нордландец, — Феликс откинулся на траву, глядя в небо. — На севере, если не умеешь быстро стрелять, замёрзнешь. Минхо смотрел на них со стороны, прислонившись спиной к дереву, и на его лице, обычно спокойном и непроницаемом, появилась редкая, тёплая улыбка. Вечер опустился на лагерь неожиданно быстро. Солнце скрылось за деревьями, и воздух наполнился запахом дыма от костров, готовящегося мяса и лесных трав. Альфы вернулись с охоты уставшие, но довольные — Хёнджин нёс на плече тушу молодого оленя, а Бан Чан — несколько крупных птиц. Джисон что-то рассказывал, жестикулируя, и даже Минхо, который обычно не проявлял интереса к охотничьим историям, слушал с любопытством. Феликс сидел у костра, чувствуя, как тепло разливается по телу, и смотрел, как готовится ужин. Рядом, на почётном месте, сидел Хёнджин, и его рука иногда касалась плеча Феликса, словно проверяя, что он здесь, что всё хорошо. Всё было хорошо. До того момента, как Хёнсок не подошёл к костру. Он появился из темноты, словно призрак — в идеальном наряде, с укладкой, и улыбкой, которая не достигала глаз. В руках он держал кубок с вином, и каждое его движение было рассчитано, выверено, как танец. — Ваше Величество, — произнёс он, склоняясь перед Хёнджином, и его голос был сладок, как мёд, и так же приторен. — Какая удачная охота! Говорят, вы добыли самого красивого оленя в лесу. — Удача была на нашей стороне, — сухо ответил Хёнджин, даже не глядя на него. Его взгляд был прикован к огню, а рука — к плечу Феликса. — О, я уверен, это не только удача, — Хёнсок сделал шаг ближе, и его сладкий запах ударил в нос, смешиваясь с дымом костра. — Талант, опыт, умение… Всё это так ценится в альфе. Феликс почувствовал, как внутри закипает знакомое, горячее чувство. Он сидел, не двигаясь, и смотрел в огонь, надеясь, что Хёнсок уйдёт. Но тот не уходил. — А вы, Ваше Высочество, — вдруг обратился он к Феликсу, и в его голосе послышалась ядовитая нотка, — Как провели день? Говорят, вы упражнялись в стрельбе. Должно быть, это было… познавательно. Феликс поднял на него глаза. В полумраке костра лицо Хёнсока казалось маской — красивой, но фальшивой. — Очень познавательно, — ответил он, и его голос был ровным, хотя внутри всё кипело. — Чонин оказался достойным соперником. — Чонин, — Хёнсок усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что у Феликса свело скулы. — Да, он всегда был… увлечён. Жаль только, что увлечения редко приносят пользу, когда речь идёт о настоящих делах. — Хёнсок, — голос короля Бана раздался из темноты, и в нём не было привычной теплоты. — Ты, кажется, хотел показать нам своё рукоделие? Не пора ли? Хёнсок вздрогнул, и его маска на мгновение треснула. Но он быстро взял себя в руки, улыбнулся той же фальшивой улыбкой и поклонился. — Конечно, Ваше Величество, — сказал он и, бросив последний взгляд на Феликса, отошёл от костра. Феликс сидел, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри него медленно закипает что-то тёмное, тяжёлое. Ревность? Гнев? Беспомощность? Он не знал. Знал только, что этот человек — этот сладкий, ядовитый омега — умеет находить самые больные места и бить по ним с точностью, которой позавидовал бы любой лучник. — Феликс, — тихо позвал Хёнджин, и его рука сжала плечо омеги. — Не слушай его. — Я и не слушаю, — ответил Феликс, но голос прозвучал глухо. Он поднял глаза и встретился взглядом с Минхо, который сидел напротив, через костёр. Друг смотрел на него, и в его глазах было что-то, что заставило Феликса замереть. Он хотел что-то сказать, но в этот момент Чонин, сидевший рядом, произнёс: — Не обращайте внимания, — сказал он тихо, чтобы слышал только Феликс. — Хёнсок всегда был таким. Ему нравится делать больно. Это единственное, что он умеет. — Почему ты с ним общаешься? — спросил Феликс, чувствуя, как внутри медленно отпускает. — Почему вы вообще… — Потому что наши дома близки, — Чонин усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, сколько Феликс носил в себе год назад. — Мы должны быть… дружны. Так сказали старшие. — Это не дружба, — сказал Феликс. — Это политика, — ответил Чонин, и в его голосе прозвучала та сталь, которую Феликс слышал в саду. Они сидели у костра, огонь плясал, отбрасывая тени на их лица, и где-то в темноте пели ночные птицы, и пахло дымом, лесом, свободой. И Феликс вдруг подумал, что, может быть, завтрашний день принесёт что-то хорошее. Может быть, завтра он вспомнит, кто он есть. Может быть, завтра он покажет всем, на что способен северный ветер. А сегодня он просто сидел у костра, и чувствовал руку мужа на своём плече, и смотрел, как угли тлеют, превращаясь в пепел, и ждал утра. Утра, которое всё изменит.

☀️☀️☀️

Второй день охоты начался с того, что Хёнджин проснулся и не нашел рядом мужа. Он протянул руку к месту, где еще несколько часов назад лежал Феликс. Теперь простыни были холодными и пустыми. — Феликс? — позвал император, садясь на постели, но ответом ему была только тишина шатра и далекое пение утренних птиц. Он вышел наружу, щурясь от утреннего солнца, пробивающегося сквозь листву. Лагерь просыпался — слуги разводили костры, воины проверяли снаряжение, где-то слышались голоса. Но Феликса нигде не было. — Его Высочество ушел в лес с Минхо, — доложил один из слуг, заметив вопросительный взгляд императора. — Еще на рассвете. Сказали, что хотят размяться перед соревнованиями. Хёнджин кивнул, стараясь не показывать раздражения. Размяться перед соревнованиями, которые должны были начаться только после обеда. Он хотел вернуться в шатер, но замер при виде Джисона, который только что вышел из соседнего — того, что делил с Минхо. Главнокомандующий выглядел не лучшим образом: волосы растрепаны, рубаха застегнута на две пуговицы, на лице застыло выражение, которое Хёнджин видел у него только однажды — когда Джисона разбудили посреди ночи из-за пожара на складах с порохом. — Ваш муж, — сказал Джисон, и в его голосе слышалась плохо скрытая обида, — Вытащил моего из постели с рассветом. С рассветом, Хёнджин. Даже чай не дали выпить. — Мой собственный муж сбежал в лес, даже не позавтракав, — ответил император, наливая себе воды из кувшина. — Так что мы квиты. Джисон опустился на скамью, все еще выглядя так, будто его лишили чего-то жизненно важного. — Что происходит? — спросил он, наконец обретая способность мыслить связно. — Он вчера был в порядке. Стрелял с Чонином, смеялся. Я думал, все наладилось. — Я тоже так думал, — Хёнджин сделал глоток, чувствуя, как вода обжигает горло. — А теперь он меня избегает. — Ты уверен? Может, он правда просто разминается? — Он не позавтракал, Джисон. Феликс никогда не пропускает завтрак. Только если… — он замолчал, вспоминая. Только если что-то случилось. Только если ему больно. Только если он не хочет, чтобы кто-то видел его слабость. Джисон смотрел на него долгим взглядом. Он знал Хёнджина достаточно долго, чтобы читать его мысли. — Ты знаешь, почему он избегает тебя? — спросил он. — Не знаю, — признался Хёнджин, и в этом признании была вся его растерянность. — Вчера вечером… он был спокоен. Сидел у костра, разговаривал с Чонином. А потом этот омега, Хёнсок… — он поморщился, вспоминая сладкий, приторный голос. — Он подошел, сказал что-то. Я не расслышал всего, но Феликс изменился. Стал тихим. Ушел в шатер раньше обычного. Джисон опёрся ладонями о скамью, и на его лице появилось выражение, которое Хёнджин не сразу смог расшифровать. — Ты когда-нибудь думал, — сказал главнокомандующий медленно, — Что, может быть, он ревнует? Хёнджин замер. — Что? — Твой муж, — Джисон говорил так, будто объяснял очевидные вещи, — Ревнует. И этот омега, который вьется вокруг тебя с первого дня, только подливает масла в огонь. А ты… ты, прости, не замечаешь. — Я не давал повода, — голос Хёнджина стал жестче. — Ты не давал, но он все равно ревнует. Потому что этот омега красивый, знатный, и он явно хочет того, что есть у его высочества. А твой муж… — Джисон помолчал, подбирая слова, — Твой муж не может дать тебе наследника. И он думает, что ты рано или поздно захочешь кого-то другого. — Это неправда, — Хёнджин встал, и его голос зазвенел. — Я никогда… — Я знаю, что это неправда, — перебил Джисон, и в его голосе появилась спокойная уверенность, которая делала его лучшим военачальником юга. — Но его высочество этого не знает. Или знает, но боится поверить. Ты же видел, как он смотрел на этого омегу вчера. Как сжимал кулаки, когда тот говорил. Как ушел, ничего не сказав. Хёнджин опустился обратно на скамью, чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжелое, темное. Вспышка — и до него доходит. Вспышка — и он понимает. Тот омега из делегации. Хёнсок. Его сладкие речи, его кокетливые взгляды, его слишком почтительное отношение к императору. Его слова вчера вечером, которые Хёнджин не расслышал, но которые, очевидно, были обращены к Феликсу. И то, как после них его муж замкнулся, стал тихим, а сегодня утром сбежал в лес, даже не позавтракав. — Я найду его, — сказал Хёнджин, поднимаясь, и в его голосе зазвучала твердость, от которой трепетали советники. — Сейчас же. — Нет, — голос Джисона остановил его. — Что значит «нет»? — Это значит, сядь и подумай, — Джисон встал, оказываясь между императором и выходом из шатра. — Ты пойдешь к нему сейчас, и что ты скажешь? Что он не должен ревновать? Что ты никуда не уйдешь? Он и так это знает, Хёнджин. Проблема не в тебе. Проблема в нем самом, в его страхах и неуверенности. Если ты сейчас побежишь его успокаивать, он решит, что ты делаешь это из жалости. — Я делаю это, потому что люблю его! — Хёнджин повысил голос. — Я знаю, — спокойно ответил Джисон. — И он знает. Но сейчас ему нужно не утешение, ему нужно время, чтобы переварить, понять. Чтобы вспомнить, кто он есть. — он сделал паузу, глядя на друга. — Ты помнишь, что он сделал в первые дни, когда приехал? — Выбросил наряды из окна, — тихо сказал Хёнджин, и на его губах появилась тень улыбки. — Выбросил наряды из окна, — повторил Джисон. — И что он сделал, когда решил, что ты его предал? — Уехал в храм. — И что он сделал, когда ты пришел за ним? — Он… — Хёнджин замолчал, вспоминая. Вспоминая Феликса, стоящего в храме, бледного, с красными глазами, но с прямой спиной и взглядом, полным вызова. — Он позволил себе поверить. — Вот именно, — Джисон кивнул. — Он сам должен прийти к этому. Феликс с севера, но его нрав горяч даже для Юга. И если ты сейчас начнешь его уговаривать, он только больше замкнется. Дай ему время. Он вернется. Хёнджин смотрел на друга, чувствуя, как внутри борется желание немедленно броситься в лес, найти Феликса, обнять, сказать, что всё будет хорошо, и понимание, что Джисон прав. Что иногда любовь — это не только быть рядом, но и уметь ждать. — Ты уверен? — спросил он, и в его голосе была мольба, которую никто, кроме Джисона, никогда не слышал. — Уверен, — ответил главнокомандующий, и в его голосе была уверенность, которая вела армии в бой. — А теперь, — он хлопнул друга по плечу, возвращая его к реальности, — Умойся, приведи себя в порядок и иди на охоту. Король уже ждет. Нельзя заставлять гостя ждать из-за семейных драм. — Ты идиот, — сказал Хёнджин, но в его голосе уже не было прежнего напряжения. — Я твой главнокомандующий, — парировал Джисон. — Это делает меня обязанным быть идиотом. Они вышли из шатра, и утреннее солнце ослепило их на мгновение. Лагерь уже жил своей жизнью — слуги заканчивали готовить завтрак, воины проверяли луки, где-то смеялись эребийские омеги. Но Феликса нигде не было. — Идем, — сказал Хёнджин, направляясь к шатру Чана. — Покажем королю, как охотятся на юге. Джисон пошел следом, и они оставили лагерь, уходя в лес, где их уже ждали. Но перед тем, как скрыться в тени деревьев, Хёнджин обернулся туда, где, по словам слуг, его муж разминался перед соревнованиями. «Возвращайся, — подумал он. — Просто возвращайся». А в лесу, на старой поляне, укрытой от чужих глаз, Феликс стоял с луком в руках и смотрел, как его стрела летит к цели. Рядом Минхо пересчитывал очки, и его голос был ровным, спокойным, как всегда. — Ты сегодня злой, — заметил друг, когда Феликс выпустил очередную стрелу, вонзившуюся прямо в сердце мишени. — Я сегодня сосредоточенный, — ответил Феликс, и его голос был твердым. — Ты сегодня злой, — повторил Минхо, и в его голосе не было вопроса. — На него? На себя? На этого омегу? Феликс опустил лук и посмотрел на друга. — На всех, — признался он. — На него за то, что он не видит. На себя за то, что не могу забыть. На этого… — он запнулся, подбирая слово, — На этого омегу, который не знает границ. Минхо скривил губы в усмешке, от которой у придворных в Нордланде когда-то стыла кровь. В ней не было веселья. Было что-то острое, опасное, такое, что Феликс узнал бы даже с закрытыми глазами. — В таком случае, — сказал друг, и его голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, — Вам, ваше высочество, нужно представить голову этого Хёнсока вместо мишени. Феликс замер, глядя на Минхо широко раскрытыми глазами, но друг уже протягивал руку к поясу, и через мгновение в его ладони блеснул знакомый клинок — фамильный кинжал Нордланда, который Феликс привёз с собой год назад, тот самый, который он выкрал из кабинета Хёнджина. — Как насчёт того, чтобы пометать ножи? — спросил Минхо, и его бровь взлетела вверх, от чего у Феликса перехватывало дыхание. — Говорят, это отлично успокаивает нервы. Феликс смотрел на клинок, на его изогнутую рукоять, обмотанную кожаным ремешком, на лезвие, которое помнило ещё его деда, на гравировку в виде вздыбленного волка — герб дома Нордландов. И вдруг, неожиданно для самого себя, он рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, а потом так, что эхо разнеслось по лесу, вспугнув птиц с ближайших веток. Он смеялся, запрокинув голову, чувствуя, как напряжение последних дней выходит из него вместе с этим смехом. — Ты… — выдохнул он, вытирая выступившие слёзы, — Ты предлагаешь мне представить лицо этого… этого павлина вместо мишени? — А почему нет? — Минхо пожал плечами, но его глаза смеялись. — Это безопасно для общества. Феликс взял кинжал, чувствуя привычную тяжесть в ладони. Металл был прохладным, гладким, и пальцы сами легли на рукоять так, как учили много лет назад — уверенно, плотно, словно он никогда и не расставался с этим оружием. — А ты не боишься, — спросил он, поворачиваясь к деревянному щиту, который они использовали как мишень, — Что я случайно попаду не туда, куда надо? — Я боюсь только одного, — ответил Минхо, отходя на несколько шагов и скрещивая руки на груди. — Что ты промахнёшься, и тогда мне придётся учить тебя заново. А это, знаешь ли, займёт время. Феликс усмехнулся, чувствуя, как азарт разгорается в груди. Он отошёл на несколько шагов, встал боком, прицелился. В голове, как назло, возникло лицо Хёнсока — идеальная укладка, идеальная улыбка, ядовитые слова, сладкий, приторный запах. — Представь, что это он, — тихо сказал Минхо, и его голос был спокоен, как всегда. Феликс представил. Клинок вылетел из его руки, описав в воздухе идеальную дугу, и вонзился в дерево — туда, где у мишени было сердце. Лезвие попало глубоко, войдя в древесину по самую рукоять, и ещё несколько мгновений дрожало, издавая низкий, певучий звук. — Неплохо, — прокомментировал Минхо, и в его голосе послышалось одобрение. — Для того, кто год не держал в руках ничего острее пера. — Я держал лук, — возразил Феликс, вытаскивая кинжал из дерева. — И это, между прочим, тоже оружие. — Лук — это для благородных, — Минхо протянул руку, принимая клинок. — А нож — для тех, кто умеет по-настоящему защищать себя. Он встал на место Феликса, прицелился. Его движение было быстрым, почти неуловимым — и кинжал вонзился точно в ту же точку, что и у Феликса, войдя ещё глубже. — Видишь? — сказал он, не оборачиваясь. — В этом разница. — Разница в том, что ты тренировался каждый день, — фыркнул Феликс, подходя к мишени. — А я был занят… дипломатией. — Дипломатией, — повторил Минхо, и в его голосе слышалась усмешка. — Это ты так называешь то, что император не мог от тебя оторваться? — Минхо! — Что? Я просто констатирую факт. Феликс вытащил кинжал, чувствуя, как к щекам приливает жар. Но злость, которая ещё минуту назад жгла изнутри, куда-то ушла, растворилась в этом дурацком, лёгком разговоре, в звоне клинка, в смехе, который всё ещё отдавался в груди. — Ещё раз, — сказал он, отходя на шаг, потом на два, потом на три. — Но теперь дальше. — С твоего позволения, — Минхо отошёл в сторону, наблюдая. Феликс встал, чувствуя, как под ногами мягко пружинит лесная земля. Он закрыл глаза на мгновение, представляя мишень. Представляя лицо, которое хотел бы видеть на её месте. Не Хёнсока — нет, тот не стоил даже этой траты сил. Он представил свой страх, свои сомнения, свою неуверенность. Всё то, что годами копилось внутри, мешая дышать, мешая верить, мешая быть счастливым. Он открыл глаза и метнул кинжал. Лезвие рассекло воздух с тихим, певучим свистом и вонзилось в самую середину мишени, расколов дерево на две половины. Клинок замер, дрожа, и в этой дрожи было что-то торжествующее. — Отлично, — сказал Минхо, и его голос был серьёзным. — Ты попал. — В кого? — спросил Феликс, подходя к мишени. — В себя, — ответил друг, и в его глазах не было усмешки. — Ты попал в себя. Настоящего. Феликс замер, глядя на кинжал, торчащий из дерева. В лезвии отражалось его лицо — растрёпанное, раскрасневшееся, но с глазами, в которых горел тот самый огонь, который он думал, потерял. — Спасибо, — тихо сказал он, оборачиваясь к Минхо. — За то, что напомнил. — Не за что, — Минхо подошёл и вытащил кинжал из дерева, протягивая его Феликсу. — Теперь это твоё. Всегда было твоим. Феликс взял оружие, чувствуя, как рукоять ложится в ладонь, как пальцы сами находят привычное положение. Он посмотрел на клинок, на гравировку, на то, как солнце играет на стали, и вдруг понял, что страх не исчез. Он всё ещё был где-то внутри, глубоко, на самом дне. Но он больше не управлял им.

☀️☀️☀️

Феликс и Минхо вернулись в лагерь незадолго до обеда. Лесная тропа вывела их к поляне как раз в тот момент, когда из противоположной стороны, с глухим топотом копыт и звоном сбруи, показались всадники. Альфы возвращались с охоты — уставшие, но довольные. Хёнджин ехал впереди, и даже сквозь расстояние Феликс видел, как император ищет его глазами. Он невольно замедлил шаг, чувствуя, как в груди снова сжимается тугой узел. Утро, проведённое в лесу с Минхо, помогло, но не до конца. Слова Хёнсока, его сладкий, ядовитый голос всё ещё отдавались в ушах, а ревность, глупая, недостойная ревность, всё ещё царапала изнутри. — Иди, — тихо сказал Минхо, толкая его плечом. — Не прячься. — Я не прячусь, — возразил Феликс, но ноги сами понесли его вперёд. Хёнджин спешился, передавая поводья слуге, и направился к нему. Его лицо было спокойным, но в глазах Феликс видел беспокойство, которое появлялось, когда император не мог его контролировать, не мог защитить от того, что причиняло боль. — Ты вернулся, — сказал Хёнджин, и это было так просто, так обыденно, что у Феликса перехватило дыхание. — Вернулся, — ответил он, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в один шаг. Один шаг, который Феликс не мог сделать. Не сейчас. Не тогда, когда внутри ещё всё кипело, когда слова Хёнсока ещё звучали в голове, когда он не был уверен, что, подойдя ближе, не сорвётся, не накричит, не заплачет. — Ты позавтракал? — спросил Хёнджин, и в его голосе не было упрёка. — Я… — Феликс запнулся, чувствуя себя виноватым. — Нет. — Тогда идём. Обед скоро. Хёнджин протянул руку, и Феликс посмотрел на широкую ладонь, сильные пальцы, которые умели быть такими нежными. Он хотел взять её. Хотел забыть всё, прижаться, спрятаться от всего мира. Но вместо этого он просто кивнул и пошёл рядом, оставляя между ними тот самый шаг, который не решался сократить. Обед проходил под большим шатром, где были накрыты столы с дичью, которую добыли сегодня утром. Феликс сел рядом с Минхо, напротив Чонина, и старался не смотреть в сторону Хёнджина, который занял место во главе стола рядом с королем. Он чувствовал его взгляд. Чувствовал, как тёмные глаза мужа следят за каждым его движением, как ловят каждую улыбку, каждый вздох. И это было одновременно и мучительно, и сладко. — Вы не едите, — заметил Чонин, пододвигая к нему тарелку с мясом. — Я ем, — Феликс сделал усилие, откусывая кусок, но вкуса не чувствовал. — Ты смотришь в одну точку уже пять минут, — тихо сказал Минхо, наклоняясь к его уху. — Если ты сейчас не возьмёшь себя в руки, я скажу ему, что ты скучал. — Не смей, — прошипел Феликс, но в его голосе не было злости. Чонин, сидевший напротив, прыснул в кулак, и Феликс не выдержал — улыбнулся. Слабо, но искренне. — Ты готов к соревнованиям? — спросил он, чтобы сменить тему. — Готов, — ответил Чонин, и его глаза загорелись. — Я сегодня выиграю. — Посмотрим, — усмехнулся Феликс, чувствуя, как азарт начинает разгонять тоску.

☀️☀️☀️

После обеда все двинулись к стрельбищу. Поляна, которую выбрали слуги, была идеальной — ровная, освещённая солнцем, с мишенями, установленными на разном расстоянии. Ветер дул с востока, чуть влажный, предвещающий дождь к вечеру, но для стрельбы это было только интереснее. Собрался почти весь лагерь. Воины Меридиона и Эребии, слуги, несколько придворных, которые сопровождали делегацию. Хёнджин и Чан заняли места на возвышении, откуда был виден весь полигон. Рядом с ними расположились омеги — Хёнсок, Сынкван, Джонхан, и Феликс заметил, как взгляд императора на мгновение скользнул к ним, прежде чем вернуться к нему. «Он ищет меня», — подумал Феликс, и это открытие согрело что-то внутри. Стрельба из лука была первым соревнованием. Участников было немного: Феликс и Чонин от омег, несколько воинов с обеих сторон для «разнообразия», как сказал Джисон, который вызвался быть судьёй. Феликс вышел к линии стрельбы, чувствуя, как лук привычно ложится в руку, как пальцы находят тетиву. Он стрелял первым. Первая стрела ушла в «яблочко». Вторая — туда же. Третья, четвёртая, пятая — все в центр мишени, и с каждым выстрелом Феликс чувствовал, как отпускает напряжение, как уходит боль, как возвращается что-то важное, что он думал, потерял. Чонин стрелял следом, и его стрелы ложились чуть левее центра — ветер сбивал прицел, и Феликс видел, как омега хмурится, поправляет хват, ищет ту самую точку, где стихия перестаёт ему мешать. К финальному раунду отрыв был минимальным. Феликс вёл, но Чонин догонял, и каждый его выстрел встречали аплодисментами — эребийские воины поддерживали своего, южане уважали мастерство. — Последний выстрел, — объявил Джисон, и его голос разнёсся над поляной. — Если Чонин попадает в яблочко — ничья. Если его высочество… Он не договорил. Чонин уже натянул тетиву, и его стрела ушла в полёт — быстрая, точная, неумолимая. Она вонзилась в самую середину мишени, чуть левее предыдущих, но всё ещё в пределах яблочка. — Десять очков! — Джисон поднял руку, и толпа загудела. Чонин опустил лук, тяжело дыша, и повернулся к Феликсу. В его глазах был вызов, но была и улыбка — счастливая, свободная, настоящая. — Твой ход, — сказал он. Феликс вышел к линии. Он чувствовал взгляды — сотни взглядов, но искал только один. И нашёл. Хёнджин сидел на возвышении, его лицо было спокойным, но в глазах горело то самое пламя, которое Феликс видел только тогда, когда император смотрел на него. «Для тебя», — подумал Феликс, поднимая лук. Он натянул тетиву, чувствуя, как мышцы спины напрягаются, как ветер касается его щеки, пытаясь сбить прицел. Он закрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к себе. Он открыл глаза и выпустил стрелу. Она летела, рассекая воздух, и Феликс смотрел на неё, чувствуя, как время замирает. И когда стрела вонзилась в самую середину мишени, расколов дерево там, где у других были только отверстия, — тишина стала абсолютной. А потом грянули аплодисменты. Джисон подошёл к мишени, рассматривая попадание. Его лицо было серьёзным, но в глазах плясали смешинки. — Это… — он сделал паузу, — Это десять очков. С преимуществом. Феликс опустил лук, чувствуя, как дрожат руки. К нему подбежал Чонин, сияющий, счастливый, и обнял, не стесняясь, и не думая о протоколах. — Вы победили! — крикнул он, и его голос звенел от восторга. — Вы победили честно! — Мы оба победили, — ответил Феликс, обнимая его в ответ. — Мы показали им. Они стояли так, и вокруг них шумела толпа, и где-то воины Эребии спорили, стоило ли засчитывать такой выстрел, и Джисон что-то доказывал им, жестикулируя, и Минхо, стоявший в стороне, улыбался редкой, тёплой улыбкой. А потом Феликс поднял голову и встретился взглядом с Хёнджином. Император смотрел на него с возвышения, и в его глазах было столько гордости, столько любви, что у Феликса перехватило дыхание. Он стоял, не двигаясь, и чувствовал, как тает последний лёд, как уходят страхи, как исчезает всё, что было между ними эти долгие, тяжёлые сутки. И он улыбнулся. Первый раз за сегодня. Не той вежливой, отрепетированной улыбкой, которую носил при дворе. А настоящей — той, от которой у Хёнджина, казалось, остановилось сердце. Хёнджин поднялся с места, и король что-то сказал ему, но император уже не слышал. Он шёл к Феликсу, не обращая внимания на удивлённые взгляды, и остановился в шаге от него. — Ты был великолепен, — сказал он, и голос его был хриплым. — Я знаю, — ответил Феликс, и его голос дрожал. Они смотрели друг на друга, и мир вокруг них сужался до этого мгновения, до этого взгляда, до этой улыбки, которая наконец-то вернулась. И где-то на краю поляны Минхо смотрел на них и улыбался, и Чонин вытирал слёзы, и Джисон, забыв про подсчёт очков, обнял мужа, и даже Чан стоял в стороне и смотрел на эту сцену с выражением, в котором была и грусть, и надежда. А солнце, пробиваясь сквозь тучи, освещало поляну, и воздух пах лесом, свободой и чем-то ещё. Тем, что было важнее всех договоров, всех интриг, всех сплетен.

☀️☀️☀️

Оставшийся день прошёл в соревнованиях. После триумфа Феликса на стрельбище азарт охватил весь лагерь. Воины Меридиона и Эребии мерились силой в метании ножей, в борьбе, в беге по пересечённой местности. Даже император и король не удержались в стороне — Хёнджин и Чан устроили показательный поединок на деревянных мечах, и Феликс смотрел, как они кружат по поляне, и чувствовал, как в груди разливается гордость. Его муж был быстр, точен, неуловим — и когда он выбил меч из рук короля Эребии, лагерь взорвался аплодисментами. Феликс хлопал громче всех. Но ближе к вечеру что-то изменилось. Сначала это была лёгкая слабость, которую он списал на усталость после соревнований. Потом — тянущая боль внизу живота, знакомая, но не вовремя, не сейчас, когда всё только начало налаживаться. А потом его снова затошнило, и он понял — это не усталость. Это то же самое, что было утром. То же самое, что было и в другие дни. — Минхо, — тихо позвал он, чувствуя, как лицо становится бледным. Минхо, стоявший рядом, мгновенно всё понял. Он не задавал вопросов — только взял Феликса под руку и повёл к шатру, бросив через плечо короткое: «Ему нужно отдохнуть». Джисон кивнул, и в его глазах мелькнуло беспокойство. Чонин сделал шаг следом, но Минхо остановил его взглядом. — Он просто устал, — сказал друг, и его голос был ровным, спокойным, не терпящим возражений. — Ему нужно побыть одному. Феликс шёл, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как тошнота подкатывает к горлу новой волной. Он успел заметить краем глаза, как Хёнсок смотрит на него — с той улыбкой, торжествующей, насмешливой, — а потом его взгляд скользнул к Хёнджину, который разговаривал с королём. И Феликс увидел, как омега делает шаг в сторону императора. Но он уже не мог смотреть. Минхо увёл его в шатёр. Феликс лежал на постели, чувствуя, как тошнота накатывает волнами. Он сжал зубы, стараясь дышать ровно, как учил лекарь в Нордланде, и смотрел в потолок, где играли тени от костра, разведённого снаружи. «Сейчас он подойдёт к нему, — думал он, и каждая мысль была как удар ножа. — Сейчас он начнёт говорить свои сладкие, ядовитые слова. Сейчас Хёнджин посмотрит на него, и я не знаю, что будет. Я не знаю…» Он не знал, сколько времени прошло. Минута. Десять. Час. Но когда полог шатра откинулся и внутрь вошёл Хёнджин, Феликс почувствовал, как сердце пропустило удар. — Тебе плохо, — сказал император, и это был не вопрос. Он опустился на край постели, и его рука легла на лоб Феликса. — Мы можем поехать сейчас. Вернёмся в замок сегодня, а не завтра. — Нет, — Феликс отодвинулся, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. — Не нужно. Я просто отдохну. — Феликс. — Я сказал, я просто отдохну. — его голос прозвучал резче, чем хотелось, и он увидел, как лицо Хёнджина меняется. — Что происходит? — спросил император, и его голос стал жёстче. — Ты избегаешь меня весь день. Ты уходишь на рассвете, не позавтракав. Ты смотришь на меня так, словно я сделал что-то непростительное. А теперь ты говоришь, что всё в порядке? — Всё в порядке, — Феликс сел на постели, чувствуя, как голова кружится, но глупое упрямство не давало ему уступить. — Можешь идти. — Я не пойду. — Хёнджин, пожалуйста, — в голосе Феликса послышалась мольба, но он не знал, о чём просит — чтобы муж остался или чтобы ушёл. — Нет, — император подался вперёд, и его тёмные глаза впивались в лицо Феликса. — Я не уйду, пока ты не скажешь мне, что случилось. Что он тебе сказал? Этот омега? Хёнсок? Имя прозвучало как пощёчина. Феликс вздрогнул, и этого движения оказалось достаточно, чтобы Хёнджин всё понял. — Что он сказал? — повторил император, и голос его стал низким, опасным. — Ничего, — Феликс отвернулся, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Он просто сказал правду. — Какую правду? — О том, что тебе нужен наследник. О том, что я не могу его дать. О том, что советники давно поговаривают об этом. О том, что я — бесполезный, хилый северный омега, который только и умеет, что… — Феликс! — Хёнджин схватил его за плечи, разворачивая к себе, и его лицо было бледным от гнева. — Ты веришь этому? Ты веришь тому, что говорит этот… этот… — Я не знаю, чему я верю! — Феликс вырвался, и голос его сорвался на крик. — Я не знаю, чему я верю, Хёнджин! Потому что он прав! Он прав во всём! Ты император, тебе нужен наследник! Я не могу его дать! Я не могу дать тебе ничего, кроме проблем и скандалов! — Ты даёшь мне всё! — Неправда! — Феликс вскочил, и шатёр закачался вокруг него, но он не обратил внимания. — Ты заслуживаешь кого-то лучше! Кого-то, кто может… кто умеет… кто не болеет каждый день, кто не сходит с ума от ревности, кто не… — Замолчи! — Хёнджин тоже встал, и его голос был таким, каким Феликс никогда не слышал — рвущимся, отчаянным. — Замолчи, слышишь? — Нет! — Феликс отступил на шаг, вжимаясь спиной в деревянный столб шатра. — Он сказал, что он может дать империи то, что нужно. Что он готов… что он хочет… — Я не хочу его! — Хёнджин шагнул вперёд, и его руки вдавили Феликса в столб. — Я не хочу никого, кроме тебя! Ты слышишь? Только ты! — Но наследник… — Наследник может подождать! — прорычал император, и в его глазах горело пламя — не то, которое Феликс видел раньше. Другое. Отчаянное. — Если у нас не будет своего — мы усыновим. Если не сможем усыновить — найдём другой способ. Но я не променяю тебя ни на какого наследника! Ни на какую империю! Ни на кого! — Но ты же император… — голос Феликса дрогнул, и слёзы, которые он сдерживал весь день, наконец потекли по щекам. — Ты должен думать об империи… — Моя империя — это ты! — Хёнджин прижался лбом к его лбу, и его дыхание было горячим и сбивчивым. — Ты — моя империя. Ты — моя жизнь. И я никогда, слышишь, никогда не буду искать себе любовника. Даже если советники будут кричать об этом до хрипоты. — Но совет… — голос Феликса сорвался на хриплый шёпот. — Если они настоят… если они решат, что тебе нужен фаворит… — Фаворит? — Хёнджин усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только ледяная, беспощадная сталь. — В Меридионе, может быть, ты забыл, официально запрещены вторые браки. И гаремов у нас нет. С самой первой династии. — Но фаворит — это не брак, — Феликс упрямо мотнул головой, и светлые волосы рассыпались по лицу. — Это просто… это просто постель. Это не… — Я знаю, что это такое, — перебил Хёнджин, и его пальцы впились в плечи Феликса. — И я говорю тебе: даже если весь совет, вся знать и весь этот чёртов двор будут ползать на коленях и умолять меня взять фаворита — я не посмотрю ни на одного из них. Феликс поднял на него глаза — мокрые, красные, полные боли и неверия. Хёнджин смотрел в ответ, и в его взгляде не было ни тени сомнения. — Ни на одного, — повторил он, чеканя каждое слово. — Ни на этого Хёнсока с его приторным запахом и фальшивой улыбкой. Ни на кого из тех, кто приезжал раньше. Ни на тех, кто приедет потом. Мне никто не нужен, Феликс. Никто. — Но ты император… — Я император, — согласился Хёнджин, и его голос вдруг стал тише, мягче, но от этого не менее твёрдым. — И я имею право выбирать, с кем мне делить трон и постель. Я выбрал тебя. Ты — мой муж. Моя пара. Единственная. И никто — слышишь, никто не заставит меня передумать. Феликс смотрел на него, и слёзы текли по щекам, и он не вытирал их, потому что не мог, потому что руки не слушались, потому что внутри всё дрожало и рушилось, и собиралось заново. — Я так боялся, — прошептал он, отходя от мужа и садясь на край постели. — Я так боялся, что ты… что я… — Что ты? — Хёнджин опустился рядом, и его руки обняли Феликса, прижимая к груди. — Что я недостаточно хорош для тебя, — выдохнул Феликс, утыкаясь лицом в его плечо. — Что ты найдёшь кого-то лучше. Кого-то, кто сможет дать тебе всё, что нужно. Кого-то, кто не… — Ты — лучшее, что есть в моей жизни, — Хёнджин целовал его в макушку, в висок, в щёки, стирая слёзы. — Ты. Только ты. И никто — слышишь, никто — не сможет тебя заменить. — Но наследник… — Наследник будет, — твёрдо сказал Хёнджин, и в его голосе была уверенность, способная сдвинуть горы. — Если не сейчас, то позже. Но ты — моя семья. Ты — мой дом. И я не отпущу тебя ни за что на свете. Феликс сидел в его объятиях, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, как дыхание выравнивается, как мир вокруг перестаёт вращаться. — Хёнсок, — сказал он, поднимая голову. — Он видел, в каком я состоянии и воспользовался этим, заставив сомневаться в себе. — Я знаю, — голос императора стал холодным, опасным. — Я разберусь с ним. — Не нужно, — Феликс покачал головой, чувствуя, как внутри него наконец-то наступает покой. — Он… он не стоил наших ссор. Не стоил моих слёз. — Ты плакал из-за него, — Хёнджин сжал его плечи, и в его глазах была боль. — Ты страдал из-за него. Этого достаточно. — Я страдал из-за себя, — признался Феликс. — Из-за своей неуверенности. Из-за того, что не мог поверить, что ты… что я… — он запнулся, подбирая слова. — Что я достоин. Хёнджин смотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде было столько любви, что у Феликса перехватило дыхание. — Ты достоин всего, — сказал император. — Всего, что есть в этом мире. И даже больше. Они сидели так, прижавшись друг к другу, и за пологом шатра шумел лагерь, и где-то смеялись люди, и где-то в небе сгущались тучи, обещая дождь. Но здесь, в этом маленьком пространстве, было только они двое. — Хёнджин, — тихо позвал Феликс. — Ммм? — Прости меня. За то, что не сказал сразу. За то, что убегал. За то, что… — Не извиняйся, — перебил император, и его губы коснулись лба Феликса. — Я тоже виноват. Я должен был заметить раньше. Должен был спросить. Должен был… — Мы оба глупые, — прошептал Феликс, и в его голосе послышалась улыбка. — Ты глупый, — поправил Хёнджин, и его губы тоже дрогнули. — Я просто влюблённый. Феликс рассмеялся — слабо, надрывно, но искренне. — Это одно и то же, — сказал он. — Нет, — возразил император, прижимая его крепче. — Это разное. Глупость проходит. А любовь — остаётся. За пологом шатра послышались шаги — чьи-то осторожные, почтительные. Голос слуги объявил, что ужин готов, и императора ждут. Хёнджин хотел ответить, но Феликс остановил его, касаясь пальцами губ. — Иди, — сказал он. — Я хочу побыть один. Немного. — Ты уверен? — Уверен. — Феликс улыбнулся. — Я теперь всё знаю. И мне нечего бояться. Хёнджин поцеловал его, и вышел из шатра. Феликс остался один, лёжа на постели, и смотрел, как тени от костра пляшут на полотнищах. Он чувствовал себя странно. Пусто — и одновременно полно. Словно из него вынули что-то тяжёлое, тёмное, что давило на грудь все эти дни. И на его место пришло что-то другое. Лёгкое. Светлое. Настоящее. «Я дурак, — подумал он, и улыбка расплылась на его лице. — Какой же я дурак». Он вспомнил Хёнджина, его глаза, его руки, его слова. Вспомнил, как тот сказал: «Ты — моя империя». И понял, что верит. Верит каждому слову. Верит, потому что это правда. Потому что любовь, которую они построили за год, не может рухнуть от чьих-то ядовитых слов. Потому что он — Феликс из Нордланда. Потому что он — императорский супруг. Потому что он — дома. Он закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его тёплой волной. Завтра будет новый день. Завтра он проснётся и будет улыбаться. Завтра он покажет всем, кто он есть. А сегодня — сегодня он просто будет отдыхать. И знать, что за пологом шатра его ждут. Ждут, чтобы обнять, поцеловать, сказать, что любят. И этого было достаточно.

☀️☀️☀️

Феликс чувствовал тепло Хёнджина всю ночь. Они лежали, сплетённые в объятиях, и император даже во сне не отпускал его, прижимая к груди так крепко, словно боялся, что если разомкнёт руки, Феликс снова исчезнет, растворится в лесу, убежит от него, от себя, от их любви. Омега слушал ровное дыхание мужа, чувствуя, как его сердце бьётся где-то под ухом, и думал о том, какой же он дурак. Дурак, который вместо того, чтобы поговорить, решил всё сам. За себя и за Хёнджина. Решил, что мужу нужен кто-то другой. Решил, что он недостаточно хорош. Решил, что его любовь ничего не стоит. Решил, что Хёнджин предаст его, как предавали все. «Когда я перестану бояться? — думал он, глядя, как первые лучи солнца пробиваются сквозь полог шатра. — Когда я поверю, что он не отец? Не брат? Не те, кто смотрел на меня как на вещь?» Ответа не было. Но было другое — тепло, которое согревало его всю ночь. Руки, которые не отпускали. Сердце, которое билось в унисон с его сердцем. Утром они не торопились. Феликс проснулся, когда солнце уже стояло высоко, и почувствовал, что его больше не тошнит. Тело слушалось, голова была ясной, и только лёгкая слабость напоминала о вчерашнем приступе. Он потянулся, чувствуя, как хрустят кости, и открыл глаза. Хёнджин смотрел на него. Уже не спал, наверное, давно — сидел, опираясь спиной о деревянный столб, и наблюдал за ним с той улыбкой, которую Феликс видел только в самые редкие, самые личные мгновения. — Ты проснулся, — сказал император, и в его голосе не было вопроса. — Проснулся, — Феликс улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Который час? — Поздний. Мы пропустили завтрак. — Жаль. — Не очень, — Хёнджин наклонился, касаясь губами его лба. — Я распорядился, чтобы нам принесли еду сюда. Мы не спешим. Феликс потянулся к нему, обвивая руками шею, и уткнулся носом в изгиб плеча. Пахло миндалём, лесом, утром. Пахло домом. — Хёнджин, — тихо сказал он. — Ммм? — Я дурак. — Знаю, — губы императора дрогнули в усмешке. — Я решил всё за тебя. Решил, что тебе нужен кто-то другой. Решил, что я недостаточно хорош. Решил… — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Что ты решил? — Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Что ты меня разлюбишь, — выдохнул Феликс, и это признание было самым трудным, самым честным, самым страшным из всех. — Что рано или поздно ты поймёшь, что ошибся. Что я не стою… — Не продолжай, — Хёнджин прижал палец к его губам, и его лицо стало серьёзным. — Я не ошибся. Я никогда не ошибался в тебе. И я не разлюблю тебя никогда. Даже если ты будешь дураком. Даже если ты будешь сбегать в лес. Даже если… — Если я буду ревновать тебя к каждому омеге, который на тебя смотрит? — Феликс улыбнулся, чувствуя, как внутри отпускает последнее напряжение. — Даже тогда, — Хёнджин поцеловал его, мягко, нежно, обещая всё, что не мог сказать словами. Они провели утро в шатре — ели принесённую слугами еду, смеялись, говорили о пустяках. Феликс чувствовал, как уходят последние тени вчерашнего дня, как тает боль, как возвращается что-то важное, что он думал, потерял. Доверие. Покой. Любовь. — После обеда выезжаем? — спросил он, когда они уже одевались, собираясь выйти к лагерю. — После обеда, — кивнул Хёнджин, и в его голосе послышалась нотка, которая появлялась, когда он думал о делах. — Но мне нужно кое-что уладить до отъезда. — Что-то случилось? — Ничего, о чем тебе нужно беспокоиться, — император поцеловал его в висок, и в этом поцелуе было обещание. — Я скоро вернусь. Феликс не стал спрашивать. Он знал это выражение на лице мужа — твёрдое, решительное, не терпящее возражений. И он знал, что Хёнджин не скажет ничего, пока не будет уверен в результате. — Я буду на поляне, — сказал он. — С Чонином и Минхо. — Я найду тебя. Они вышли из шатра, и утреннее солнце ослепило их на мгновение. Лагерь уже жил своей жизнью — слуги собирали вещи, воины сворачивали шатры, где-то смеялись омеги. Феликс посмотрел в сторону шатра, где обычно собиралась эребийская делегация, и не увидел там Хёнсока. «Наверное, ещё спит», — подумал он и отправился к стрельбищу, где его уже ждали Минхо и Чонин. Хёнджин не пошёл с ним. Он направился в другую сторону — к шатру короля Эребии, который стоял на отшибе, у самой кромки леса. Король Бан ждал его. Его величество сидел у входа в шатёр, перед ним стоял остывший чай, и на его лице было выражение, которое Хёнджин не мог прочитать. Спокойное. Выжидающее. И в то же время — напряжённое. — Ваше Величество, — Чан поднялся, приветствуя императора, и в его голосе не было обычной теплоты. — Я ждал вас. — Значит, вы знаете, зачем я пришёл, — Хёнджин не стал тратить время на приветствия. Он вошёл в шатёр, и король последовал за ним, знаком приказав слугам оставить их наедине. — Догадываюсь, — Бан Чан опустился на стул, жестом предлагая императору сесть напротив. — Это касается Хёнсока. — Это касается омеги, который позволил себе неуважение к императорскому супругу, — голос Хёнджина был холоден, как лёд, который, по слухам, царил на севере. — Омеги, который пытался разрушить мой брак. Чан молчал, и его лицо было непроницаемым. Но Хёнджин видел, как пальцы короля сжимаются на подлокотниках стула. — Я не знал, — сказал Бан Чан наконец, и в его голосе прозвучало то, что Хёнджин не ожидал услышать. Сожаление? — Я не знал, что он позволил себе такое. — Вы не знали, — Хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке было мало веселья. — Или не хотели знать? — Я король, — альфа поднял голову, и в его глазах загорелся огонь, который делал его правителем, способным удержать трон в самые тяжёлые времена. — Я отвечаю за всех, кто приехал со мной. Но я не могу контролировать каждое слово, которое они говорят. — Он сказал моему мужу, что я возьму любовника, — Хёнджин подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее опасен. — Он сказал ему, что он бесполезен. Что он не может дать империи наследника. Король Бан побледнел. — Я не давал ему таких поручений, — сказал он, и в его голосе послышалась растерянность. — Я не… — Я знаю, что не давали, — перебил Хёнджин. — Но это не отменяет того, что он это сделал. И не отменяет того, что мой муж плакал из-за него. Тишина повисла в шатре, тяжёлая, душная. Чан смотрел на Хёнджина, и в его глазах боролись противоречивые чувства — гнев, стыд, понимание. — Хёнсок из знатного рода, — сказал он наконец. — Его дом — один из самых богатых в Эребии. Он привык получать то, что хочет. — Он хотел место моего мужа, — Хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, сколько Чан не видел за все дни переговоров. — Он хотел занять его место. — Глупец, — тихо сказал король, и в его голосе не было защиты. — Он глупец, если думал, что это возможно. — Я не собираюсь терпеть это, — Хёнджин встал, и его голос зазвенел. — Мой муж — императорский супруг. Он — представитель дома Нордландов, одного из древнейших родов Великого Квадрата. Его отец — король, его брат — наследник престола. И какой-то омега из знатного, но не королевского дома позволяет себе говорить ему, что он недостаточно хорош? Чан тоже встал, и в его глазах зажёгся ответный огонь. — Я понимаю ваше возмущение, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Но Хёнсок — подданный Эребии. И его наказание — моя прерогатива. — И какое наказание вы предложите? — Хёнджин скрестил руки на груди, и в его позе было столько вызова, сколько не позволял себе никто в присутствии короля Эребии. Альфа задумался. Его лицо было спокойным, но Хёнджин видел, как внутри него происходит борьба. Борьба между желанием сохранить союз и необходимостью наказать того, кто поставил этот союз под угрозу. — Хёнсок будет отправлен обратно в Эребию, — сказал он наконец. — Сегодня же. Отдельным эскортом. Его дом получит строгое предупреждение. Если подобное повторится — они лишатся всех привилегий при дворе. Хёнджин смотрел на него, и его лицо было непроницаемым. — Этого недостаточно, — сказал он, и в его голосе не было торга. Только факт. — Чего вы хотите? — Чан посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде было столько же вызова, сколько у императора. — Я хочу, чтобы он извинился, — Хёнджин говорил медленно, чеканя каждое слово. — При всех. Перед моим мужем. Чтобы он признал, что его слова — ложь. Король молчал долгую минуту. А потом его лицо дрогнуло, и Хёнджин увидел то, что не видел раньше — усталость. Такую же, как у него самого. — Это унизит его дом, — сказал король. — Он унизил мой дом, — ответил Хёнджин. — Он унизил моего супруга. Он унизил меня. — Хорошо, — Чан кивнул, и в этом кивке было что-то тяжёлое, окончательное. — Он извинится. При всех. И уедет сегодня. Хёнджин выдохнул. Он не знал, что задерживал дыхание. — Благодарю вас, — сказал он, и его голос стал мягче. — Не за что, — в глазах Чана была та самая боль, которую Хёнджин видел у Феликса. Боль человека, который не может защитить того, кого хочет защитить. — Хёнсок… он не должен был этого делать. Не должен был разрушать то, что вы строите. — Что мы строим, — поправил Хёнджин, и в его голосе появилась та тёплая нотка, которая возникала только при мысли о Феликсе. — Мы строим это вместе. Они вышли из шатра, и солнце уже стояло высоко, заливая поляну золотым светом. Где-то на краю лагеря Феликс смеялся с Чонином, и его смех — звонкий, свободный, разносился по лесу, заставляя птиц замолкать. Хёнджин смотрел на него, и в груди разливалось тепло. — Вы счастливы? — спросил Чан, и в его голосе была зависть, которую не может скрыть даже самый искусный дипломат. — Очень, — ответил император, и это было правдой. А на поляне Феликс, чувствуя его взгляд, обернулся и улыбнулся. Улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Я люблю тебя. Я вернулся». И император пошёл к нему, оставляя позади переговоры, угрозы, обещания. Потому что сейчас, в это мгновение, было только это. Только он. Только его муж, смеющийся на лесной поляне, с луком в руках и с солнцем в волосах. И это было всё, что ему было нужно.

☀️☀️☀️

Феликс не знал, чем занимался Хёнджин всё это время. Они провели утро на стрельбище, и Чонин, кажется, был в восторге от того, что Феликс снова улыбается, смеётся, шутит, как в первый день их знакомства. Минхо сидел в стороне, прислонившись к дереву, и наблюдал за ними с улыбкой. — Вы сегодня другой, — заметил Чонин, опуская лук после очередного выстрела. — Другой? — Феликс приподнял бровь. — Счастливый, — поправился омега, и его глаза блестели. — Настоящий. Феликс посмотрел на него, на этого хрупкого, испуганного, но такого сильного омегу, который появился в его жизни всего несколько дней назад, но уже стал кем-то важным. — Я вспомнил, кто я есть, — сказал он просто. — И что я не один. Чонин улыбнулся, и в этой улыбке была зависть — светлая, чистая, без горечи. — Вы с ним… вы такие красивые, — сказал он, глядя куда-то за спину Феликса. — Такие настоящие. Я смотрю на вас и думаю… может быть, и у меня когда-нибудь получится. Феликс проследил за его взглядом и увидел Хёнджина, который стоял у своего шатра и смотрел на них. Рядом с императором был король, и они о чём-то говорили, но взгляд короля то и дело ускользал в их сторону. Туда, где стоял Чонин. — Получится, — твёрдо сказал Феликс. — Я уверен. Чонин посмотрел на него, и его глаза стали влажными. — Спасибо, — прошептал он. Они собрали вещи и уже готовились к отъезду, когда слуги передали, что король Эребии просит всех собраться на поляне. Феликс удивился — все формальности были уже соблюдены, договоры подписаны, отъезд назначен на послеобеденное время. Зачем ещё один сбор? — Идём, — сказал Минхо, и в его голосе было что-то странное. Феликс посмотрел на друга, но тот уже направился к поляне, и омеге ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Поляна была заполнена. Воины Меридиона и Эребии, слуги, придворные, омеги из делегации — все собрались вокруг импровизированного возвышения, на котором стояли Хёнджин и Чан. Феликс заметил, что лицо императора было спокойным, но в глазах горело пламя, которое он видел вчера, когда они ссорились в шатре. А потом он увидел Хёнсока. Омега стоял чуть поодаль, бледный, с трясущимися руками, и его идеальная укладка, казалось, потеряла свою безупречность. Рядом с ним никого не было — Сынкван и Джонхан держались на расстоянии, и даже слуги обходили его стороной, словно боялись. Король поднял руку, и на поляне воцарилась тишина. — Я собрал вас здесь, — сказал король, и его голос был холоден, как никогда, — Чтобы разрешить одно недоразумение, которое возникло во время нашего пребывания в гостеприимной Южной империи. Он сделал паузу, и его взгляд упал на Хёнсока. Омега вздрогнул, но не посмел поднять голову. — Хёнсок из дома Чон, — продолжил альфа, и в его голосе появилась сталь, — Позволил себе неподобающие высказывания в адрес императорского супруга. Он оскорбил того, кого мы все должны уважать и чтить. Феликс замер. Он стоял в первом ряду, чувствуя, как Минхо касается его локтя, как Чонин рядом задерживает дыхание. Он смотрел на Хёнсока — этого красивого, надменного омегу, который ещё вчера смотрел на него с превосходством, и не верил своим глазам. — Хёнсок, — голос короля стал громче, — Извинись. Хёнсок поднял голову. Его лицо было белым, как мел, и Феликс видел, как дрожат его губы. Но он сделал шаг вперёд — один, второй, третий — и остановился в нескольких шагах от Феликса. — Ваше Высочество, — начал он, и его голос дрожал, — я… я был неправ. Феликс молчал. Он смотрел на Хёнсока и чувствовал странную пустоту внутри. — Мои слова были ложью, — продолжал Хёнсок, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я завидовал вам, — выдохнул он, и в его голосе послышалась горечь. — Я завидовал вашему положению, вашему браку, вашей… вашей свободе. Я хотел то, что принадлежит вам. И я пытался разрушить то, что вы построили. Он опустил голову, и его плечи поникли. — Простите меня, — сказал он, и это было так тихо, что Феликс едва расслышал. Тишина длилась мгновение. А потом раздался звук — тихий, едва уловимый. Феликс обернулся и увидел Чонина, который стоял позади, и его губы были сжаты в тонкую линию, но уголки дрожали, выдавая усмешку. — Так ему и надо, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько удовлетворения, что Феликс не выдержал и улыбнулся. Хёнсок поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах омеги была боль — не та, которую он причинял другим, а другая, настоящая. Боль унижения. — Я принимаю ваши извинения, — сказал Феликс, и его голос был ровным, спокойным. Он не хотел больше зла. Не хотел мести. Он просто хотел, чтобы этот кошмар закончился. — И надеюсь, что вы станете лучше. Хёнсок кивнул, и в его глазах блеснули слёзы. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, и его силуэт быстро скрылся за деревьями. Король посмотрел ему вслед, и на его лице было выражение, которое Феликс не смог прочитать. Усталость? Сожаление? Или что-то ещё, более глубокое? — Сегодня же Хёнсок будет отправлен обратно в Эребию, — объявил король. — Отдельным эскортом. Он больше не появится при дворе Меридиона. Феликс выдохнул. Через час они уже сидели в карете. Феликс устроился у окна, чувствуя, как усталость разливается по телу. День был долгим, но хорошим. Таким хорошим, что даже тряска по лесной дороге не могла испортить настроение. Хёнджин сидел рядом, и его лицо было спокойным, но в глазах всё ещё горел тот же огонь. — Ты знал? — спросил Феликс, глядя на мужа. — Что он будет извиняться? — Я попросил об этом, — ответил император, и в его голосе не было гордости. — Вернее, потребовал. Феликс смотрел на него, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Ты сделал это ради меня? — Я сделал это ради нас, — Хёнджин подался вперёд, беря его руку в свои. — Я не позволю никому разрушать то, что мы построили. Феликс сжал его пальцы, чувствуя, как ответное тепло разливается по телу. — А что будет с ним? — спросил он. — С Хёнсоком? — Его высылают из дворца сегодня же, — Хёнджин пожал плечами, и в этом жесте было столько равнодушия, сколько Феликс не видел у него давно. — Он вернётся в Эребию. Его дом получит предупреждение, и если подобное повторится, они лишатся всех привилегий при дворе. — Это сурово, — тихо сказал Феликс. — Он оскорбил императорского супруга, — голос Хёнджина стал твёрже. — Он оскорбил тебя. И он должен был понести наказание. Феликс молчал, глядя в окно, где за стеклом проплывал лес, залитый золотым светом уходящего дня. Где-то там, позади, оставался лагерь, стрельбище, слова, сказанные и услышанные. — Ты жалеешь его? — спросил Хёнджин, и в его голосе послышалось удивление. — Нет, — Феликс покачал головой, и это была правда. — Я просто… думаю о том, что он мог бы быть счастлив, если бы не пытался разрушать чужое счастье. Хёнджин сжал его руку, привлекая к себе, и Феликс устроился у него на плече, чувствуя, как карета мерно покачивается на ухабах. — Завтра прощальный бал, — сказал император, и его голос был тихим, тёплым. — В честь отъезда делегации. — Уже завтра? — Феликс приподнял голову, чувствуя, как внутри шевелится лёгкая грусть. — Они так быстро уезжают. — Послезавтра утром, — кивнул Хёнджин. — Ты будешь скучать по Чонину? Феликс задумался. Он вспомнил, как Чонин стоял у окна на балу, глядя на чужие звёзды. Как он защищал его в саду, бросаясь на соотечественников с гневом, которому позавидовал бы любой воин. Как он смеялся на стрельбище, с луком в руках, свободный и настоящий. — Буду, — признался он. — Очень. — Он может остаться, — тихо сказал Хёнджин, и в его голосе послышалась та самая нотка, которая появлялась, когда он хотел сделать что-то приятное. — Если захочет. Я могу предложить ему место при дворе. Феликс посмотрел на мужа, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзен, когда речь идёт о твоём счастье, — Хёнджин поцеловал его в макушку. — Но он должен сам решить. Я не могу заставить его остаться, если он хочет домой. — Домой, — повторил Феликс, и в этом слове было столько смысла, сколько не поместилось бы в самой толстой книге. — Он хочет домой. Но его дом — там, где король. — Это сложно, — согласился Хёнджин, и в его голосе послышалось сочувствие. — Но не невозможно. Карета выехала на тракт, и лес расступился, открывая вид на долину, залитую закатным солнцем. Где-то вдалеке виднелись башни Солнечного дворца, и Феликс смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается покой. — Хёнджин, — тихо позвал он. — Ммм? — Спасибо. — За что? — За то, что защитил меня, — Феликс поднял голову и посмотрел в тёмные глаза мужа. — За то, что веришь в меня. За то, что любишь. Хёнджин улыбнулся. — Я всегда буду тебя защищать, — сказал он. — Всегда буду верить. Всегда буду любить. Это не требует благодарности. Феликс прижался к нему, чувствуя, как карета мерно покачивается, как колеса стучат по дороге, как где-то в небе зажигаются первые звёзды. Завтра будет бал. Послезавтра делегация уедет. А потом будет жизнь — долгая, спокойная, счастливая. Жизнь, которую они построили вместе. — Хёнджин? — снова позвал он, уже засыпая. — Ммм? — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — ответил император, и его руки обняли крепче, защищая от всего мира. Карета ехала по дороге, увозя их домой, и Феликс чувствовал, как сон накрывает его тёплой волной. Он думал о завтрашнем бале, о Чонине, о Хёнсоке, который остался где-то там, сломленный, но, может быть, ставший чуточку мудрее. Он думал о том, как много изменилось за эти дни. Как много он понял. Как много обрёл. А потом он провалился в сон, и ему снилось небо — синее, северное, с ледяными звёздами. И ветер, пахнущий свободой. И дом, который он наконец-то нашёл.

☀️☀️☀️

Последний день эребийской делегации выдался сумбурным. С самого утра дворец гудел, как потревоженный улей. Слуги сновали по коридорам, таская корзины с цветами и ящики с вином, повара на кухне спорили о меню прощального ужина, а придворные, проснувшиеся с первыми лучами солнца, обсуждали события последних дней — тихо, почти шёпотом, но так, что новости разлетались быстрее ветра. Хёнсока отослали из дворца ещё вчера, едва они вернулись с охоты. Феликс узнал об этом случайно, когда Минхо, помогавший ему распаковать вещи, обронил небрежно: «Его карета уехала ещё до заката. Говорят, он плакал». Феликс тогда промолчал, чувствуя странную смесь облегчения и лёгкой, щемящей жалости. Не к Хёнсоку — к тому, что человек, который мог бы быть кем-то, выбрал путь зависти и лжи. Сегодня все готовились к вечернему балу. Всё, но не Феликс. Он сидел на краю кровати в своих покоях, сжимая пальцами край матраса, и пытался дышать ровно. Точно. Глубоко. Не торопясь. Но тошнота не отступала, накатывая волнами, и перед глазами иногда темнело. — Я сейчас приведу лекаря, — голос Минхо раздался от двери, на лице которого было беспокойство. — Или отведу тебя к нему. Выбирай. — Не надо, — Феликс покачал головой, чувствуя, как этот жест отдаётся болью в висках. — Минхо, пожалуйста. Не надо. — Ты уже который день мучаешься, — друг подошёл ближе, и его рука легла на плечо Феликса — тёплая, надёжная, но в этот раз даже она не приносила облегчения. — Это не просто усталость. Ты же понимаешь? — Я понимаю, — Феликс поднял на него глаза, и в его взгляде была мольба. — Но не сегодня. Пожалуйста. Сегодня вечером прощальный бал. Чонин уезжает завтра. Я не хочу пропустить этот вечер из-за того, что лекари будут надо мной колдовать. — Феликс… — Минхо, — голос омеги стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Я прошу тебя. Дай мне этот день. Завтра я сделаю всё, что ты скажешь. Пойду к любому лекарю. Выпью любые настойки. Но сегодня… сегодня я хочу быть на балу. Я хочу попрощаться с Чонином. Я хочу увидеть, как он танцует. Хотя бы раз. Минхо смотрел на него долгим взглядом, и в его глазах боролись желание защитить и понимание. Феликс видел эту борьбу, чувствовал её каждой клеткой. — Хорошо, — сказал друг наконец, и его голос был тихим, сдавленным. — Но если тебе станет хуже… — Я скажу, — перебил Феликс, и в его голосе была благодарность. — Обещаю. Минхо кивнул и отошёл, позволяя Феликсу подняться. Вечерний наряд уже висел на манекене у окна — тёмно-синий, расшитый серебряными нитями, с сапфирами, которые Минхо называл «цветом его глаз». Феликс посмотрел на него и почувствовал, как внутри шевелится что-то — не радость, но предвкушение. — Я пойду прогуляюсь, — сказал он, направляясь к двери. — Мне нужно подышать. Воздух во дворце слишком спёртый. — Не один, — Минхо сделал шаг следом. — Один, — Феликс остановился и обернулся, и в его взгляде было столько благодарности и твёрдости одновременно, что Минхо отступил. — Мне нужно побыть одному. Пожалуйста. Он вышел в коридор и направился в сад, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом, но с каждым шагом становится легче. Воздух окутал его, когда он ступил на дорожку, и Феликс сделал глубокий вдох, чувствуя, как тошнота отступает, как проясняется в голове, как возвращается способность думать. Сад встретил его тишиной. Поздние розы уже отцвели, и только редкие бутоны ещё держались на кустах, напоминая о недавнем великолепии. Феликс шёл по дорожке, вдыхая запах влажной земли и увядающих листьев, и думал о том, как много изменилось за эти дни. Он свернул к беседке, где несколько дней назад слышал сплетни о себе, и замер. Король Бан стоял у входа, прислонившись плечом к колонне, и смотрел куда-то вдаль, на запад, где за стенами дворца простиралась пустыня, а за ней — его королевство. В его позе было что-то такое, от чего у Феликса сжалось сердце. Одиночество. Такое же, какое он носил в себе год назад. Король услышал шаги и обернулся. Его лицо, обычно спокойное и приветливое, было напряжённым, и в глазах застыла тень. — Ваше Высочество, — он склонил голову, и в его голосе не было обычной теплоты. — Я не ожидал вас здесь увидеть. — Я тоже, — Феликс подошёл ближе, чувствуя, что разговор этот не случаен, хотя они оба делают вид, что это просто прогулка. — Дворец шумит. Я хотел тишины. — И нашли меня, — Чан усмехнулся, но в этой усмешке было мало веселья. — Простите. Я тоже искал тишины. Не ожидал, что она будет занята. — Ничего, — Феликс прислонился к другой колонне, глядя на короля. — Мы можем поделить. Они молчали, и тишина между ними была не тяжёлой, а скорее задумчивой. Где-то вдалеке слышались голоса слуг, где-то звенела посуда, но здесь, в беседке, время текло медленно, позволяя думать. — Я хотел извиниться, — глухо произнес альфа наконец. — Лично. Перед вами. Феликс посмотрел на него, и в его глазах не было удивления. — Вы уже наказали Хёнсока, — сказал он. — Этого достаточно. — Нет, — король покачал головой, и его лицо стало жёстче. — Я наказал его, потому что он нарушил закон. Но я должен извиниться за то, что вообще допустил его присутствие здесь. Что не заметил, к чему он стремится. Что позволил ему причинить вам боль. — Это не ваша вина, — тихо сказал Феликс. — Это моя ответственность, — возразил Чан. — Я привёз его сюда. Я должен был следить за тем, что он делает. И я не уследил. Он повернулся к Феликсу, и в его глазах была боль — не та, которую причиняют чужие слова, а другая, глубокая. — Мне стыдно, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Стыдно, что человек из моей страны посмел так говорить с императорским супругом. Стыдно, что вы страдали из-за него. Стыдно, что я не увидел этого раньше. Феликс смотрел на короля, чувствуя, как внутри тает последняя тень обиды. Не на Хёнсока — на того, кто мог бы остановить его раньше. Но сейчас, глядя в эти честные, страдающие глаза, он понимал, что король и сам несёт груз, о котором никто не знает. — Вы не должны стыдиться, — сказал он, и его голос был мягким. — Вы не можете контролировать каждого. Особенно тех, кто не хочет, чтобы его контролировали. — Но я мог бы… — Вы сделали всё, что могли, — перебил Феликс, и в его голосе появилась твёрдость. — Вы наказали виновного. Вы принесли извинения. Этого достаточно. Чан молчал, и его лицо постепенно разглаживалось. — Вы удивительный, — сказал он наконец, и в его голосе снова появилась теплота, которую Феликс помнил с первого дня. — Ваш муж — счастливейший человек в этом мире. — Я знаю, — Феликс улыбнулся, и в этой улыбке не было кокетства, только светлая, спокойная уверенность. Они помолчали, и Феликс вдруг подумал о Чонине. О том, как тот стоял у окна на балу, глядя на чужие звёзды. О том, как он защищал его в саду, бросаясь на соотечественников с гневом, которому позавидовал бы любой воин. О том, как он смеялся на стрельбище, с луком в руках, свободный и настоящий. — Среди ваших подданных, — сказал он, глядя в сторону, где за деревьями виднелись башни дворца, — Есть те, кем можно гордиться. Чан посмотрел на него с интересом. — Вы имеете в виду Чонина? Феликс не ответил сразу. Он смотрел на закатное небо, окрашенное в розовые и золотые тона, и думал о том, как трудно иногда бывает сказать то, что действительно важно. — Он замечательный, — сказал он наконец. — Сильный, честный, верный. Он заслуживает счастья. Король молчал. Его лицо было непроницаемым, но Феликс заметил, как дрогнули пальцы короля, сжимающие край колонны. — Да, — сказал альфа тихо, и в его голосе послышалось что-то, от чего Феликс замер. — Он замечательный. Это было сказано просто. Без пафоса, без объяснений. Но в этом «замечательный» было столько всего, что Феликс вдруг понял — он не ошибся. Не ошибся в Чонине. Не ошибся в том, что видел в их взглядах. Не ошибся в том, что чувствовал, когда они стояли у окна на балу, глядя на звёзды. Чан смотрел на запад, туда, где за пустыней ждало его королевство, и его профиль в свете заходящего солнца казался вырезанным из камня. Но Феликс видел другое. Видел, как расслабляются плечи короля, когда он говорит о Чонине. Как теплеет голос. Как в глазах загорается что-то, что он так старательно прятал. — У него есть шанс? — спросил Феликс, и его голос был тихим, чтобы не спугнуть это хрупкое, робкое признание. Чан повернулся к нему, и в его глазах было столько боли и надежды, сколько Феликс носил в себе год назад. — Я не знаю, — сказал король, и его голос дрогнул. — Он… он заслуживает лучшего, чем я. Чем моё королевство. Чем эта жизнь, полная интриг и опасностей. — Он заслуживает того, кого любит, — твёрдо сказал Феликс. — А вы… вы заслуживаете того, чтобы быть счастливым. Не как король. Как человек. Чан смотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде была благодарность. — Вы даёте мне надежду, — сказал он тихо. — Хотя я не уверен, что заслуживаю её. — Все заслуживают надежды, — ответил Феликс, и в его голосе была улыбка. — Я узнал это на собственном опыте. Они стояли так, глядя на закат, и где-то вдалеке уже зажигались огни, готовясь к вечернему балу. Где-то Чонин, наверное, надевал свой лучший наряд, не зная, что о нём говорят. Не зная, что у него есть шанс. — Ваше Высочество, — тихо сказал Чан. — Спасибо. — За что? — За то, что верите в него. В меня. В нас. — он помолчал, и его губы тронула слабая улыбка. — За то, что даёте нам шанс. Феликс посмотрел на короля, и в его глазах было тепло. — Берегите его, — сказал он. — Он того стоит. — Я знаю, — ответил Чан, и в его голосе было обещание. — Я знаю. Они разошлись, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, и тени стали длинными. Феликс шёл к дворцу, чувствуя, как внутри разливается что-то светлое, лёгкое. Сегодня вечером он увидит Чонина. Сегодня вечером он увидит, как тот танцует. Сегодня вечером, может быть, случится чудо. — Ты выглядишь счастливым, — раздался голос Минхо, когда Феликс вошёл в покои. — Я просто хорошо погулял, — ответил он, улыбаясь. Минхо посмотрел на него, и в его глазах было подозрение, смешанное с облегчением. — Ты бледный, но улыбаешься. Это прогресс. — Это надежда, — поправил Феликс, подходя к манекену, где висел его вечерний наряд. — Сегодня будет хороший вечер. Я чувствую. Он провёл пальцами по синему шёлку, по серебряной вышивке, по сапфирам, которые Минхо называл «цветом его глаз». И улыбнулся. Сегодня он будет красивым. Сегодня он будет счастливым. Сегодня он подарит Чонину надежду — ту самую, которую когда-то подарил ему Хёнджин.

☀️☀️☀️

К началу бала Феликс выглядел поистине великолепно. Он стоял перед высоким зеркалом в своих покоях, и отражение, смотревшее на него из серебристой глубины, казалось незнакомым — прекрасным, недосягаемым, словно сошедшим со старинной фрески, где северные принцы предстают перед богами. Глубокий синий цвет его наряда напоминал о ночном небе над Нордландом — том самом, которое он описывал Хёнджину долгими южными вечерами. Широкие рукава топа, расшитые серебряными нитями, струились при каждом движении, создавая иллюзию крыльев, а шаровары из тяжёлого шёлка мягко облегали бёдра, открывая изящные щиколотки в серебряных сандалиях. Сапфиры, вплетённые в вышивку, ловили свет свечей и переливались всеми оттенками синего — от бледного, почти прозрачного, до глубокого, почти чёрного. Такие же камни украшали диадему из белого золота, которую надели на него сегодня вечером. Волосы омеги были уложены в сложную причёску — локоны, переплетённые с тонкими серебряными нитями, спадали на плечи, открывая изящную линию шеи и плеч. Слуги, помогавшие ему готовиться, отошли на несколько шагов, окинули принца взглядом и кивнули с таким видом, словно только что закончили последний мазок на картине великого мастера. — Вы готовы, — сказал один из них, и это был не вопрос. — Готов, — ответил Феликс, и в его голосе не было сомнений. Хёнджин ждал у двери. Император был в своём неизменном красном мундире, который он носил на официальных приёмах, когда нужно было напомнить всем, кто здесь правит. Но сегодня красный казался другим — не властным, не угрожающим, а праздничным, торжественным. Золотые эполеты, чёрные отвороты, идеально вычищенные сапоги — всё было безупречно. Когда Феликс вышел из спальни, Хёнджин замер. Он смотрел на мужа так, словно видел его впервые, и в его взгляде было то выражение, которое появлялось только здесь, только для него — восхищение, смешанное с чем-то более глубоким. Тем, что не имело названия. — Ты… — начал император и замолчал, не находя слов. — Я красивый, — подсказал Феликс, и его губы тронула усмешка. — Ужасно красивый, — выдохнул Хёнджин, и в этих словах было столько любви, сколько не вместилось бы в самую толстую книгу. Он подошёл, взял его за руку, и его пальцы сжались вокруг пальцев Феликса — крепко, надёжно, навсегда. — Нам пора, — сказал император, но взгляд его не отрывался от лица мужа. — Нам пора, — согласился Феликс, чувствуя, как внутри разливается тепло. Они вышли в коридор, и свет свечей, отражаясь от сапфиров в диадеме, рассыпался по стенам тысячами синих искр. Где-то вдалеке уже слышалась музыка, где-то звенели бокалы и смеялись гости, но здесь, в этом коридоре, время текло медленно, позволяя им просто идти рядом. На лестнице они встретили Минхо и Джисона. Минхо был в тёмно-зелёном цвете, который напоминал о лесах Нордланда, где они с Феликсом учились стрелять из лука и метать ножи. Его наряд был строже, чем у Феликса, но не менее изящен — серебряная вышивка на воротнике и манжетах, тонкий пояс, подчёркивающий талию, и волосы, уложенные в аккуратную причёску, открывающую лицо. Он выглядел так, как и подобает главному придворному императорского супруга — безупречно, сдержанно, с той особенной грацией, которая делала его неузнаваемым для тех, кто видел его только в тени Феликса. Джисон рядом с ним был в парадной форме главнокомандующего — тёмно-синий мундир с золотыми нашивками, высокие сапоги, меч на поясе. Но его взгляд, когда он смотрел на Минхо, был мягче, чем позволял протокол, и Феликс заметил это, и улыбнулся. — Выглядите отлично, — сказал он, подходя к другу. — Вы тоже, — ответил Минхо, и в его глазах мелькнула та редкая, тёплая улыбка, которую он берег только для самых светлых моментов. — Идём, — сказал Хёнджин, и они двинулись дальше — двое альф в красном и синем, двое омег в синем и зелёном, и в их шагах было что-то торжественное. Они шли не просто на бал. Они шли показать, что они вместе. Что они едины. Что их не сломить. Тронный зал встретил их морем света. Тысячи свечей отражались в полированном мраморе, превращая пол в зеркальную гладь, по которой скользили тени танцующих. Воздух был наполнен запахами цветов, духов и того особенного, праздничного волнения, которое бывает только в последний вечер перед расставанием. Гости расступились, когда императорская чета вошла в зал, и все взгляды обратились к ним. Феликс шёл рядом с Хёнджином, чувствуя, как синий шёлк струится при каждом шаге, как сапфиры в диадеме ловят свет, как серебряные нити в волосах отбрасывают блики на его лицо. Он знал, как выглядит. Знал, что все смотрят. Знал, что о нём говорят. И ему было всё равно, потому что рядом шёл Хёнджин, и его рука лежала на пояснице Феликса — уверенно, собственнически, не оставляя сомнений в том, кто является императорским супругом и чьё место — по правую руку от трона. Бал начался с танца. Оркестр заиграл медленную, тягучую мелодию, и Хёнджин, не спрашивая разрешения, не следуя протоколу, протянул Феликсу руку. Они вышли в центр зала, и мир вокруг сузился до музыки, до тепла рук мужа, до его запаха, до его глаз, которые смотрели только на него. — Ты сегодня самый красивый, — сказал император, и его голос был тихим, чтобы слышал только Феликс. — Я единственный, — ответил Феликс, и в его голосе была улыбка. Они танцевали, и зал кружился вокруг них, и свечи отражались в мраморном полу, создавая иллюзию, что они парят над звёздами. Феликс чувствовал, как синий шёлк развевается при каждом движении, как сапфиры переливаются в свете свечей, как сердце бьётся в такт музыке. За пару часов Феликс успел многое. Он успел поесть, сидя за императорским столом, и почувствовать, как силы возвращаются, как отступает слабость, которая мучила его весь день. Он успел поговорить с Чонином, который был в кремовом костюме. — Вы сегодня прекрасны, — сказал Чонин, и в его голосе было восхищение, лишённое зависти. — Ты тоже, — ответил Феликс, и это было правдой. Чонин в кремовом казался воплощением чего-то светлого, чистого, почти неземного. — Я говорил сегодня с твоим королём. Чонин замер, и его щёки покрылись лёгким румянцем. — Говорили? — Говорил, — Феликс улыбнулся, наклоняясь ближе. — О вас. — О… о нас? — голос Чонина дрогнул, и в его глазах появилась та самая робкая надежда, которую Феликс носил в себе год назад. — Он сказал, что вы замечательный, — тихо сказал Феликс. — И что вы заслуживаете счастья. Чонин смотрел на него, и его глаза стали влажными. — Он… он правда это сказал? — Правда, — Феликс коснулся его руки, легонько, успокаивающе. — Не теряйте надежды. Всё может случиться. Чонин кивнул, и в его глазах зажглось что-то светлое. Он посмотрел в сторону, где король Бан разговаривал с Хёнджином, и в его взгляде было столько любви, что у Феликса перехватило дыхание. — Спасибо, — прошептал Чонин. — Не за что, — ответил Феликс, и это была правда. Он успел снова потанцевать — с Хёнджином, с Минхо, когда Джисон украл императора на минуту, и с Чонином, который танцевал легко, свободно, как ветер над фьордами. Он успел посмеяться, глядя, как Джисон пытается уговорить Минхо на ещё один танец, и как Минхо сдаётся, пряча улыбку. Он успел почувствовать, что этот вечер — лучший за долгое время. Но ближе к позднему вечеру что-то изменилось. Сначала это была лёгкая слабость, которую Феликс списал на усталость. Потом — тянущая боль внизу живота, знакомая и незнакомая одновременно. Потом — темнота, которая начала закрадываться на края зрения, сужая мир до маленького, дрожащего круга. — Ваше высочество? — голос Чонина, который стоял рядом, показался далёким, глухим. — Всё хорошо, — попытался сказать Феликс, но слова не слушались. — Я просто… Он не договорил. Мир качнулся, сапфиры в диадеме сверкнули в последний раз, и темнота накрыла его — тёплая, мягкая, убаюкивающая. Последнее, что он почувствовал, — сильные руки, подхватившие его, и запах миндаля, ставший вдруг острее, тревожнее. — Феликс? Феликс! — голос Хёнджина был где-то рядом, но Феликс уже не мог ответить. Он проваливался в темноту, и последняя мысль, пронесшаяся в его голове, была о том, что сегодня был хороший день. Самый хороший. А над залом пронесся испуганный шепот, и свечи, казалось, дрогнули, и музыка замолкла, и все взгляды обратились к императорской чете, где главнокомандующий уже звал лекаря, а Минхо, бледный, как полотно, сжимал руку друга, и император, самый могущественный человек в этом мире, смотрел на своего мужа с таким ужасом, какого никто не видел на его лице никогда. Но Феликс не видел этого. Он был в темноте, и в этой темноте не было страха. Только покой и запах миндаля, который следовал за ним даже в забытье.

☀️☀️☀️

Первое, что почувствовал Феликс, — луч света, бьющий прямо в глаз. Он был ярким, настойчивым, не терпящим возражений, и омега поморщился, пытаясь увернуться от него, спрятаться, снова провалиться в ту тёплую, убаюкивающую темноту, где не было боли, не было страха, не было ничего, кроме покоя. Но свет не отступал. Феликс открыл глаза. Мир поплыл, размытый, нечёткий, и потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, где он. Потолок знакомый, расписанный сценами из древних мифов. Свет свечей, мерцающий на стенах. Запах лаванды и мяты, которыми пользовался лекарь, когда приходил во дворец. Он лежал в своей постели. Кто-то переодел его в лёгкую сорочку, снял диадему, распустил волосы, и они рассыпались по подушке, влажные, спутанные. Он чувствовал слабость — такую, что даже повернуть голову казалось подвигом. Но он повернул. Хёнджин сидел на краю кровати, и его лицо было бледным, осунувшимся, словно он не спал несколько дней. В глазах императора, всегда таких спокойных, всегда таких властных, стояло что-то, чего Феликс не видел никогда. Страх. — Ты очнулся, — сказал Хёнджин, и его голос был хриплым, сломанным. — Я… — начал Феликс, но горло пересохло, и слова застряли где-то в груди. Чуть дальше, у двери, стояли Минхо и Джисон. Минхо был бледен, как полотно, и его руки сжимали край собственной рубашки так сильно, что побелели костяшки. Джисон обнимал его за плечи, и его лицо было серьёзным, напряжённым, но в глазах читалось облегчение. Рядом с ними, ближе к кровати, стоял лекарь — старый, мудрый, с седой бородой и усталыми глазами, которые смотрели на Феликса с укоризной и сочувствием. Они все заметили, что он пришёл в себя, одновременно. Минхо шагнул вперёд, но Джисон удержал его, покачав головой. Хёнджин не отрывал взгляда от лица Феликса. — Ваше Высочество, — голос лекаря был ровным, но в нём чувствовалась нотка, которая появляется, когда врач хочет сказать что-то важное и неприятное. — Вы поступили очень глупо. Феликс моргнул, пытаясь осмыслить слова. — Что? — Вы столько дней отказывались от похода ко мне, — продолжал лекарь, и его голос стал твёрже. — Вы скрывали своё состояние, вы переносили нагрузки, вы… — он замолчал, делая глубокий вдох, словно пытался успокоиться. — Ещё немного, и вы бы запросто потеряли ребёнка, которого носите под сердцем. Феликс замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, невероятные. Он смотрел на лекаря, не понимая, не веря, отказываясь принимать то, что слышит. — Ребёнка? — его голос был слабым, едва слышным. — Но… это невозможно. Три недели назад вы сами сказали… вы сказали, что я не беременен. — У нас иногда случаются ошибки, — лекарь покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде сожаления. — Особенно на ранних сроках. Особенно когда пациент не сообщает о своих симптомах. Но теперь, спустя четыре недели после окончания течки, это не может быть ошибкой. Четыре недели. Феликс лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как мир вокруг него рушится и собирается заново. Четыре недели. Всё это время он думал, что бесполезен. Всё это время он мучился, переживал, ревновал, боялся. А внутри него уже росла жизнь. Его жизнь. Их жизнь. — Ваше Высочество, — голос лекаря снова прорвался сквозь пелену, — Вам нужно отдыхать. Полный покой. Никаких нагрузок, никаких волнений. Я приготовлю отвар, который нужно будет пить два раза в день. И никаких балов, никаких охот, никаких… — Оставьте нас, — голос Хёнджина был тихим, но в нём чувствовалась сталь. Лекарь поклонился и вышел. Джисон, понимающе кивнув, увлёк за собой Минхо, который всё ещё смотрел на Феликса с выражением, в котором смешались облегчение, гнев и любовь. Дверь закрылась, и они остались вдвоём. Хёнджин не двигался. Он сидел на краю кровати, глядя на Феликса, и в его глазах была такая буря, что омега не могла отвести взгляда. — Ты напугал всех до смерти, — сказал император, и его голос дрогнул. — Я… я думал, что потерял тебя. — Хёнджин… — Лекарь сказал, — перебил он, и его голос стал твёрже, — Что у тебя такая реакция организма из-за стресса. Из-за всего этого стресса. Из-за переживаний, из-за недосыпа, из-за того, что ты не ел, из-за того, что ты мучил себя. Феликс молчал, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ты знаешь, — Хёнджин наклонился ближе, и его рука легла на щёку Феликса, тёплая, дрожащая, — Я помню своё обещание о Серебряной Бухте в конце лета. Я обещал тебе розовые закаты. — Я помню, — прошептал Феликс. — Мы поедем раньше, — сказал император. — Через неделю, как только ты окрепнешь. Я хочу, чтобы ты отдыхал. Чтобы ты набрался сил. Чтобы ты был в безопасности. — Хёнджин… — Я не могу потерять тебя, — его голос сорвался, и Феликс увидел, как по щеке императора скатилась слеза. Первая слеза, которую он видел на лице этого человека. — Я не могу потерять вас. Феликс смотрел на него, и вдруг всё, что было внутри, прорвалось наружу. Слёзы хлынули из глаз, и он плакал от облегчения, от радости, от боли, от всего, что копилось в нём эти долгие, тяжёлые дни. Он плакал от того, что всё это время, когда он думал, что бесполезен, когда мучился, когда боялся, когда ненавидел себя за то, что не может дать мужу наследника, — внутри него уже росла жизнь. — Я не знал, — выдохнул он, и слова перемешались со слезами. — Я не знал, Хёнджин. Я думал… я думал, что я бесполезен. Что я не могу. Что я… — Тш-ш-ш, — Хёнджин притянул его к себе, осторожно, боясь сделать больно, и его руки обняли Феликса так крепко, как только возможно, и так нежно, как только можно. — Ты никогда не был бесполезен. Ты — моя жизнь. Ты — моё всё. — Я носил его всё это время, — Феликс уткнулся лицом в плечо мужа, чувствуя, как запах миндаля окутывает его, успокаивает, возвращает к жизни. — Когда я плакал в саду, когда я сбежал в лес, когда я ревновал, когда я боялся — он уже был там. Внутри меня. — Был, — Хёнджин целовал его в макушку, в висок, в щёки, стирая слёзы. — И он никуда не денется. Потому что ты сильный. Потому что ты выдержал. — Я мог его потерять, — прошептал Феликс, и его тело содрогнулось от новой волны рыданий. — Я мог его потерять из-за того, что был дураком. Из-за того, что боялся. Из-за того, что не пошёл к лекарю. — Но не потерял, — голос Хёнджина был твёрдым, хотя сам он дрожал. — Ты не потерял его. Он здесь. И ты здесь. И всё будет хорошо. Феликс поднял голову, глядя на мужа заплаканными глазами. В его взгляде было столько всего, что не умещалось в слова. Страх. Облегчение. Радость. И огромная, бесконечная любовь. — Ребёнок, — прошептал он, и его рука легла на живот, туда, где, как сказал лекарь, уже росла новая жизнь. — У нас будет ребёнок. — Будет, — Хёнджин накрыл его руку своей, и их пальцы переплелись. — У нас будет ребёнок. И он будет самым красивым, самым сильным, самым… — Самым упрямым, — улыбнулся Феликс сквозь слёзы. — Как я. — Самым любимым, — поправил Хёнджин, и в его голосе была такая нежность, что у Феликса снова перехватило дыхание. — Как ты. Они сидели так, обнявшись, и за окном уже занимался рассвет, разгоняя тьму, которая держала их в плену эти долгие, страшные часы. Где-то в коридорах дворца уже начинался новый день, где-то эребийская делегация готовилась к отъезду, где-то Чонин, наверное, надеялся на чудо. Но здесь, в этой комнате, был только они двое. И тот, кто спал под сердцем Феликса, ещё не зная, в какой любви ему предстоит расти. — Хёнджин, — тихо позвал Феликс, чувствуя, как сон снова накрывает его тёплой волной. — Ммм? — Я так рад, — прошептал он, и в его голосе было всё — боль и счастье, страх и надежда, прошлое и будущее. — Я так рад, что ошибся. — Я тоже, — ответил император, и его руки обняли крепче, защищая от всего мира. — Я тоже. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как проваливается в сон, но перед тем, как темнота накрыла его, он успел подумать о том, что завтра будет новый день. Завтра он проснётся и начнёт новую жизнь. Жизнь, в которой он не один. Жизнь, в которой есть надежда. Жизнь, в которой есть будущее. А Хёнджин сидел, обнимая спящего мужа, и смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь шторы, и думал о том, что этот человек — самое ценное, что есть в его жизни. И что он сделает всё, чтобы этот свет никогда не погас.

☀️☀️☀️

Год спустя. Феликс перевёл взгляд с трёхмесячного Минджуна, который гулил в кроватке, раскинув пухлые ручки и разглядывая подвешенные над ним деревянные фигурки оленей, на открывшуюся дверь. Минхо проскользнул в покои так тихо, как только мог, но Феликс уже привык к его визитам — шуршание шелка, осторожное дыхание, почти неслышный скрип половицы, который выдавал друга с точностью колокола. — Опять сбежал? — спросил Феликс, даже не оборачиваясь. Минхо опустился на диван напротив, и его огромный живот — на седьмом месяце он уже был похож на маленькую крепость, которую невозможно было скрыть под самыми свободными нарядами, — упёрся в подлокотник. Он выглядел так, будто пробежал марафон: волосы растрёпаны, на щеках лихорадочный румянец, дыхание сбивчивое, но глаза сияли тем самым озорным огнём, который Феликс помнил с детства. — Он приставил ко мне трёх лекарей, — пожаловался Минхо, и его голос был полон возмущения. — Трёх, Феликс! Я не могу сделать шагу, чтобы кто-то из них не возник за спиной с причитаниями: «Ваше сиятельство, вам нельзя так быстро ходить», «Ваше сиятельство, вам нужно лежать», «Ваше сиятельство, вы должны есть за двоих»... — Они правы, — спокойно заметил Феликс, и в его голосе послышалась та нотка, которую он перенял у Хёнджина за два года брака. — Ты на седьмом месяце, Минхо. — Я на седьмом месяце, а не при смерти! — Минхо откинулся на спинку дивана, пытаясь устроиться поудобнее, но живот неумолимо напоминал о себе. — Джисон сходит с ума. Он уже запретил мне выходить на прогулки без сопровождения, а на прошлой неделе велел убрать из наших покоев все острые углы. Представляешь? Острые углы! Феликс не выдержал и рассмеялся. Он представил главнокомандующего Южной империи, который собственноручно обматывает тканью углы столов и шкафов, и смех вырвался из него — звонкий, свободный, такой, каким он стал за последний год. — Он тебя любит, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Он меня душит, — парировал Минхо, но в его голосе не было злости. Только ворчливая нежность, которую он позволял себе только здесь, в покоях Феликса, подальше от чужих глаз. В кроватке Минджун загулил громче, требуя внимания. Минхо тут же забыл о своих обидах и потянулся к малышу с выражением, которое появлялось на его лице только при виде сына Феликса. — Иди сюда, маленький, — проворковал он, и его голос стал мягким, почти мурлыкающим. — Иди к своему любимому Минхо. Феликс поднял сына из кроватки и передал Минхо, наблюдая, как друг укладывает малыша на своём огромном животе. Феликс смотрел на своего сына и лучшего друга и думал о том, что год назад ещё и мечтать о таком не мог. Минджун, маленький, пухлый, с едва пробивающимися светлыми волосиками, похожими на одуванчик, лежал на огромном животе Минхо и тянул ручки к его лицу, требуя поцелуев. Минхо, обычно сдержанный, почти суровый с посторонними, сейчас был неузнаваем — он ловил каждое движение малыша, целовал крошечные ладошки, ворковал, как наседка над цыплёнком, и на его лице сияла улыбка, которую Феликс видел только в самые светлые моменты. Год назад он не мог себе представить, что такое возможно. Год назад всё было иначе. Он помнил тот день, когда пришёл в себя после обморока на балу, помнил лицо Хёнджина — бледное, осунувшееся, с глазами, в которых застыл такой страх, что у самого Феликса сердце разрывалось на части. Помнил, как лекарь говорил о ребёнке, которого он чуть не потерял, и как его руки дрожали, когда он прижимал их к животу, где уже росла новая жизнь. А потом была суета прощального утра. Делегация Эребии должна была уезжать, а Феликс лежал в постели, и лекари запрещали ему вставать, и Минхо смотрел на него с таким выражением, в котором смешались облегчение и ужас, а Хёнджин сидел рядом и не отпускал его руки. — Я хочу попрощаться с ними, — сказал тогда Феликс. — Нет, — ответил император, и его голос был твёрд, как скала. — Лекарь сказал… — Я знаю, что сказал лекарь, — перебил Феликс, и его пальцы сжали руку мужа. — Я не буду бегать. Я не буду танцевать. Я просто постою у окна. Или выйду на балкон. Но я хочу увидеть их. Хочу попрощаться с Чонином. Хёнджин смотрел на него долгим взглядом, и в его глазах боролись желание защитить и желание дать то, что просит любимый человек. — Балкон, — сказал он наконец, и это был не вопрос. — Ты выйдешь на балкон. И только когда я скажу, что можно. — Хорошо, — согласился Феликс, и в его голосе была улыбка. Он помнил, как Минхо и Джисон помогли ему подняться, как надели на него тёплую накидку, как вынесли кресло на балкон, чтобы он мог сидеть. Помнил, как Хёнджин стоял рядом, готовый в любой момент подхватить, если ноги откажут. А внизу, на площади перед дворцом, уже строилась делегация. Кареты, воины, слуги — и среди них Чонин, который смотрел вверх, на балкон, словно знал, что Феликс там будет. — Мы должны были уехать сегодня утром, — крикнул Чонин, когда их взгляды встретились, и его голос звенел. — Но я просил подождать. Знал, что вы выйдете. — Ты глупый, — ответил Феликс, и его голос дрожал. — Я знаю, — Чонин улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что у Феликса перехватило дыхание. — Берегите себя. Слышите? Берегите себя и малыша. — Обещаю, — сказал Феликс, и это было обещание, которое он давал не только Чонину, но и себе, и Хёнджину, и тому, кто рос у него под сердцем. Чонин кивнул, и в его глазах блеснули слёзы. Рядом с ним стоял король, и его лицо было серьёзным, но в глазах читалось что-то — надежда? Решимость? Феликс не знал тогда, но потом, через несколько месяцев, до него дошли слухи: король Эребии отложил все брачные переговоры, сославшись на неотложные дела в королевстве. И Чонин остался при дворе. Никто не знал, что это значит, но Феликс догадывался. — Я напишу вам, — крикнул Чонин, когда кареты тронулись. — Обязательно напишу! — Я буду ждать! — ответил Феликс, и его голос сорвался, но он не плакал. Он улыбался. Потом была Серебряная Бухта. Хёнджин сдержал слово — он отвёз Феликса в домик на берегу моря уже через неделю, как только лекари разрешили дорогу. Домик стоял на скале, прямо над водой, и волны разбивались о камни внизу, и ветер пах солью и свободой, и закаты были розовыми — такими, какими Феликс представлял их когда-то в своих мечтах. Они провели там три месяца. Три месяца покоя, тишины, морского воздуха и счастья, такого простого и такого огромного, что иногда у Феликса перехватывало дыхание. Хёнджин выполнял все его прихоти — приносил фрукты, которые хотелось в три часа ночи, читал вслух книги, когда Феликсу было лень держать их в руках, растирал спину, когда болела поясница, и смотрел на него с таким выражением, в котором была вся любовь мира. — Ты не устал от меня? — спросил как-то Феликс, когда живот уже стал таким большим, что он не мог видеть собственных ног. — Я устал от лекарей, — ответил Хёнджин, и в его голосе была усмешка. — От тебя я не устану никогда. А в апреле, когда в Меридионе уже цвели сады, Феликс родил. Это было долго и трудно, и Хёнджин, который ждал в соседней комнате, потом признался, что за эти часы состарился на десять лет. Но когда лекарь вышел и сказал: «Здоровый, сильный, альфа», — император забыл обо всём. Он ворвался в комнату, упал на колени перед кроватью, где лежал обессиленный, но счастливый Феликс, и поцеловал его руки, его лицо, его живот, ставший вдруг плоским. — Ты герой, — сказал он, и его голос дрожал. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. — Покажи мне его, — попросил Феликс, и ему принесли свёрток, из которого выглядывало красное, сморщенное личико с огромными глазами — тёмными, как у Хёнджина. — Минджун, — прошептал Феликс, касаясь пальцем крошечной щеки. — Здравствуй, мой мальчик. Минджун — в честь деда Феликса, великого воина Севера, и когда малыш открыл глаза и посмотрел на родителей, Феликс понял, что имя подобрано идеально. И сейчас, глядя на сына, который мирно сопел на руках Минхо, разметав крошечные пальчики, Феликс понимал, что счастлив, как никогда раньше. Это было не то горячечное, обжигающее счастье первых месяцев, когда он каждое утро просыпался и не верил, что всё это правда — муж, ребёнок, дом. И не то спокойное, размеренное счастье, которое пришло, когда Минджун впервые улыбнулся ему, беззубой, младенческой улыбкой, от которой у Феликса остановилось сердце. Это было что-то другое. То, что не нужно доказывать, не нужно бояться потерять. То, что просто есть. Он сидел на диване, наблюдая, как сын мирно засыпал на руках Минхо. Омега сидел рядом, откинувшись на спинку дивана, его огромный живот вздымался в такт дыханию, и на его лице было то выражение, которое Феликс видел только здесь, в этих покоях — спокойное, умиротворённое, почти счастливое. — Ты сегодня не убегаешь? — спросил Феликс, и в его голосе была усмешка. — Убегаю, — ответил Минхо, и его губы тронула ленивая улыбка. — Просто взял паузу. Джисон, наверное, уже обыскал полдворца. — Он обыскивает полдворца каждый раз, когда ты исчезаешь, — заметил Феликс. — И каждый раз находит тебя здесь. — Потому что здесь его хватает ума искать в первую очередь, — Минхо потянулся, и его живот при этом движении напомнил о себе, заставив омегу охнуть. — Но он каждый раз делает вид, что не знает. Даёт мне… почувствовать себя свободным. — Он тебя любит, — тихо сказал Феликс, и в его голосе не было шутки. — Знаю, — ответил Минхо, и в его голосе было столько тепла, сколько Феликс слышал только тогда, когда друг говорил о Джисоне. — Потому и пользуюсь. Они сидели так ещё некоторое время, и солнце медленно ползло по полу, и Минджун спал на руках, и где-то в саду пели птицы, и жизнь казалась такой простой, такой правильной, такой своей. Дверь открылась без стука — так, как умел только один человек во всём дворце. Хёнджин вошёл в покои, и его взгляд сразу нашёл Феликса, потом скользнул к Минхо, и на его лице появилось выражение, которое Феликс называл «я всё знаю, но делаю вид, что удивлён». — Джисон обыскался тебя, — сказал он, обращаясь к Минхо, и в его голосе была усмешка. — Он уже послал гонцов в северный сад, в библиотеку и даже на кухню. Я сказал ему, что ты, наверное, здесь, но он не поверил. — Потому что он даёт мне свободу, — Минхо поднялся с дивана, и это движение далось ему с трудом — живот уже был таким большим, что каждый подъём требовал усилий. — Если бы он поверил, что я здесь, он бы пришёл сюда сразу. А так… у меня есть ещё полчаса свободы. Минхо передал Минджуна Хёнджину, и император принял сына с той естественностью, которая приходила только с практикой. Малыш запыхтел, и Хёнджин привычным движением покачал сына. Два года назад он боялся даже смотреть на чужих детей. Теперь он мог укачать собственного сына за несколько минут, и его большие, сильные руки, привыкшие держать меч и подписывать указы, держали это крошечное тельце так бережно, словно оно было самым ценным сокровищем в мире. — Спи, маленький, — сказал Минхо, глядя на них, и в его голосе была улыбка. — Минхо скоро вернётся. — Если Джисон тебя не запрет, — ответил Хёнджин, и его губы тронула та редкая, тёплая улыбка, которую он позволял себе только среди самых близких. Минхо направился к двери, и его шаги были тяжёлыми, но уверенными. У самого выхода он обернулся, и его взгляд скользнул по Феликсу, по Хёнджину, по Минджуну, который уже снова спал на руках у отца. — Удачи, — сказал Феликс, и в его голосе смешались смех и сочувствие. — Мне она понадобится, — ответил Минхо и вышел, оставляя за собой тишину. Феликс рассмеялся. — Он прав, — сказал он, глядя на мужа. — Джисон, наверное, уже сходит с ума. — Джисон сходит с ума каждый раз, когда Минхо выходит из покоев, — ответил Хёнджин, и в его голосе была усмешка. — Это уже вошло в традицию. Они остались одни, и в комнате было тихо, только ровное дыхание Минджуна нарушало покой. Хёнджин смотрел на сына, и его лицо было мягким, — таким, каким Феликс видел его только здесь, только в эти редкие, драгоценные мгновения. — Он спит, — сказал император, и в его голосе было удивление, которое не исчезало даже спустя три месяца. — Он всегда так быстро засыпает у меня на руках. — Потому что он чувствует тебя, — ответил Феликс, подходя ближе. — Твой запах, тепло. Он знает, что в безопасности. Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах было столько благодарности, сколько не умещалось в слова. — Я кладу его, — сказал он и осторожно, почти не дыша, перенёс Минджуна в кроватку. Малыш, оказавшись на привычном месте, заворочался, открыл глаза на мгновение — тёмные, огромные, с тем самым выражением, которое Феликс видел в зеркале каждое утро, — и снова закрыл их, проваливаясь в сон. Хёнджин поправил одеяльце, коснулся пальцем крошечной щеки и отступил, не в силах оторвать взгляд. — Идём, — сказал Феликс, беря его за руку. — Пусть спит. Они вышли на балкон, и вечерний воздух окутал их прохладой и запахом цветущего сада. Солнце уже садилось, окрашивая небо в розовые и золотые тона — такие же, как в Серебряной Бухте, где они провели самые спокойные месяцы своей жизни. Хёнджин обнял Феликса за плечи, притягивая к себе, и они стояли так, глядя на закат, и время текло медленно, позволяя им просто дышать, просто быть. — Мне пришло приглашение, — сказал император, и его голос был тихим, чтобы не разбудить сына. Феликс поднял голову, глядя на мужа. — Из Эребии, — продолжал Хёнджин, и на его губах появилась улыбка. — На свадьбу короля и… Чонина. Феликс замер. Слова повисли в воздухе, и он смотрел на мужа, не веря, переспрашивая глазами, боясь, что ослышался. — Свадьба? — выдохнул он. — Они… наконец? — Наконец, — кивнул Хёнджин, и в его голосе была та тёплая нотка, которая появлялась, когда речь шла о чём-то светлом. — Король Бан отложил все брачные переговоры, сославшись на… неотложные дела. А потом, видимо, решил, что ждать больше не может. Феликс смотрел на него, и вдруг слёзы хлынули из глаз. Он вспомнил Чонина, стоящего у окна на балу, глядящего на чужие звёзды. Вспомнил его слёзы, его боль, его надежду, которую он так боялся показать. Вспомнил, как тот сказал: «Я люблю его с детства». И как Чан, король Эребии, смотрел на него с той же тоской, с той же болью. — Они заслужили, — прошептал он, и в его голосе было всё — радость за друга, облегчение от того, что любовь победила, и светлая, чистая благодарность за то, что этот мир иногда бывает справедлив. — Заслужили, — согласился Хёнджин, вытирая слёзы с его щёк. — И мы поедем. Все вместе. Ты, я и Минджун. Покажем эребийцам, как выглядит счастье. Феликс рассмеялся сквозь слёзы, и его смех был таким светлым, таким свободным, что Хёнджин не выдержал — притянул его ближе и поцеловал в макушку, в висок, в уголок губ. — Я так рад, — сказал Феликс, и его голос дрожал. — Я так рад за них. — Я знаю, — ответил император. — Я потому и сказал сразу. Знал, что ты обрадуешься. Они стояли так, глядя на закат, и где-то в комнате спал их сын, и где-то во дворце Минхо, наверное, уже сдался и позволил Джисону увести себя в покои, и где-то далеко, в Эребии, Чонин, наверное, смотрел на те же звёзды и не верил своему счастью. — Хёнджин, — тихо позвал Феликс, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом. — Ммм? — Ты помнишь, что сказал мне тогда, в храме? Когда пришёл за мной? — Помню, — ответил император, и его голос стал мягче. — Я сказал, что никогда тебя не оставлю. — И не оставил, — Феликс поднял голову, глядя в тёмные глаза мужа. — Ты дал мне дом. Ты дал мне семью. Ты дал мне всё. — Ты дал мне больше, — ответил Хёнджин, и в его голосе была та самая серьёзность, которая появлялась, когда он говорил о самом важном. — Ты дал мне себя. А это — больше, чем всё. Феликс прижался к нему, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с сердцем мужа, как запах миндаля смешивается с запахом зимней вишни, как где-то в комнате, в своей кроватке, спит их сын. — Мы напишем Чонину, — сказал он, и в его голосе была улыбка. — Сегодня же. Скажем, что приедем. Что мы рады. Что мы… — Что мы счастливы за них, — закончил Хёнджин, и его губы коснулись лба Феликса. — Что мы счастливы, — поправил Феликс, и это было правдой. Солнце село, и на небе зажглись первые звёзды. Где-то в саду пели ночные птицы, где-то во дворце зажигали свечи, готовясь к вечеру. А здесь, на балконе, стояли двое — император и его северный супруг, — и смотрели на звёзды, которые когда-то казались чужими, а теперь стали своими. Потому что дом — это не место. Дом — это люди, которых ты любишь. И Феликс, наконец, был дома.